Нашего пса, в имении, которым владел граф Эдвард Рассель, не было и в помине. Как я поняла из рассказа сеньора, что ездил с посланием от Владимира Афанасьевича, охотничий пёс самого графа повредил сустав на ноге во время охоты и его действительно лечил на конюшне конюх.

Вот и всё.

Кому-то нужно было, чтобы я сгоряча, на эмоциях, нанесла визит этому мужчине. И этот кто-то использовал для этого любовь маленькой девочки, в данном случае моей дочери, к своему сторожевому псу. Этот кто-то знал, что Аннушка боготворит Хана.

Но зачем?

Это как-то связано с браслетом, что нашли у нас после представления?

Я откинула голову на твёрдую выгнутую спинку рабочего кресла. Тёмная каретная стяжка и шляпки гвоздей цвета тёмной меди. Почему всегда так твёрдо? Что там внутри? Конский волос?

В странном состоянии сидела в своём кабинете после очередной бессонной ночи. Думы не давали покоя. А после, дрёма окутала меня полуденной дымкой, словно завесой из мягкого солнечного тумана. Я медленно подняла руку и поморщилась от ощущения покалывания в пальцах. Они на фоне окна казались худенькими, ногти коротко острижены и обработаны пилочкой.

Как будто бы я присутствовала, но одновременно и отсутствовала в этом мире, вроде тень, но в теле. Находилась в том промежуточном состоянии между сном и явью, где реальность сливалась с фантазиями, а время расплылось в особо неразличимые мгновения.

Истома разливалась по органам, кровь приливала к груди, очень чувствительной в последнее время. Хотелось потянуться, выгнуться и…

Мне показалось, что стукнула дверь экипажа.

Совсем рядом.

Вздрогнула.

Не замечала ранее, что через толстые стены дома слышны звуки с улицы. Подошла, пошатываясь осторожно к окну. Стараясь не шевелить портьерами, глянула во двор. Никого.

И вновь.

Я помню этот звук, давно его не было. Замерла.

Как же я испорчена подозрениями; двадцать первым веком, и своим мужем, ведь где-то в глубине души я не могла его забыть и считала себя ещё замужем. В памяти вдруг возникли отголоски наших страстных ночей. Низ живота пульсировал.

Стоп! Хватит. Я выпила немного воды, в последнее время жажда сводила с ума.

Заключённый в один прекрасный момент под стражу, проходивший по делу свидетелем, сейчас он отбывал тюремный срок, там в далёком будущем. А возможно, уже и не отбывал. За что? Я так и не поняла.

Это сейчас неважно.

Выйдя из маленького кабинета, кружила по библиотеке, стараясь бесшумно, отчего-то вдруг закрыть внутренний замок на двери. Я не хотела, чтобы меня видела такой.

Другой.

Я не была той наивной молодой женщиной, воспитанной в традициях высоко светской Англии, какой видел меня Муромский купец.

Он ныне граф.

Как значимо это для него.

Если быть предельно честной с самой собой, я вполне отдавала отчёт в том, что происходит. Дитя двадцать первого века, в программе образования которой были очень значимые романы про войну и мир и про обманутых влюблённых девиц, а ещё фильмы по произведениям великих классиков — я анализировала и могла предвидеть, чем закончится эта ситуация… в которую меня планомерно затягивали.

После той прогулки в парке прошла неделя, натиск усилился.

Как же много всего накопилось, впору мне вести уже свой дневник, записывая все нюансы того, что я чувствую.

Его взгляды и улыбка. Осторожные, нечаянные прикосновения. Он видел, как они действуют на меня. Он внимательно всегда смотрел на дверь в гостиной, ожидая, когда я войду, уже точно отличая мои шаги от других. Его лицо менялось, он вставал и склонял голову в приветствии, вовсе не отводя взгляда от моих глаз. Как он был дерзок, как много он обещал.

Взгляд.

Порой я мечтала оказаться в его объятиях. Это было просто безумием!

Взрослый мужчина, опытный и решивший для себя всё, он действовал безошибочно. Я плавилась от его бархата в голосе, и лёгкого аромата дорогих сигар, он… будто загонял меня в чувственный омут. Старалась не оставаться с ним наедине, понимая, что это становится неприличным.

Порой рассудок холодной волной остужал мою горячую голову. Я будто выныривала и дышала отрезвляющей холодной мглой с тем, чтобы затем вновь увязнуть в желаниях чувственности.

Вы удивитесь, если я скажу, что черпала силы, чтобы устоять из всё понимающих глаз сеньора Роблеса.

Испанец.

Глава охраны, основное лицо и управляющий всего, что было в этом доме. У нас с ним был молчаливый договор, я просила взором этой поддержки. Я верила, что он не отступит и в момент моей слабости встанет у меня на пути.

Я готова закрыть глаза от стыда, что произношу это, мой читатель: на пути в спальню Владимира Афанасьевича.

Безумное моё сознание, опалённое новым чувством, оно подсказывало мне картинки нашей близости в тёмной комнате с атласом простыней на кровати, в которой главным был этот мужчина.

Я была готова на всё.

И, наверное, по его расчёту должна была въехать в Лондон безумно влюблённой в него. Я не сомневалась, он не играл. Он хотел во мне неопытную и юную женщину, такими победами мужчины гордятся. Богатая и очень родовитая маркиза. Вслед за мной тянулся шлейф славы из-за деятельности в госпитале. Неискушённая и неопытная. Желанная. Я была его талисман, его билет в высшее общество Лондона.

Как же будет после больно от сознания, что уступила. Поддалась чувствам и осталась с растоптанной душой в дрожащих руках. А, возможно, и с ещё одним ребёнком. Внебрачным. Захочется всё бросить и умчатся на задворки вселенной собирать себя по кусочкам.

А ещё отчим.

Но не мой.

Лорд Стефан Сегрейф он жаждал встречи, мне передали его письма. Я же боялась этой встречи как огня. Ведь мужчина, воспитавший настоящую леди Ольгу сразу догадается о подмене.

Но главное…

Во всём этом было главное словосочетание «по его расчёту», именно по расчёту бывшего Муромского купца, я должна стать его нежным и трепетным трофеем. Любящим до глубины души, готовым на любые жертвы. Именно по расчёту я должна стать прекрасным коммерческим проектом очень хорошего человека. Ведь не видит он в этом ничего особо дурного. Разведена. Свободна. Отчего бы нам не стать любовниками.

Или я ошибалась?

Заметьте, о предложении руки и сердца не было и слова.

Позволил ли бы он так поступать со своей дочерью? Как выйти из ситуации, не нанося урон семье?

* * *

«— вы в опасности донна».

Маленькая записка на испанском языке.

Краткая, но какая весомая.

Очень осторожно её передала мне сеньора Тереса. Выразительно смотря на меня, словно мать на дитя, она ждала ответа. Я думала, взвешивая все за и против. Возможно, получив урок когда-то в своей жизни, я сейчас была не права. Но уважаемый Владимир Афанасьевич, вы сделали свой ход.

Я оценила его.

Могу признаться, что безумно люблю вас. Но позвольте и мне… не стать пешкой в ваших играх. Писем в стиле Татьяны Лариной не будет.

«— Эффи д» Блекур'.

Всего два слова, сеньор, управляющий всё, поймёт. Тонкий и крохотный листок бумаги с двумя словами, сложенный в маленький квадратик. Моя ускользающая надежда; она должна привести меня в чувства.

Я не совсем любила виконтессу, но женщина должна приехать из долины Трёх озёр, хватит спасать раненных. Она должна стать моей компаньонкой в Лондоне. Мне нужна её помощь. Потому что я боюсь не устоять. Я боюсь с любимым мужчиной оставаться наедине. Боюсь нашего путешествия в уютном экипаже, практически через всю Англию.

* * *

— Он погубит меня, — шептали пересохшие губы, а сознание представляло его нежные и опытные руки на моём теле. Оно соскучилось по любви.

— Господи, помоги.

Дрожащая рука, держащая расчёску, скользила по волосам тёмной копной переброшенной через плечо.

Уже поздний вечер.

Лёгкая сорочка прикасалась к разгорячённому телу.

С некоторого времени я закрывала свои покои на засов. Обстановка в доме была накалена до предела. Аннушка всё чаще в недоумении смотрела в сторону своего крёстного отца и капризничая по вечерам, жалуясь на свои страхи, оставалась ночевать в моей постели.

С моего молчаливого согласия ей никто не перечил, казалось, это был маленький заговор всех, кто жил с нами, с самого начала в этом доме. Если честно мне уже было вовсе не до работы, возможно, ювелирный салон в Лондоне так и останется мечтой. Это не та цена, которую я готова заплатить за своё душевное спокойствие.

И вновь глухой звук.

Будто экипаж, подъехавший совсем близко к дому, высадив своих пассажиров, которые громко закрыли двери, готов отправиться в дальнейшее путешествие.

Кот, спящий в ногах у дочери, поднял голову, он не сводил глаз с входной двери. Что-то было не так. Я чувствовала это. Мне показалось, что дверь слегка поддалась, её пробовали открыть. Пламя свечи дрогнуло.

— Оленька…

Шёпот. Это в сознании? Или в этой действительности?

Повисла напряжённая тишина, пронзительный свет свечи бросал длинные тени по стене, изображая вытянутые контуры окружающих меня предметов. Сердце билось; призрачное прикосновение — холодное дуновение краем прозрачного шлейфа прошлось по моей шее, заставляя кожу покрыться мурашками. Я обернулась и увидела лишь молчащую пустоту. Но ощущение, что за мной наблюдают, витало в воздухе, словно призраки нежелательных взглядов.

Глаза вновь остановились на отражении настольного зеркала, которое я привезла из замка. Какое невероятное произведение старины! Каждая деталь этого изделия свидетельствовала о многих часах труда, вложенных в его создание.

Изначально меня привлекло великолепное исполнение обрамления. Оно было сделано из драгоценного дерева, которое уже само по себе было настоящим чудом. Золотой поталью искусно нанесены удивительные прожилки, будто природного происхождения, создавалось впечатление, что золото само просачивалось наружу. Это подчёркивало дороговизну рамы. Отражение же, оно не просто передавало мою фигуру и образ, но и добавляло в них некую ноту загадочности.

И вновь движение на кровати — выгнувшись, кот шипел на закрытую дверь. Я будто в невесомости подняла руку и взяла стакан с чистой водой. Горло было, что наждачная бумага. Желая сделать глоток, как мне казалось совершенно легко и по-особенному изящно вздохнула, и ощутила аромат…

Что здесь?

Неуловимый, лёгкий.

В воде что-то было. Ваниль, шафран?

Стакан встал на место, а широко раскрытые глаза не отпускали, ту, что отражалась в зеркале.

Она смотрела так же…

Но. Это была не я.

Та, другая была немного иначе скроена: округлое лицо и в две косы заплетены чуть более светлые волосы; в скромном домашнем платье ещё, девушка только собирается готовиться ко сну, уложив дочь спать. Мы не сводили глаз с друг друга. За её спиной я видела одну из комнат покоев в замке. Она подняла медальон на цепи, показывая его мне, а затем приложив к груди ладонь, молча в благодарность склонила голову.

Из моих глаз скатилась слеза.

Она развернула зеркало, и я увидела большую кровать, спящую на ней девочку и сидящего у дверей Хана. Он всматривался в отражение, наши глаза встретились, пёс осторожно вильнул хвостом. А потом тихо завыл.

Грудь сдавило тисками боли, словно гигантский кулак нажимал на грудную клетку. Леди заняла положенное ей место; я выполнила предначертанное, передала медальон.

Горько плакала всхлипывая. Безысходность навалилась, желая утопить навсегда в этом чувстве. Как могли предать самые близкие?

Девушка повела пальцем в сторону стакана, а затем отрицательно замахала головой. Пить нельзя.

— О л е н ь к а…

Тихий шёпот, уверенный, что говорившему обязательно откроют засов.

Я встрепенулась, а затем увидела в отражении себя.

Двойная дверь, высокая из тёмного дерева, вновь слегка качнулась. Чем меня опаивали все эти дни? Откуда возникла эта внезапная страсть к взрослому мужчине, отцу не подруги, нет. Настенька мне тётушкой будет. Сердце стучало оглушительно в висках.

Главное кто это делает?

А если бы воду выпил ребёнок?

«— господа, вы что не в себе»?

Приоткрыв аккуратно среднюю раму окна в пол, вылила содержимое стакана на улицу. Мозг работал как часовой механизм бомбы замедленного действия.

Кто?

Это началось с его приезда. В библиотеке мы встретились тогда глазами. После отъезда визитёров я также сделала глоток воды, мне было нехорошо, Жданка придержала меня; моя рука легла на его согнутый локоть. Владимир Афанасьевич очень предупредителен и галантен. Всегда пытается дотронуться, невзначай. Вежливый, любезный. Но не он же приносит мне воду в стакане каждый день. Голова шла кругом.

В собственном доме опаивают чем-то возбуждающим.

Зачем?

Смотрела на спящую дочь, боясь сомкнуть глаза. Ждала утра. Понимая, что не выдержу так долго, написала записку дочери, чтобы не смела открывать дверь, пока я не проснусь. Никому.

Сон сморил меня под утро и, отключившись прямо в кресле, я совершенно не слышала, как Аннушка плотнее задёрнула портьеры. А перед этим, открыв окно, вылила на улицу кувшин воды, что стоял возле большого белого тазика в туалетной комнате.

Оравшие в исступлении местные коты бросились наутёк в разные стороны. Но их предсвадебные крики ещё долго разносились по всей округе.

И только когда девочка кому-то ответила, что мы не спустимся к завтраку, потому что, готовясь к отъезду, мы весьма долго не могли уснуть накануне и сейчас просим нас не беспокоить. Только тогда я навела осознанный фокус своего взгляда на сидевшую на кровати дочь.

— Который час?

— Через час будет полдень, матушка. Что случилось?

Склонила голову, пальцами, сдавив виски, замерла.

— Я не знаю, как сказать.

— Вы выглядите ужасно, под глазами чернота. Лицо серое. Говорите, как есть.

Откинулась на спинку кресла. Вздох. Тяжкий.

— Наверное, мне легче будет говорить с тобой в гардеробной. Без свечи. На испанском. Я не хочу, чтобы нас слышали.

Девочка напряглась. А затем как-то очень не торопясь, по-особенному отодвинув беспечное детство и став совсем другой, с прямой спиной, соскользнув с кровати, направилась к комнате, где были сложены в дорожные сундуки наши с ней наряды. Обернувшись, она поймала мой взгляд, а затем просто вела меня за собой.

Как мне ей признаться, что я стала просто возбуждённой похотливой дворовой кошкой? Она ведь дитя. Заметила, что руки дрожат мелко и неконтролируемо.

— Просто говорите, не молчите. Иначе нам не выжить. Матушка!

После её слов, сказанных очень уверенно, я уже не могла молчать. Это был поток информации и слёз.

— Аннушка. Господи. За что?