Мне казалось у неё были свои мотивы. Все эти две недели она вдохновлялась той энергией, которую сама создавала вокруг себя.

Одно было очевидно — когда-то она не просто жила — она сияла. Леди Жаклин, стала для меня источником со свежей родниковой водой, я вдруг чётко ощутила его силу. Женщина ассоциировалась, для моего сознания, со мной самой: на чужбине с маленьким ребёнком на руках, гонимая всеми ветрами. Назло всему миру и беспощадным врагам она выстояла. Потеряв при этом любимого супруга и близкую подругу.

Страстное отвращение и испытываемая ею горечь к последствиям переворота, конца прошлого века во Франции, леди Жаклин не могла побороть в себе до самой последней минуты.

Думаю, именно в те жуткие дни, и она ушла из жизни; склонила голову перед палачом на гильотине вместе с любимым. И только маленькая дочь все эти годы своим присутствием выдёргивала её из пучины отчаяния.

Как говорится: «с любимыми не расставайтесь». Даже на миг.

И чем взрослее и краше становилась леди Анаис, тем более увядала её матушка. Как нежный цветок фиалки она иногда склоняла голову и просто растворялась в воспоминаниях.

Она ловила взглядом, рассеивающийся свет из окна, от которого удивительным образом расцветали королевские лилии на шёлке обоев и портьер, а мебель становилась будто основательней и тяжелее. Настенные часы убаюкивали своим ходом, догорал огонь в камине. Увядающая леди погружалась в грёзы и представляла себе, что не было всех этих лет, прожитых на чужбине; что сейчас она услышит до боли знакомые шаги на лестнице и откроется створка двери…

Как странно было наблюдать неподвижность всего, что окружало эту мечущуюся душу. Её грёзы, они были ощутимы:

'Нежная дева хотя бы на время танца застынет в объятиях высокого и властного — единственного на все времена.

Забыв обо всём, он склонит свою голову, намереваясь поцеловать девушку. Она почувствует его дыхание на своих губах и отдаст ему своё сердце.

Им суждено было быть вместе! Навсегда.

Их души, наконец, то нашли друг друга в океане миров и продолжительно долго тянущихся веков. Вселенная допустила эту встречу вновь.

И вдруг вместо сильных объятий вязкий холодный туман. И крик любимого, теряющего её навсегда:

— Единственная моя!

Задыхаясь, она закричит.

И сиделка, не отходящая от леди, предпримет всё, чтобы облегчить страдания той.

Но тяжёлым грузом туман ляжет на грудь, сковывая движения обречённой; забирая желание жить. Холодный, вязкий.

Ледяной!

И только голос иногда звучащий вдалеке напоминал о чём-то грустном.

Он не давал ей окончательно замёрзнуть, он звал, обещая ещё немного подождать'.

Она уходила.

Горькие рыдания сотрясали плечики Аннушки и леди Анаис.

Попав однажды в этот дом, мы не покидали его все последние две недели. Увы. Фрагмент обернулся самой трагичной историей в совсем нерадостных буднях нашей жизни в Эдинбурге.

«— Княгиня — Душа моя, я всё вам рассказала. Помните о главном: уезжайте в замок, а после затеряйтесь в Европе, моя дочь, береги её».

А утром её не стало, она просто не проснулась.

Передав дочь в надёжные руки, благородная леди ушла к тому, кто ждал её все эти десятилетия.

— Герцогиня, что же вы наделали, — шептали губы Аннушки и я вдруг ощутила слёзы на своём лице, что текли не преставая. В душе застряла огромная пустота, а сердце просто болело, не желая бороться с чувством утраты.

Она так быстро стала частью нашей жизни, и вдруг переместилась лишь в воспоминания.

Все две недели я скоро записывала откровения этой мужественной женщины:

«— сколько сил было положено, но нам не удалось их спасти. Её Величество с детьми и мой супруг — я жила надеждой на это чудо… Была подкуплена стража, помощник палача; гильотину должны были вывести из строя, судно ждало их в Гавре, Всевышний за что? Судьи, они добились своего».

А далее шли разговоры об Ордене, который опутал все страны Европы своими щупальцами словно спрут.

«— не доверяйте никому…».

Это была мантра, которую нужна было повторять без устали. Именно эти звуки должны были оказывать на нас должное психологическое воздействие.

Наше судно, что застыло на рейде в порту Эдинбурга, оно было весьма кстати. Как не хотелось мне покидать насыщенную жизнь полюбившегося города, однако — герцогиня отправлялась в своё последнее путешествие. Таково было желание моей дочери. Я не уточняла, отчего дочь называет именно этим титулом матушку леди Анаис. Возможно, боялась услышать ответ. Хотя, конечно, догадывалась, что её связывает с этой женщиной.

— Семейный склеп д’Фуркево примет её. Герцогиня не останется в этом городе, ставшем ей местом заключения на долгие десятилетия. И я теперь действительно буду скорбеть возле родового склепа, и статуя мадонны уронит свою слезу в память о той, кто мне никогда не был безразличен.

* * *

Мы старались действовать инкогнито: под покровом ночи и сумерек. Сборы были быстрыми.

Дом на главной улице столицы, который служил нам уютным приютом, опустел в течение одной ночи. Никто ничего и не понял. Просто на следующее утро не вышел в положенное время сеньор управляющий, не открылись внутренние ставни на окнах особняка. Никто ничего не слышал, соседи замерли возле своих окон, ожидая новостей.

Тишина.

Но ведь это тоже новость, которую можно, бесконечно долго дополнять домыслами.

А правда, на то она и правда, чтобы всплыть неожиданно для всех.

Я везла в отдельном сундуке, золото и документы Владимира Афанасьевича, всё это я выбрала из его сейфа и тайников. Купчая на усадьбу под Эдинбургом, была составлена и заверена местной администрацией на имя графа Вилмера Лесли.

«— он приезжал в салон, часто. Это можно увидеть по регистрации в книге особо крупных покупок. Его всегда сопровождала юная мисс, но не только она…».

Напряжение, с которым я слушала леди Анаис можно было увидеть невооружённым взглядом. Затаив дыхание не ощущала более своего тела, осознавала в которой раз как дорог мне этот мужчина, как болит за него сердце:

«— дама в деликатном положении, всё было для неё. Не леди, нет. Но тем не менее она была не просто содержанкой, она была дорога ему».

Наверное, в тот самый момент, если бы я вела дневник, то его украсила бы фраза о том, что моё сердце было разбито навеки. Как не банально это звучит, но мужчины не перестают меня удивлять.

— Кобель, — тихо произнесла дочь на чисто русском наречии.

— Леди Анна — Мария, — укор в моих словах был чисто условным.

— Всё хорошо, матушка. Перестаньте только за него бить поклоны перед иконой. И засуньте чувство вины в карман старого платья. Не стоит он ваших слёз.

* * *

Ранним утром, когда первые лучи солнца, только начали пробиваться сквозь пелену тумана, мы вскользь смогли разглядеть на горизонте внушительную фигуру замка. Его серый силуэт графическим изображением словно замер на морской глади залива.

Все на борту пребывали в молчании, глаза, наполненные тревогой и скорбью с ожиданием, наблюдали за происходящим. Словно невидимая нить, соединяла нас с этим местом. В который раз замок с чувством небывалого долга разделил с нами тяжесть ноши, что возложила на наши хрупкие плечи судьба. А ещё он скорбел… Тихо скользили слёзы по стёклам окон и редкие капли, они срывались с туч, которые закрыли собой восход солнца.

На кладбище, что расположилось в укромном месте долины — застывшее среди могучих деревьев, особое строение, с которым были связаны местные легенды, выделялось своей гранитной монументальностью.

На первый взгляд, это было просто место погребения, но каждый, кто когда-либо ступал на территорию, близкую к склепу, ощущал особую энергетику, дрожащую дымкой в воздухе и взаправду оживающую сумрачными вечерами. Атмосферу скрытых историй, шепчущих нам о былых временах, поддерживала склонившая в скорби голову статуя Мадонны.

Именно здесь её светлость нашла своё упокоение.

При нас, под звон колоколов и молебна, склеп вскрыли и на один из пустующих постаментов установили каменный саркофаг. Ровно на пятый день после смерти, наконец, тело усопшей нашло свой финальный приют в объятиях мрачно-красивого каменного гроба. Холодный серый мрамор, оберегал вечный покой, той, которая так и не склонила головы, и был символом окончания ещё одного жизненного пути.

Приглушённый свет проникал через мрачные стёкла узких окон, абстрактные рисунки, украшающие помещение, добавляли загадочности и таинственности. Свечи в канделябрах давали мигающее пламя.

Завершая ритуал, служители кладбища покрыли гроб надгробием из массивного мрамора. На чисто обработанной поверхности высветилось имя усопшей, оно оставляло свой след в истории ещё одной совсем нерадостной жизни, которая беззаботно сияла всеми гранями бриллианта по молодости, а затем долгие годы будто рассчитывалась за это горестями и страданиями.

— Она таки всё же пронесла свой крест одиночества и утрат, как ни меняй её, от судьбы не уйдёшь.

Мне это послышалось? Или слова прозвучали в сознании?

Неприступный замок погрузился в траур.

Как и стоило догадаться, всё семейство Соколинских пребывало в долине Трёх озёр.

Нас ожидал пустующий замок. Матушка Жданки тщетно искала взглядом свою непутёвую дочь, и я, не решаясь ей рассказать правду, доверила это сделать их старшему сыну Петру и сеньору Роблес.

На очередное письмо лорда Элдони, одиноко лежащее на столе у меня в кабинете, не посчитала нужным отвечать. Приказала более не пускать в акваторию наших водных территорий чужие судна, в том числе те, что занимались доставкой почты.

Из Эдинбурга мы все вернулись совершенно другими. Суровыми, уставшими и в тёмных одеждах.

С удивлением слушала рассказ леди Анаис о том, что она забрала причитающуюся ей огромную сумму из банка за продажу модного салона в Эдинбурге с собой.

— Матушка всё предусмотрела. Вы должны знать, я не бесприданница, и я не буду вам в обузу.

Слова, прозвучавшие, были пронизаны нежностью и одновременно величайшей деликатностью. Мы сдружились с ней, и я не представляла, о чём она говорит. Хотелось прижать к себе девушку и успокаивая сказать, что за этими стенами мы действительно в относительной безопасности. Но вот на сколько хватит терпения жить так вдали от всего света. В этом весь вопрос.

— Леди нам предстоит многое решить, но никогда мне больше не говорите таких слов. Мы не чужие друг другу, поверьте. Мы останемся за этими стенами столько, сколько нужно будет. Хоть до конца жизни.

Оказывается, банк Его Величества взял на себя обязательства посредника и открыл своеобразный эскроу-счёт, на который очень состоятельный покупатель ещё год назад положил оговорённую раннее сумму.

— В какой валюте сумма?

— Золотые соверены, ваша светлость.

— Покои, вы займёте пустующие, те, что рядом с моими. В них есть несколько тайников. У вас будет возможность всё спрятать. Это крыло всегда под охраной. Шебу вы сами видели: словно призрак она появляется из неоткуда, в основном из-за портьер, и из-за мебели, она терпеть не может мужчин, особенно чужих и с запахом алкоголя.

Думаю, что на воскресную службу приедет княгиня Соколинская и матушка Антония, православную часовню они будут посещать нечасто. Вам не стоит переживать по поводу этих дам. У нас в принципе семья небольшая, возможно приедет Даша и виконты, но это когда ещё будет. Их нет в Шотландии. Сейчас меня беспокоит ваше имя Анаис д' Сен-Луи. Уж слишком известен ваш салон во всей Великобритании, вы просто обязаны исчезнуть.

— Я не могу исчезнуть, я осталась в Эдинбурге. Так должны думать все. Никто толком не знает в лицо настоящую хозяйку салона. Мы все были в серых платьях с невыразительной похожей друг на друга внешностью. Таков уговор и с покупателем — торговое название остаётся у него в собственности.

— Ах, да внешний вид, в самые короткие сроки это нужно всё изменить.

— Матушка всё предусмотрела.

— Каким образом?

— При крещении во Флоренции я получила имя Рене Анна-Филиппа, отец носил герцогский титул Оверни. У меня есть документы о моём титуле учтивости.

— И вы?

— Виконтесса Рене д' Оверни. С внешностью готова, конечно, поработать, но только не представляю, как.

Она в ожидании смотрела на нас.

В этот самый момент мы с дочерью переглянулись.

Итак, в моде были брюнетки всех мастей и оттенков, и мы решили особо не выделяться. Не представляя какого эффекта добьёмся, работая с нашей гостьей, раздобыв у сеньоры Веера, матушки нашей Тересы порошок акации Катеху из Индии и, конечно же, хну, которыми она закрашивала седину, мы в полной мере ощутили себя стилистами.

Прежде всего подравняли густую шевелюру шелковистых, но совсем не понятных по цвету волос девушки. Таких принято называть — шатенки. А затем, глядя в испуганные, с зеленоватым оттенком глаза Анаис — Рене, уединившись в хаммаме, хотя с таким же успехом мы могли сказать, что уединились на втором или третьем этаже пустующего замка. Мы приступили. Получив точные инструкции, как заваривать порошок, оберегая руки и жертвуя своими любимыми фоновыми кистями, мы с дочерью занялись окрашиванием — в том числе и совсем невыразительных бровок девушки; а ещё специальной хной, прекрасных по форме губ.

Весьма осторожно, слегка, только чтобы не навредить, дабы подчеркнуть природные данные.

Смывали краску, сушили волосы и вновь наносили, добиваясь благородного шоколадного, с едва уловимой рыжиной оттенка; тем временем решили немного отбелить лицо; а после нанести увлажняющую маску по всей длине волос.

И ещё много, много чего. В парной стоял будоражащий сознание аромат и Аннушка заставляла нас нырять в источник с плавающими в нём лепестками, а затем принимать чай с травами.

Удивительный эффект!

Мне кажется, глаза Анаис — Рене стали просто бирюзовой тайной; и мы были с ней словно дальние родственницы — кузины. Будто вместе приехали из России, ведь после революции во Франции многие аристократы смогли получить политическое убежище в нашей стране.