ПО МОЮ ДУШУ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

За дверную ручку бокса взялись с той стороны, но тут хлопнула ещё одна дверь, и голос недавнего безопасника, которого Мурка драла, спросил с дальнего конца вагона:

— Ну как, Анна Кирилловна, не приходил в себя наш подопечный?

Она ответила довольно громко — надо полагать, чтоб явившийся некромант тоже услышал:

— Мне тут поставили на вид, что я недостаточно образованна, чтобы заниматься такими пациентами, — в этом месте безопасник аж поперхнулся, — так что я пока другими займусь. А его, я надеюсь, сейчас на ноги поставят.

Ручка двери моего бокса брякнула и вернулась в прежнее положение. Этот новый решил поговорить с пришедшим, значит.

Шаги безопасника торопливо приблизились, замедлились…

— Здравия желаю, ваше преподобие!

Ага. Выходит, кто-то из владык смерти по мою душу с таким апломбом прибыл. Потому что обычному священству воинское приветствие не полагается. Но прибывший в чине не выше иерея, иначе бы он «высокопреподобием» был.

Хотя явление кого-то высокого ранга было бы странным. Нос у меня до «высокопреподобий» не дорос. Это только к бабуле в её травную мастерскую большие чины из монастыря Марка Печёрского приезжают*. Там таких серьёзных дяденек приходилось видеть — о-го! Даже раз матёрого бойца в чине архиепископа. Из-за угла, правда. Или тайком из окошка, из-за тюлевой шторки подглядывать, потому что нам, детям, строго-настрого было запрещено у важных людей под ногами путаться…

*Это центральная обитель, занимающаяся подготовкой некромантов в Российской империи.

— Здравствуйте, штабс-капитан, — с глубоким чувством собственного превосходства ответил некромант.

— Могу я осведомиться, по какому вопросу вы прибыли? — безопасник говорил спокойно и буром не пёр, но и не заискивал.

— Удивлюсь я, если вы до сих пор не догадались, — слегка усмехнулся некромант. — У меня предписание забрать рядового Дерунова.

Вот и фамилию нашу уже прояснили.

Подложную пока, не ссы.

— Но у отдела безопасности остались ещё к нему вопросы.

— Прекратите, штабс-капитан! Вы же знаете, что протокол действий при подтверждении инициации отдаёт приоритет нашей обители. Мы имеем пять независимых заявлений, указывающих на инициацию рядового Дерунова. Поэтому он мой, и я забираю его немедленно.

Резвый, однако!

М-гм. Резкий, как понос.

— Но рядовой Дерунов, если это настоящее имя содержащегося здесь молодого человека, является также оборотнем, и это доподлинно подтверждено начальницей поезда.

— Это ещё проверить надо! — хмыкнул некромант. — Специалистов тут много разных, как я погляжу.

— Я бы попросил… — со странной интонацией начал особист.

— Довольно, штабс-капитан, — перебил его некромант. — Идите к себе. О результатах моего обследования вам сообщат. И сейчас это приказ. Находиться рядом со стихийно инициированным некромантом опасно.

Дверь поползла в сторону, и в мою конурку вошёл… всего лишь дьякон⁈ А гонору-то как минимум на архиерея! Я смотрел на него сквозь накатывающую слабость и думал, что такое уже видел. Точнее, подобное. Да хоть, например, когда курсанты в училище с первого года обучения на второй переходят — и такая важность у всей группы, что ты! Целые второкурсники, ты глянь!

А этот экземпляр ещё больше пыхтел. Это ж он в монастырь, считай, послушником пришёл, получил четырнадцатый класс. Потом сподобился стать иноком тринадцатого ранга, до десятого ранга рос — и всё инок, и обращаться к нему положено было просто «брат». А недавно, надо понимать, до дьякона дослужился. И стал — вон — «преподобием». Не исключаю, что это вообще его первый единоличный выход из обители — без контроля старших братьев.

Мне вдруг стало смешно. Не с курсантом надо было его сравнивать, а с малышом, которому мама в первый раз в жизни позволила самостоятельно до булочной лавки дойти и сайку купить.

Некромант в свою очередь изучал меня. Кажется, ему всё не понравилось — и как лежу, и как молчу. И как смотрю, наверное.

— Как давно некромант? — не особо приветливо спросил дьякон.

— Никогда не был, — отрёкся я.

— Прове-ерим! — тоном, словно он в принципе и не думал мне доверять, сказал дьякон. И даже не столько мне сказал, сколько сам себе.

Пижон.

Дьякон цепко ухватил меня за запястье и… и тут его надменно вскинутые брови принялись хмуриться и по-всякому изгибаться. Натурально, они прям зажили собственной жизнью, словно две бледно-русые гусеницы.

— Очень странно, — пробормотал он себе под нос.

И тут я почувствовал крайне неприятное ощущение, словно… словно металлом по металлу скребут.

— Не надо этого делать, — сказал я с нажимом, — моему Зверю не нравится.

Он аж руку мою выпустил.

— Можешь подтвердить, что ты оборотень?

Я молча показал когти на правой руке.

Дьякон с великим неудовольствием поджал губы. Кажется, он не очень понимал, что со мной делать.

— Может, я вам не нужен, а? — спросил я с надеждой.

И зря я это сказал, потому как его взгляд вспыхнул прямо-таки ревностью:

— Вот эти разговоры прекратить! Ты разве не знаешь, боец, какова ситуация на фронте⁈ Обычные маги бессильны. И в этом свете именно мы становимся основной ударной силой! Последним заслоном Русской империи!

Как-то на мой взгляд в этой речи было слишком много пафоса и осязаемых восклицательных знаков, но я слушал. Не спорить же?

— И то, что ты — оборотень, возможно откроет для обители новые перспективы. Твой феномен следует изучать, исследовать! Возможно, нам удастся найти и для других оборотней способ… — он замешкался, подыскивая слова, — встать под знамёна обители!

— Это как это — исследовать? — воспользовался паузой я, уже примерно предполагая, что услышу в ответ.

— В лабораториях, в научных центрах. Многие представляют себе обитель Марка Печерского как нечто средневековое, но это в корне неверное воззрение. На территории монастыря несколько медицинских и исследовательских центров, оборудованных новейшими разработками.

— И медицинских? — не удержался от удивлённого возгласа я. Это всё, верно, от дурацкой слабости. Но дьякон, похоже, обрадовался случаю поговорить на тему, которая придавала ему уверенности:

— Конечно! Не все же братья специализируются только на том, чтобы отнимать чужую жизненную энергию, преобразуя её в энергию нейтральную…

А мы так делали, — вдруг сказал Зверь. — Вспомни. У тех франков, что в последних ползунах сидели, отобрали всё подчистую, я даже когтями их достать не успел.

И верно, — согласился я мысленно, возвращая себе воспоминания. Они всплывали в мозгу, словно картинки. Страшные, но настоящие.

— Отдельные братья способны поднять пустые оболочки, приказывая им исполнять те или иные действия. Это сложно, требует концентрации и, наоборот, вливания большого количества энергии. Мало у кого имеется манонакопитель такого объёма, чтобы поднять хотя бы десяток тел…

И это мы делали, – сказал Зверь, и я мысленно кивнул, вспоминая и ужасаясь. — И не десяток, а сотни две или три.

— Но особым, редким даром является способность забрать у тяжко больного человека зародыш смерти. Именно на этом построены целительские центры монастыря Марка Печерского. Их всего три, потому что дар этот крайне редок.

Тут уж мне и подсказок не требовалось. Вот что это за тварь на руке у особиста была — зародыш смерти! Теперь уж Зверь внутренне кивал, соглашаясь со мной.

— А духов видеть? — хрипло спросил я.

— Это больше шаманские практики, хотя отдельные братья и на это способны. Но, повторюсь, это умение… м-м-м… — он пренебрежительно пошевелил пальцами, — пограничное. Вот способность собирать чистую энергию смерти — это дар сильнейший! — на этом месте рассказа у дьякона аж лицо от восторга просветлело.

— А вот эти целители из обители — они умеют смертью целить?

— Нет, такое невозможно, — категорично отрубил дьякон, а Зверь растерянно протянул: «Не понял… А Лёха?..» — Этот дар используется только как боевой, — не слыша моего Зверя, вещал некромант. — Он очень силён, но и редок чрезвычайно.

— И насколько редок? — уточнил я, вспоминая, как собирал сиреневую дымку.

— На данный момент в Российской империи проживает лишь один такой специалист.

Мы со Зверем только многозначительно обменялись внутренними взглядами, если можно так сказать.

— Да-а-а… — Дьякон на минуту задумался, но потом живо встрепенулся: — Так что наша задача — выяснить, каким конкретно даром обладаешь ты и поставить его на службу Отечеству.

— Только одним? — удивился я.

— А ты как хотел? Чтоб всё сразу? — хохотнул он. — Так не бывает! Поздновато тебе, конечно, для начала обучения в обители, ну да ничего. Зато ты оборотень! По обеим статьям в комсомол подходишь.

— Куда? — не понял я.

— В комсомол. Разве на политинформациях не доводили ещё?

Я натурально растерялся:

— Да не успел я ни на какие политинформации…

— М-гм. Так вот! В противовес островному влиянию Британии на Европу и на мир в целом, создан новый континентальный союз молодёжи. Только для тех магов, которые способны поддерживать свою боеготовность в условиях безмагических бурь. Соответственно — континентальный особый магический союз молодёжи. Комсомол.

— Понятно.

— Так что сейчас тебе принесут новую форму…

— Так я ж идти не могу… — в полнейшем недоумении прохрипел я.

— А! — дьякон, кажется, забыл о моей проблеме, пока рассыпался тут бисером, и слегка покраснел. — Так… А ну, давай ещё раз. Основная проблема у нас…

— Все говорят: как в песок уходит, — подсказал я.

— М-хм… Так-так… Значит, нам надо перекрыть…

— Это на Звере не скажется? — с тревогой спросил я.

— Нет, — отмахнулся дьякон. — Но процедура не очень приятная, придётся потерпеть.

«Не очень приятная» — это было примерно такой же правдой, как «будто комарик укусит», когда уколы в детстве ставили. Чуть глаза на лоб не вылезли, ядрёна колупайка!

Зато после реально стало легче.

— Только идти я всё равно не смогу, — просипел я, поднявшись со второго раза и качаясь, как былинка.

— Хм! — недовольно хмыкнул дьякон и нажал кнопку над кроватью. — Пригласите начальницу поезда! Срочно! — рявкнул он на сунувшуюся в бокс санитарку. А от явившейся буквально через минуту докторши потребовал «приложить все усилия», чтобы я мог самостоятельно передвигаться.

Та лишь слегка нахмурилась и обернулась ко мне:

— Ну как ты, боец?

— Слабость, ужас просто, — честно сказал я.

Она взяла меня за запястье, словно прислушиваясь к чему-то, слышному только ей.

— М-м… Ну-ка давай попробуем…

Тёплая целительная волна устремилась ко мне мощным потоком, бодря, давая силы выпрямиться и расправить плечи.

— Ну вот! Теперь не утекает! — обрадовалась докторша.

— Вот это спасибо! — Я для пробы понаклонялся туда-сюда, чуть присел. — Отлично! И голос не хрипит! От всей души благодарствую!

Целительница улыбнулась мне совершенно солнечно. И тут дьякон не утерпел и влез тоже, покровительственно заметив:

— Можете же, когда захотите! Распорядитесь, чтобы моему подопечному принесли форму. Бушлат не нужен, достаточно летней и сапог. Нас ждёт транспорт.

Начальница поезда только слегка поморщилась и спросила со скрытым раздражением:

— Я надеюсь, после этого вы покинете мой поезд? По вашей милости мы и так стоим лишний час.

— На секунду не задержимся, — важно заверил её дьякон, — в воздушном порту нас ожидает курьерский борт.

— Поздравляю вас! — желчно сказала начальница и вышла. Из коридора донеслось ехидное: — «Курьерский борт»! Такое событие!

И тут мой прояснившийся мозг выдал вопрос, который я тут же и озвучил:

— Погодите, так я что — воевать не буду больше?

В голове заскакали мысли: а жуть вот эта, которая по фронту творится? Валом прущая коалиция, отряды зачистки, люди, перед ними беззащитные — бросить всё, делать вид, что ничего не происходит? Сидеть в лаборатории, тесты проходить, сладко спать и сытно кушать, пока…

Додумать мне не дал дьякон, до которого дошло, что я, кажется, недоволен!

— А-а-а-атставить!!! Твоё дело служить Отечеству там, где это будет нужнее самому Отечеству, а не там, где тебе хочется! Ты понял, послушник⁈

Опа, уже «послушник»?

В этот момент дверь поехала в сторону, и в бокс посунулся пожилой санитар со стопкой одежды.

— Разрешите, ваше благородие?

— «Ваше преподобие»! — гневно поправил его дьякон, не меняя тона, и рявкнул, тыча пальцем на койку: — Туда клади! Так что не нужно изображать тут институтку, ты понял⁈ — Ага, это уже мне. — Не советую испытывать моё терпение, тебе не понравится. Даю четверть часа, чтобы привести себя в порядок, и жду тебя на платформе!

Санитар, сжав плечи и стараясь казаться невидимым, юркнул в коридор. А до меня вдруг дошло, что за назойливая мысль крутилась в моей голове касательно начальницы санитарного поезда. Анна Кирилловна! И на дядь Ваню Соколова как похожа! Особенно улыбкой. Сестра!

— А знаете что, ваше преподобие, вас ведь могут ждать серьёзные неприятности.

— Ш-ш-што? — не веря ушам, прошипел он.

— Вы нахамили начальнице поезда. А это, между прочим, Анна Кирилловна Румянцева, дочь великого князя Кирилла Фёдоровича, племянница императора всероссийского. — Я обернулся к постели и взял из стопки одежды гимнастёрку. — У вас, вроде, пятнадцать минут есть. Я б на вашем месте побежал да извинился.

Некромант издал невнятный звук, развернулся на каблуках и вылетел в коридор.

Словно дождавшись этого момента, тот же пожилой санитар сунулся в бокс уже с сапогами:

— Да паря, попал ты как кур в ощип. Какой важный чин по твою душу прибыл, а? И важный и крикливый! — он покрутил головой, но ответа дожидаться не стал, а только перекрестил меня и поспешил исчезнуть.

— Спасибо, отец!

— Да ладно, чего уж там, — ответил он, торопливо удаляясь по коридору. Боялся, поди, под горячую руку важной персоне попасть.

ХОЧУ ЛИ Я НА ОПЫТЫ?

Форма мне досталась солдатская, обычного защитного цвета (не как у итальяшек, буро-болотная, а посветлее, как песчанка с прозеленью), не новая, но чистая, тщательно отстиранная, местами подштопанная. Покуда без знаков различия. Может, обычные армейские некромантам-послушникам и не положены? Зато сапоги так прям офицерские, яловые! И где они мой размер только раздобыли? Обычно каптенармусы, заслышав «сорок седьмой», начинают тихонько бухтеть, как закипающий чайник.

Я в темпе переоделся. Так. Теперь решить для себя окончательно: я телок на привязи или как? Если телок, то самое место мне в стойле. На изучение всех моих потрохов согласный. И почему мне эта радужная перспектива не нравится, даже сам удивляюсь. Наверное, воспоминание об обгорелых руках, цепляющихся за косяк выжженной деревенской управы, мне покоя не дают…

Вышел в коридор. Огляделся. Обычный, как по мне, больничный поезд. Теперь пробежимся. Я быстрым шагом, изо всех сил уговаривая себя действительно не бежать, прошёл пару вагонов в сторону, противоположную той, куда удалился дьякон. Почти прошёл и третий, как в спину меня окликнула дородная медсестра:

— Петька, ты где прохлаждаешься⁈

Внезапно. Кажись, обозналась. Я обернулся, но она на меня уж не смотрела, роясь в крошечном шкафу-каптёрке:

— Хватай вон те тюки! — по-прежнему не глядя на меня, ткнула она пальцем в здоровенные тюки белья. — Живо-живо! Машина ждёт!

Точно, приняла за кого-то, а оно мне и на руку!

Поможем, чего не помочь? Тюки остро пахли кровью и прочим неприятным, что от стремления людей помножить друг друга на ноль случается. Видимо, из-под раненых. Я взвалил один тюк на плечо, второй зажал под мышку и пошёл за сестричкой. По-любому, сейчас в какую-то местную прачечную сдадут.

Так и оказалось, мы вышли на перрон, пожилой немец принял у меня эти тюки и закинул их грузовичок. А потом, не обращая больше на нас никакого внимания, сел в кабину. Машинка заурчала двигателем. Щас уедет. Вот он мой шанс. Тем более, что медсестра уже потопала обратно в вагон!

Я в три шага догнал дойчевскую машинюшку и рыбкой нырнул в кузов. И даже не ушибся совсем, поскольку кузов был завален тюками с бельём. Я упал в серединку и затаился.