Сегодня мы расположились в более светлой гостиной моих покоев. Общество виконтессы Рене д' Оверни было мне весьма приятно, мы старательно привыкали Анаис называть именно так, подчас делая замечания, что девушка не откликается сразу на своё истинное имя.
Она мило смущалась, а затем вновь склоняла голову к шляпке. Её привычные ручки ловко управлялись с ножницами и иголками.
Задачи стояли преогромные — нужно было, не повредив модные головные уборы из Франции, снять с них все лишние цветы и другие излишества в виде широких цветных лент и вуалей.
То же самое нужно было сделать с множеством новых нарядов, которые девушка привезла из салона. Мы готовили себе гардероб; и всё это действие напоминало наше творчество в Подмосковье. Хотя, конечно, что скрывать, новые ткани и красивые платья сдержанных тонов приносили большую радость, нежели возможности из старья перешить для себя более ли менее пригодную вещь.
Мне не хватало городских звуков, хотелось услышать торговца, который, утром надрывая глотку, ходил по нашему району, расхваливая выпечку миссис Хоукинс, не хватало шума от проезжающих экипажей и даже, возможно, взглядов соседей из-за толстых портьер. Лежащая на полу Шеба, которая с уверенностью сильнейшего пса в округе, решила больше нас никуда не отпускать, даже мухе не давала спокойно пролететь мимо, не говоря о том, чтобы на прогулках подпускать кого-либо к нам из местных жителей.
Как я понимала кузину Дарью, которая буквально перед нашим приездом отправилась вновь в Женеву, в сопровождении, конечно, совсем уже оправившегося от ранений сера Энтони Гранта и верной Василины.
Мысли, как непрошеные гости, имеют свойство внезапно появляться в нашем разуме, словно закономерное явление. Особенно если руки в это время заняты работой.
Не спрашивают они разрешения, не стучатся в дверь — просто приходят, навязчиво устраиваясь в уголках наших умов. Иногда эти создания являются источником вдохновения. Идеи, которые вдруг вспыхивают, освещая тёмные уголки нашего сознания им, благодарны. Другие разы они беспокоят нас своей назойливостью, витая вокруг наших голов, словно беспокойные мотыльки, не дающие покоя.
Перед глазами вновь мелькнуло недовольное лицо Лукерьи, которая, сегодня утром задержав завтрак, что-то недовольно бурчала, на замечания в ответ, сеньору управляющему.
«— Господи, как они понимают другу друга»?
Ситуация постепенно накалялась, и я не имела представления, как её разрешить. Видела огромное волнение Петра, который не пряча глаз, следил за любым выражением моего лица. Он боялся, что я отошлю его в Россию. Не хотел парень оставаться без работы, которая ему очень нравилась, не хотел лишаться будущего из-за проделок сестры. А сейчас, конечно же, и неправильного поведения матери.
Вздохнув, подняла голову и отложила ещё одну розу из ткани на столик для рукоделия. Пропитанные горячим желатином, лепестки прекрасно держали форму и, казалось, будто цветок только что срезали с куста.
«— а ещё предстоит объяснение с Анастасией Владимировной, неужели пословица про добро и зло имеет под собой веское основание? Действительно, не делай добра…».
Взгляд неосознанно остановился на мадемуазель Рене.
«— стоп, так и до абсурда можно додуматься, будем решать проблемы по мере их поступления».
С сожалением отметила, что спускаться в столовую к обеду сегодня не хочется.
Отложив изделие французских мастериц и собрав аккуратно обрезки нитей с колен, поднявшись, подошла к окну. Задержавшись ненадолго, прикоснувшись пальцами к прозрачной занавеске медленно направилась к входной двери. Шеба отслеживала каждый мой шаг.
И снова к окну…
— Матушка.
Аннушка, положив очередную деталь огромного конструктора, перенесённого из её класса, на нужное место, попросила помочь с расселением жителей в новом доме.
Виконтесса наблюдала за нами, почувствовав некоторое напряжение в моём поведении. Тишину в комнате нарушила отворяемая дверь и тихий голос сеньоры Тересы:
— Ваша светлость, сеньора повар из России, она просит рассчитать её. Обед задерживается, сеньора Пломмия вернулась на кухню.
Мы встретились глазами с дочерью.
Конфликт, наверное, разразится сегодня, и я не уверена, что могу предугадать, чем всё это закончится.
— Я буду ожидать её в своём кабинете. Сеньора Тереса, прошу вас присутствовать при нашем разговоре с Лукерьей, также пригласите ко мне начальника охраны.
Интересы матушки Жданки представлял Сергей Фомич, он срочно приехал из долины Трёх озёр, чувствовался отрицательный настрой мужчины и явно промытые кем-то мозги. Женщина же была на взводе, с её губ уже готовы были сорваться слова, которые после невозможно было бы вернуть обратно.
Я молчала… понимала её как мать — она потеряла дочь и слова всё равно будут сказаны. И всё же была неприятно удивлена тем, что по слухам я поддерживала связь с иноверцами и отдала «бедную девочку католикам на истязание».
Не стала ожидать проклятий в свой адрес, понимая, что, выгнав эту семью из имения, наживу ещё большее количество врагов. Все они слишком многое знали про нас.
— Это вещи вашей дочери, посмотрите внимательно?
На столе лежало то, что мы нашли в комнате Жданки, в том числе и маленькая коробочка из бересты. Лукерья остановившимся взглядом смотрела на мой стол, а потом стала тихо подвывать. Тянула на одной ноте смотря на стол, будто видела умершую дочь.
Сергей Фомич пытался её успокоить, но тщетно.
— Если вы сейчас не успокоитесь, то я попрошу вашу семью покинуть имение в течение суток.
— Я хочу вернуться домой в Россию! Вы обязаны нас туда отправить.
— Возвращайтесь, я не звала вас сюда, вы сами приехали.
Мой голос был спокоен.
— Но Александра Васильевна продала дом в Муроме!
— Продала, потому что это был её дом. Почему вы не купили себе жильё, получая жалованье, скопив серебро, вы могли это себе позволить.
И в кабинете вновь воцарилась тишина. Женщина вдруг осознала, что ехать ей некуда, и в России её никто не ждёт, и вряд ли её семья последует за ней. Потому как супруг не зашёл в кабинет вместе с ней; в мучительном ожидании он остался в кузне вместе с сыном.
— Итак, я повторяю свой вопрос, это вещи Жданки?
Женщина прежде всего схватила коробочку, которую сама выбирала для дочери перед отъездом из Мурома. Она неловко, будто приседая, двигалась по кабинету. Была диким зверьком, загнанным в капкан, злым и опасным. Я не узнавала в ней ту Лукерью, которую встретила когда-то в Подмосковье. Волосы были убраны чёрным платком, который покрывал даже лоб, чёрное бесформенное платье скрывало исхудавшую фигуру.
На груди болтался на шнуре православный крест. Вытянувшееся лицо выражало не грусть, нет. Неприкрытая злоба в глазах оттолкнула, наверное, от неё даже родню.
«матушка Антония, исправно несёт службу», — мелькнула вдруг мысль. Вот откуда ветер дует.
— На память о моей доченьки… заберу. Не отдам, сама покупала.
Ни слезинки, просто шипение какое-то изо рта с узкими губами.
— Это вы ей передали перед отъездом?
Она не считала нужным отвечать на мои вопросы, просто кивнула, зло сверкнув чернотой глаз.
— И то, что внутри, тоже принадлежит вам, Лукерья?
На ладони женщины рассыпался порошок, и по комнате поплыл аромат. Очень сложный по своему составу. Сеньора Тереса сразу же закрыла лицо платком. Я сделала то же самое. Сергей Фомич, ещё ничего не поняв, но всё же, действуя на опережение, повторил за нами все наши действия.
— Что это? Я видела, что она ссыпала туда нюхательные соли, для леди. Так, она сказала. Ведь она и сама уже была как леди, моя девочка… а сейчас в монастыре у нехристей…
— Если вы сейчас вытрете слёзы рукой, испачканной этими «солями для леди», то вас уже будет не спасти. Вы умрёте в мучениях, так как должна была умирать я. Ваша дочь травила меня медленно, но верно. У вас на руках яд.
— Её заставили!
— Кто? Вы знаете, этих людей?
Женщина молчала. Она вдруг занемогла. Резко, громко вздохнув — отодвинула от себя подальше руки. Её лицо пошло красными пятнами.
— Вместо того чтобы сдать вашу дочь полиции, и сослать её на каторжные работы в Австралию, я спасла ей жизнь и отправила первым попавшимся судном подальше из Эдинбурга. Оплатила её дорогу и содержание на многие годы в монастыре. Монахини-католички не сделают ей ничего плохого, даст бог — свидитесь. Не разбирала веры, когда принимала решение, были бы османы в порту, уехала бы к туркам, русские — попала бы в Россию, но тоже в монастырь. Тот, кто замыслил недоброе её руками, всё равно бы рассчитался с вашей дочерью. И сейчас вы бы уже носили настоящий траур по ней. Она хотела стать леди, заплатив за это преступлением. И её никто бы не помиловал. Молитесь Господу, чтобы Жданка в образе монахини стала на путь истинный. А сейчас срочно мыться, пока ещё не поздно!
Далее выйдя из кабинета и пройдя уже в пустую личную гостиную металлическим голосом, отдала распоряжения:
— Рассчитать сеньору. Сегодня же выселить из основного здания. На общих основаниях сдать в аренду всей семье на окраине посёлка небольшой коттедж с огородом. Глаз не спускать с них!
«— чего же мне ожидать тогда от Анастасии Владимировны, если бывшие крепостные так бунтуют»?
А на прогулке с Аннушкой не видела уже горы вдали, величественные и могучие, словно окутанные вуалью из лёгкого тумана, который тянется понизу их склонов, словно призрачное покрывало.
Видала кузнеца, смиренно держащего шапку в руках и в поклоне ожидающего того момента, когда я соизволю обратить на него внимание. Нас разделял внутренний двор и небольшие хозяйские постройки. А ещё пропасть, которая называлась социальной несправедливостью. Её преодоление требует не только изменений в системе, но и изменений в мышлении и поведении каждого человека.
Взрослый, работящий мужчина, которому я в дочери годилась, униженно собирался просить меня о милости. В глубине души я безмерно уважала его труд и всё же… Господи, ну за что мне всё это! В своё время он был рождён крепостным и это отложилось в нём буквально навсегда.
— Ваша светлость, Ольга Андреевна, за сына прошу. Неродной он Лукерье, с младенчества растила мальчонку, она совсем голову потеряла из-за дочери и не думает о будущем Петра. Оставьте при себе его, умоляю.
— Лукерья видела порошок у Жданки до её отъезда в Эдинбург, откуда он у неё? Как часто матушка Антония бывает в замке? Что происходило в моё отсутствие?
Вопросы задавались и хлестали мужчину будто наотмашь. В этот момент не был он мне чужим или ненавистным. Несла ответственность я за всю их семью, жившую вместе со мной в чужой стране.
— Про порошок не знаю, клянусь, ваша светлость. А матушка Антония приезжает каждую неделю, службу несёт, сама каяться в грехах и нас заставляет. Властная женщина. Проповеди у неё строгие, как что не так налагать епитимью взялась. Лукерья слушает её во всём, и с католиками перестала общаться. Поклоны бьёт прямо на кухне в замке; в последнее время дворецкий недоволен ею.
— А княгиня Александра Васильевна?
— Так как внучок народился, она всё с ним. Няньками, да кормилицей правит, а сюда и не приезжала давно. Монахиня власть в свои руки взяла, испанцы ропщут, все вашего приезда ожидали.
— Этот день и последующую ночь сын — Пётр пусть поможет вам с переездом, завтра жду его в мастерской. Лукерья на огороде начать работу должна и дом в порядке содержать, не хочу её видеть пока, не выпускайте жену за ограду. Под арестом она, домашним. Вы Всеслав Лукич остаётесь в имении кузнецом, но предупреждаю: держите жену в строгости, иначе вышлю всю семью из Шотландии в Россию. И вольные не отдам. Без документов беглыми будете. Это моё последнее слово.
Мне казался этот день бесконечным, наблюдая за собой будто со стороны, торопила его логическое завершение. В моменты, когда тяжесть была особенно ощутима, внезапно возникло желание увидеть Дашу. Быть может, мне нужно было переложить на неё часть возникших проблем. Она способна разгрузить, поддержать и просто быть рядом в трудную минуту. Я бы даже сказала, что её присутствие заставило бы этот серый безрадостный день преобразиться и стать более приятным. В сознании застыли ласковые глаза, хотелось их видеть рядом с собой, чтобы забыть о накопившихся проблемах. Хотелось стереть из памяти злое лицо Лукерьи и исходивший настрой неприятия происходящего от Сергея Фомича.
«— отчего её портрета нет в галерее, сейчас бы я просто поговорила с её образом, и, возможно, стало бы в разы легче».
Ноги сами несли в ту часть замка. Все эти леди и сеньоры, что жили в этом имении несколько веков назад, наверное, они были более уверенными и знали, что их ждёт завтра, в отличие от меня. Казалось, что потеряла по дороге жизни, где-то в тумане и не могу найти важную для меня пропажу.
Это как игра в шахматы — кто-то нападает, а кто-то, постоянно держа оборону, пытается увернуться от удара. Почему не хочется быть в роли изворачивающегося?
Видела по дороге молчаливую горничную-испанку, пытавшуюся открыть двери очередных покоев для уборки, кивком ответила на её реверанс.
А в галерее замерла, потому как изначально увидела её — Москва до того пока Наполеон со своим войском наёмников не осквернили её своим нашествием.
Я помню, как отдавала распоряжение разместить свои работы с церквями Мурома и парусниками на этом этаже, а после мы уехали с Аннушкой в Эдинбург, и остальной багаж из России размещали уже без меня. Картина приехала из Подмосковья в Муром в крытой телеге, хранилась где-то в кладовых и вот…
Дыхание просто остановилось.
Я чётко понимала, что не оставлю людей в этом времени, жизнь, которых зависит от моего присутствия возле них, и всё же хотелось, хоть одним глазком заглянуть туда. В будущее. Не было уже чувства полёта и лёгкости, казалось, я всеми фибрами души вросла в эти серые камни, холодное море за крепостной стеной и старинный склеп на кладбище, но сознание улавливало звуки и голоса, будто закрой я глаза, увижу нашу квартиру с Георгом. На самом последнем этаже высотки; где шум города превращается в слитные звуки, которые исчезают где-то в бесконечном небе, оставляя лишь тишину и спокойствие.
Я даже не поняла, как оказалась сидящей на полу в маленьком эркере, в стене огромного помещения с готическими окнами практически до самого пола. Я сидела и смотрела бессмысленным взором на изображение Москвы, но «видела иное».
Звуки накрыли, и я уже не понимала, где нахожусь в данный момент. То ли они приходили из внешнего мира, то ли возникали в моём собственном воображении, заполняя моё подсознание. Это была такая безумная смесь, которую я никогда раньше не слышала. Все они слились вместе, будто на большой скорости образуя одну громкую, беспорядочную звуковую массу, которая заполнила каждую минутку тишины в моей голове. Я пыталась собраться с мыслями, но всё это было бесполезно.
«— портрет мне нравился больше, на какой распродаже ты нашёл этот хлам?»
Голос сводной сестры Георга резанул, будто она стояла совсем рядом.
«— иногда мне кажется, что из окон домов старой Москвы за мной наблюдает неведомая душа, возможно, она принадлежит самому художнику, умершему ещё в девятнадцатом веке. А иногда я слышу детский смех и топот маленьких ботиков. Не люблю находиться один в зале, особенно когда в квартире никого больше нет».
«— так верни тот портрет на место, хлам продай, закоси его под старину, прикупи что-нибудь весёленькое».
Я видела Ларку сидящую на диване, её длинные ноги в свободных клёш брюках идеального кроя, смотрящую будто мне в глаза. Она стала совсем как с обложки дорого журнала. Почему Георг не замечает, что все метаморфозы, происходящие с этой далеко уже не юной женщиной, они ради него. Я действительно всё происходящее видела окнами домов из той самой картины, что висела теперь вместо нашего свадебного портрета.
«— портрет за шкафом стоит пылиться, Ольга, она будто выгорает на нём, или, мне кажется».
«— этого просто не может быть, это ты другой сейчас и видишь всё по-другому, что её поиски»?
«— безуспешны, она просто исчезла, она и ребёнок, и только бабка из той деревушки возле рыбацкого посёлка, ну ты помнишь, говорит, что они живы, но…очень далеки от меня, как же она выразилась?.. Не помню. Говорю с тобой и будто Ольга где-то рядом, не думал, что так всё будет».
«— прежний ты мне нравился больше, я скучаю за тем Георгом, который не пялился на окна чужих домов на холстах старых изображений».
Женщина встала и потянулась. Мягкие складки брюк обрисовали идеальную фигурку, грудь очень красивой формы в дорогой водолазке. Она вышла ненадолго из комнаты, и мой взгляд нашёл мужчину. Он стал другим. Не жалким, как представлялось, как хотелось бы. Нет. Наоборот. Жёсткий взгляд и раздавшаяся фигура. Встретила бы на улице такого бугая, обошла бы десятой дорогой. Чем он плечи накачал? Силикон там, что ли внутри?
А после Ларка пыхтя занесла наше свадебное изображение и поставила на диван. Сняла тёмную ткань, что покрывала её любимый портрет и замерла перед ним. Замерла и я в своих фантазиях. Или это вовсе не фантазии?
«— я скучаю вот за этим Георгом».
Её голос звучал призывно.
«— кто бы мог подумать, что эта девочка нас всех так кинет».
А после, её голос зазвучал глуше.
«— она действительно другая, будто резкость пропала и платье не её, откуда у неё этот кулон старинный, ведь был просто жемчуг, и образ будто выгорает, через несколько месяцев ты один будешь на портрете».
Как же мне захотелось подойти ближе и всё рассмотреть. Ларка не отходила от изображения, всё загораживая спиной. Это была словно ловушка.
«— хочешь быть на её месте, Лара, иди сюда».
Голос звучал волнительно глухо.
Женщина поймала его взгляд и, слегка выгнувшись кошечкой, скользнула в объятия мужчины, что сидел возле барной стойки. Я замерла; боролась с собой не желая смотреть и всё же смотрела, не отводя взор.
Он по-хозяйски притянул её к себе, коленом раздвигая ноги, насаживая худенькую Лару себе на бедро. Руки нырнули под одежду. Лаская сводную сестру, прижимая к себе и освобождая от ненужных уже вещей, он не сводил упрямого взгляда с окон домов на картине, будто зная, что я вижу всё.
«— малыш, расслабься».
Это длилось и длилось. Вот его руки ласкают оголённую грудь, Лара же, повиснув на нём совсем уже не владеет собой, а он всё смотрит, будто желая добиться от меня проявления в той, другой, действительности.
Его губы шепчут моё имя.
Твёрдый взгляд… зовёт без устали.
— Мамочка!
В этот самый момент ощутила чьи-то крепко сжатые пальцы на своём плече. Выплывала будто из тумана, сознание маленькими щупальцами тянулось обратно.
Хотелось утонуть в его звериных глазах:
— Мамочка!..