Секунды, покачиваясь волной, уходили, они были всего-навсего приливами, а после тихими оттоками в неизведанное, в океане времени. Мозг моего растерянного разума отмечал каждую из них, точно и безупречно, отожествляя с особенно памятными кадрами на бескрайнем временном отрезке.

Сюжеты жизни переплелись в узоры, подобные мозаике, и каждая чёрточка передавала свою историю.

Кисть в руке жила своей жизнью, старательно избегая неправильности в полутонах. Всё внимание слуха было сосредоточенно на смысле сказанного мужчиной и маленькой девочкой. Они продолжали сидеть на уютной кушетке в большом помещении библиотеки второго этажа здания, которое в это время привлекало внимание слишком многих.

Соседи решившие, что дом закрывает свои окна и внутренние ставни в связи с отъездом тяжело заболевшей госпожи маркизы, с удивлением замечали, как вдруг вспыхнувшие огни свеч освещали изнутри окна особняка, и подъехавший щегольской экипаж оставил своих пассажиров у самой входной двери. Мысленно желая раздвинуть плотные портьеры и хоть краем глаза увидеть подробности чужой жизни, эти люди что-то шептали своим домочадцам об оставшейся маркизе и её дочери.

Наша жизнь была загадкой для всех в этом тихом спальном районе столицы. Как только они приняли в своё сознание слух о том, что недавно поселившаяся аристократка собирается уехать в своё западное имение в горах, все они, не скрывая любопытства, подались к окнам своих жилищ.

Огни и тени прислуги были единственными признаками жизни в этом особняке, все знали, что молодая женщина владеет ещё и участком земли в центре города, что прилегал к строению высоко огороженным внутренним двором.

Их взглядам было не пробиться за изгородь, и воображение соседей начинало работать на полную мощность.

Мистер Бэнкс, живущий через дорогу, зачарованно наблюдал за происходящим: ему едва — едва слышались звуки музыки, доносящимися издали. Он представлял себе, как леди Ольга с бокалом доброго вина располагается перед камином, обрамленным тёплым сиянием изнутри; сидя в кресле из мягкой кожи, она также вслушивается в мелодии и отрывки песен далёкой Испании, которые, несомненно, исполнялись по её приказу.

Миссис Камиль Вио, проживающая по соседству, пристально смотрела на закрытые окна, за которыми, возможно, происходили самые потрясающие события. Родившаяся во Франции, она проникалась вдруг подозрениями, а их нужно было обязательно поведать: неизведанные секреты, которыми благородная маркиза обязательно должна была владеть, заставляли спешить женщину.

Миссис Вио безумно завидовала этой гордячке Шеннон Макдауэлл, которая, вспоминая каких-то очень давних друзей своей двоюродной тётушки с гордостью, именовала себя леди.

В её очаровательной ещё совершенно не лишённой былой удали головке зрел план. Свести знакомство с маркизой она попытается в ближайшее время. И новость есть очень достойная: незнакомый высокий мужчина, прихрамывая, опирающийся на трость, гуляющий уже которое очень раннее утро по их улочке и не сводящий взора с окон старинного особняка. Не нравится ей этот англичанин, непохож он вовсе на шотландца.

Причина же навязать своё знакомство, она сразу вспоминалась и полностью сформировалась в голове: троюродная кузина из России, что писала в молодости письма её супругу, вызывая ревность и гнев. Как знать, как знать, может и знакомы они по столичной жизни с маркизой, замужем, за дворянином та, а значит, бывала иногда в Москве.

* * *

В веке, куда нас с дочерью занесло временными потоками, общество ценило спокойствие и душевное равновесие. Вечером семьи собирались в своих уютных гнёздах, чтобы провести время вместе и насладиться теплом гостиной обстановки.

Я сменила наряд, сеньора Тереса уложила мне волосы в удивительно ловкой причёске. Мне казалось, глядя в отражение, что шейка не выдержит нести столь тяжкий груз. Элегантный узел волос и выпущенный локон, жемчужное ожерелье, копия того самого, что дарил мне купец Александров на рождение дочери.

В груди кольнула горечь.

Тщательно накрытый стол, украшенный льняным столовым текстилем и тонкий фарфор столовых приборов. Каждая малейшая деталь вносила свою лепту в общую картину, создавая атмосферу уютного и гармоничного пространства. Разнообразные блюда, приготовленные с заботой и любовью, приподняли градус настроения всем.

Хмурый взгляд, обращённый на меня, разгладился. Он ласкал ожерелье и скромное декольте. Мужчина однозначно был полон идей на наше совместное будущее с ним. Но почему-то упускал из внимания главное. Упускал тот факт, что отдавал приказы травить меня в моём собственном доме. Его память услужливо выбросила этот момент.

По моему приказу хрустальный кувшин, просто произведение искусства с чистейшей водой из глубокой скважины, что питала водой весь особняк, стоял возле меня.

Когда все уже находились за столом, начался настоящий ритуал галантного общения. Неторопливая беседа о прошедшем дне, переживаниях и планах наполняли воздух позитивными эмоциями.

Радостью и несомненно гордостью наливался голос миссис Шеннон Макдауэлл, её туго завитые кудряшки медных волос в модной причёске, немного сотрясались на лбу. Она уверенно отвечала на вопросы графа Владимира о строительстве монумента Нельсона в честь известного мореплавателя адмирала, одержавшего несколько громких побед над флотами Испании и Франции.

Тема была немного щекотливая, в доме, кроме эмигрантов из России жили и работали в основном люди, у которых было слишком много испанской родни. Но адмирал был очень уважаемым человеком, а высота монумента составляла около тридцати метров. Сооружение использовали в качестве маяка, подающего кораблям в море световые сигналы.

Это был поистине прорыв в градостроительстве.

Мой аппетит сегодня решил довольствоваться только поздним обедом, который закончился много часов назад. Стейк лосося на тарелочке и восхитительный салат из зелени, оставался только слегка тронутым. Ради протокола, так сказать. Особую семейственность подчёркивало то, что леди Анна-Мария ужинала за общим взрослым столом. И её манеры были выше всяких похвал.

Миссис Макдауэлл замирала, не отводя взора от аккуратно порхающей закусочной вилочки и ножа в руках маленькой девочки. Ни миллиметра в сторону и только беззвучно и под правильным углом на фоне белого фарфора сервиза.

Владимир Афанасьевич изначально встревоженно взглядом искал мисс Джейн, но с её функциями прекрасно справлялась его крестница. Мне казалось, что я просто наблюдатель, слушающий треск свечи в новой люстре и наслаждающийся картиной домашнего уюта.

Ужин подходил к концу.

Knickerbocker glory — десерт мороженое в высоком стакане было любимым у дочери. Красные и белые полоски от ванильного пломбира и малинового соуса, приготовленного особым способом, вызвали её восторг. Графу подали glencairn*(тюльпановидная форма и небольшой объём стакана) с шотландским виски. Это были минуты наслаждения для всех сидящих за столом.

Мне примерно в такой же стакан как у Владимира Афанасьевича, позже всех, налили чистой воды.

Я не спешила брать хрусталь в руку. Смотрела, как купец Александров без всякого опасения смакует национальный напиток страны, в которой мы были в данный момент гостями.

Аннушка, что-то очень доверительно рассказывала пожилой леди, акцентируя всё её внимание на себя.

Мужчина, напряжённо слушающий английскую речь, наконец взглянул мне в глаза.

Он будто всё вспомнил и решился вскрыть свою душу этим взглядом. Это словно встреча с давно потерянным другом, который ушёл из твоей жизни вместе с последним закатом солнца.

И нет нужды говорить много слов при этой встречи. Достаточно только сделать немногое: хрустальный тюльпан, он в моей руке.

А затем не отводя взор, смотря в упор ему в глаза, я демонстративно долго нюхаю чистейшую воду и ставлю хрусталь обратно на стол.

Просто жду.

Безупречная симфония человеческих чувств.

Его глаза темнеют, а чистая кожа лица наливается румянцем, дрогнули пальцы крепче, сжимая свой бокал. И он всё осознаёт…

И нет более надежд на завтрашний день.

Молчание.

Но его глаза, они в панике вдруг закричали, ревнуя тишину за столом к тому, что было; к тому, как мы доверяли друг другу когда-то, к тем событиям в Муромской часовне. Раскаиваясь, они просили, всё вернуть обратно.

Через некоторое время он вежливо и очень достойно откланялся и неприятно удивился, когда, выйдя из гостиной, ощутил за своей спиной присутствие вооружённых людей, проводивших его в покои на втором этаже.

Не смог попасть в свой кабинет, отчего-то ключ не подходил к замку. Хотел вызвать мисс Джейн прямо в спальню, но его уведомили о том, что сеньорита сможет приступить к своим обязанностям только завтра утром, так как с дальней дороги отдыхает в своей комнате.

Граф был обезоружен таким ответом и неподчинением и отчего-то не решился потребовать немедленной явки перед своими гневными очами секретарши. Он вдруг оцепенел, вспоминая Ольгу Андреевну со стаканом воды в руках, и поник, от стыда желая только одного… Того, что было заперто в соседнем кабинете и хранилось в тайнике книги.

А здание окутывало жуткое, густое молчание. Мы очень достойно проводили леди Шеннон, угостив её навынос прекрасным испанским пирогом с фруктами. Сеньора Пломмия обещала поделиться своим фирменным рецептом, который передавался с её слов из поколения в поколение аж с шестнадцатого века. Мы даже поднимались в библиотеку с тем, чтобы познакомить пожилую леди с моим творчеством. Она с восторгом осматривала дом и галерею из портретов наших с дочерью предков.

И всё же атмосфера стояла тяжёлой и непроницаемой — словно каждый звук как извне, так и внутри подавлялся невидимой силой.

Все ждали моего решения.

Осуждённый, он тоже ждал. В своих покоях. С ним не шли на контакт, но и не выпускали более.

Ждал экипаж со стороны внутреннего дворика, который только, что отвёз спящую мисс Джейн в порт.

Ожидал своей участи, нанятый Владимиром Афанасьевичем кучер, сидя в тёмном подвале, ведь он знал слишком много. Мы заменили его, вызвав к ужину с улицы.

В моей руке лежал сапфир, отчего дочь так любит эти творения природы? Она может часами не выпускать то или иное ювелирное изделие из рук, говоря, что каменья самая древняя форма жизни на планете.

Итак, сапфир, а вернее, перстень, но мой взгляд ловил только туманный и таинственный взгляд драгоценного камня в нём, найденного в далёкой Африке.

Когда-то он лежал веками на безумной глубине в земле и был найден вручную, люди рыли подземные шахты с угрозой для своих жизней, и, возможно, этот поиск действительно стоил кому-то этой самой жизни. Может пора прекратить приносить жертвы в угоду этой таинственности?

— Ваша светлость.

Я вздрогнула.

К вам посетитель.

— Посетитель? Как не вовремя, мне нужно побыть одной.

Сеньора Тереса подошла ближе и, вдруг взяв меня за руку, подняла из кресла. Я оторопело смотрела на женщину, которая обняла за плечи и крепко прижала к себе.

— Простите мне эту вольность, госпожа маркиза. Я не англичанка, и именно сейчас не могу иначе выразить свои чувства, я готова поддерживать вас. Мы все, сделаем всё, что вы прикажете. Если нужно — граф не выйдет из своих покоев живым никогда. Эти объятия, они от всех нас. Посетительница — женщина, соседка и сдаётся мне, что это важно, примите её. Ею движет зависть к той леди, что час назад покинула ваш дом. Возможно она что-то знает.

Вдруг.

В этот самый момент я осознала, что грани социальной принадлежности между нами стёрты и я не хочу покидать объятия женщины, которая ухаживала за мною практически сутки как мать родная. Я была ей признательна за каждую секунду, в которую она, склоняясь, наблюдала меня, подозревая отравление и дальнейшую мою смерть. Признательна за тепло и заботу, а ещё за возможность довериться.

— Я буду сильной, спасибо.

Голова прижалась к её груди, а мои руки вдруг тоже обняли сеньору. Захотелось вдруг уронить слезу, вызывая жалость, и рассказать всё, но быстро справившись с чувствами только прошептала:

— Держитесь на отдалении, чтобы посетившая нас особа могла быть откровенной со мной, но не покидайте нас вовсе, пусть накроют в гостиной чайный столик и подадут пирог с десертом.

* * *

— Причина?

Он даже не готовился ко сну. Просто ждал моего прихода, а когда раздались шаги за дверью, которые он так изучил, мужчина устало поднялся навстречу ночной гостье в приветствии и склонил виновато голову. Не было уже того обещающего взгляда и игры в любовь, не было ничего. Я не была уже предметом обожания. И личина графа, не прижившись, она была снята.

— Ваша светлость, вам нужна моя исповедь?

— Я не священник и грехи вам не зачту за усердие в молитве. Сейчас много зависит от ваших ответов Владимир Афанасьевич. Оставьте мнение света и всё условное, как будто вы и Создатель наедине друг с другом, будто ему отвечаете: итак, повторюсь — какова причина содеянного вами.

— Вся причина — банальный шантаж барона Генри Берн-Калландера.

— Почему я?

— Это мне не известно. За молчание он требовал и требовал, услуга за услугой. А изначально деньги. Много.

Молчание. Моё.

— Что он про вас знает такого, что это могло стоить моей жизни и жизни вашей крёстной. Вы убийца и насильник?

Огонь отрицания в глазах, напротив.

— Вы представляете, если бы Аннушка выпила хоть раз содержимое стакана.

— За этим строго следила мисс Джейн. Этого не должно было произойти. Он просил вывезти ребёнка и отдать девочку ему. Яд предназначался только вам.

Холод сказанных слов. А ещё, правда. Вот она. Ведь я хотела её слышать.

Я была в пучине отчаяния. Отдать ему ребёнка мог просить только один человек. Вот откуда всё идёт.

Не могла сама этого сделать с Владимиром Афанасьевичем, и не решалась отдать приказ о его наказании. Не видела в этом смысла. В России, в той, где я получила воспитание смертная казнь устранена на законном уровне. У меня просто по-другому устроен мозг.

— Вы разве не понимаете, что как только первый раз вы отдали ему требуемую сумму, вы стали его вечным рабом. Человек — слабое создание, стоит только один раз оступиться и такие, как барон, они рядом.

— Я грешен, я расскажу. Я готов выпить то же, что подмешивали для вас, в любой дозе. Только не говорите дочери и внукам.

— Вы казнили свою дочь долгое время. Там в Муроме. Презрением и холодностью. Почему вы разрушаете столь многое? Чего вам не хватало в жизни? Не мне нужно каяться! Я не хочу нести на своих плечах ещё и знания о ваших проступках. Зачем вы пытаетесь переложить ответственность за них на других? Кайтесь в молитве, искренне не лукавя, без злобы и уезжайте!

— Уезжайте?

Он не верил мне. Не верил, что так легко может уехать, оставляя за спиной содеянное. Будто перелистнув страницу книги и закрыв непонравившуюся главу навсегда.

— На русском судне, что отправляется через несколько часов в составе армады Его Величества короля Георга.

— Но это верная гибель.

— Нет. Я отдаю вас в руки Всевышнего. Начните всё заново без крепостных и лихого золота. Сами.

— Ольга Андреевна, вы не слышите себя!

— Я предлагаю вам жизнь, а это самая большая ценность, и даю пятнадцать минут на раздумья и сборы. Не надейтесь сбежать с судна, первые два дня вы проведёте в карцере. Как только «Дмитрий Донской» будет в открытом море, вы приступите к своим обязанностям. Контракт подписан, вы значитесь на судне старшим матросом — заведующим санитарной частью, по найму. Уезжайте! Я собрала вам хирургические инструменты, бинты и лекарства, свои записи. Вы видели многое, что мы делали с Дарьей Алексеевной в госпитале, вы спасли стольких людей, делая им перевязки и в походных условиях оказывая первую помощь. У вас будет время, пересекая океан изучите все книги, что будут с вами.

Я смогла в своё время — сможете и вы. Будьте наконец-то мужчиной.

Он стоял изваянием, окаменев и вовсе не дыша.

Покачнулся. А затем я услышала твёрдое:

— Оставьте меня, ваша светлость. Через пятнадцать минут я буду готов.