ЛЮБОПЫТНАЯ БУДКА

Нижняя Австрия, окрестности Хёрерсдорфа

14 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Впрочем, особо ничего занимательного углядеть не удалось. Понятно, что после пожара солдатни на улицах больше. Это не тот сонный, укрытый туманом городишко, сквозь который шёл медведь. Не-е, тут уже и патрули тебе, и на перекрёстках стоят. А вот обычных людей почти и не видать. Так, разок мелькнуло за шевельнувшейся занавеской лицо, ещё раз заметил — проскочил кто-то от дома к сарайке — и снова никого. Попрятались после такого происшествия? Я даже немного озадачился: как я до моей электрической цели-то дойду? Буду на виду, как перст.

Ладно, посмотрим по обстоятельствам.

* * *

Спустя два часа уже совсем стемнело.

Ну, Аркаша, настало наше время. Навестим Хёрерсдорф ещё раз. Чтоб у солдат оккупационных войск это название слабость в кишках вызывало!

По пути к трансформаторной будке пришлось дать пару петель, да разок полежать у забора, изображая снежный намёт. Как-то неожиданно целая орава солдат прямо перед моим носом из дома вывалила. Ну я и прилёг. Хорошо, местные рачительные жители, подметая тротуары, нагребли кое-где небольшие сугробчики. Так что я отлично в окружающий пейзаж вписался.

Самое сложное было — не отдёргивать лапы, когда они мимо меня сапожищами топали. Потому как внаглую учинить кровавую бойню посреди городка — затея, конечно, привлекательная, но стопроцентно чреватая мгновенным раскрытием моей инкогниты. Даже если порвать этих олухов, поднять упырями и натравить на остальных. Кто-то из окружающих неизбежно останется живым свидетелем. А значит, вскоре по мою душу явится поисковая команда. А развязывать в полторы каски, считая Николая-сапёра, полноценные военные действия я пока не чувствовал себя готовым. Так что начну потихоньку-полегоньку. Тут укус, там рвануть за бочок огромную машину цивилизаторов, глядишь, это и будет соломинка, сломавшая спину верблюду.

За этими разумными мыслями я добрался до трансформаторной. Просочился во внутренний дворик (тут около каждого дома такие есть, и трансформаторная не стала исключением), залёг вдоль забора с внутренней стороны. Лежу. Смотрю. Слушаю. Тем более, что за дверью с молнией и устрашающей надписью прелюбопытнейший разговор происходит.

Тут снова надо сказать спасибо звериному слуху — иначе фиг бы я чего разобрал. Итальянский я знал только через пень-колоду, изъясняться мог лишь общими фразами, без литературных красот и с чудовищным акцентом, но в общих чертах понимал, что говорят:

— Габриель! Это не честно! Вы вылакаете весь погреб за эту неделю! А я?

— А тебе неоднократно говорили, чтоб ты был умерен в ставках! — ответил недовольному пьяный, растягивающий слова голос. — Скажи, Энрико, кто тебя заставлял ставить аж целых семь дней караулов? Я? Или Давид? Или может Алессандро? А?

Судя по всему, этот Габриель сегодня неоднократно наведался в подвальчик. И, похоже, собирался делать это ещё несколько дней.

Как же я люблю своеобразную итальянскую военную дисциплину!

А меж тем спор продолжался:

— Но даже эти очкарики выпили по бутылке на брата! Налей мне хоть на два пальца!

— Нет. Данное слово свято*! Слышал такую поговорку? Ты сам подписался! Так что не ной и не позорься. И меня не позорь, а то скажут: племянник Габриеля плакса и нытик! Сиди у телефона и отвечай проверяющим!

*Итальянский аналог русской пословицы «Договор дороже денег».

— Ладно! Тогда иди отсюда и не вводи меня в искушение винными запахами!

— Вот так бы давно. Терпи. Ещё три дня осталось!

— Легко тебе говорить!

— Именно!

Итак, что мы имеем из этого разговора? То, что весь взвод пьян, за исключением этого Энрике. И что есть ещё неведомые очкарики. Которые тоже пьяны, хотя и не так сильно, как солдаты.

Ну что? Приступим?

Я удостоверился, что поблизости нет любопытных глаз и ушей, снял Облик и подошёл к двери как обычный солдат в бурой шинели. Коротко стукнул пару раз, крикнул:

— Эй! — и для убедительности пнул дверь. И сразу сместился чуть в сторону. Может, у них какие дверные глазки есть? Распознают чужую физиономию.

— Кто там! — а голосок-то испуганный.

— Соно ио*! — попытался передать пьяную итальянскую речь. Хотя с моим акцентом, мда…

*Это я (итал.)

— Кто это? — попытался допросить меня итальянец. Ха! Не на того нарвался!

— Открывай! Энрике, тупая твоя башка, долго я тут буду торчать? Буэ-э-э! — пришлось импровизировать.

Я очень надеялся, что Энрике поверит, будто кто-то из его дружков-собутыльников остался незамеченным в подвале, а теперь решил вернуться. Не пойдёт же он смотреть и пересчитывать сослуживцев? Надеюсь.

Изнутри послышались крадущиеся шаги.

А ведь он выпить хотел.

Точно!

— Давай скорей, руки мёрзнут. Так и быть, одна бутылка тебе!

Никого он не пошёл пересчитывать! Заторопился, услышав про выпивку. Щёлкнул замок, поехал в сторону тяжёлый засов. Дверь начала открываться — толстая, почти как в уничтоженной лаборатории. Хрена с два у вас тут простая электроподстанция!

Папаня мне всегда говорил, что невнимательность и небрежность на войне забирают гораздо больше жизней, чем вражеские пули. Эх, Энрике…

Он мало того что открыл дверь, так ещё и высунулся на улицу посмотреть, кто же это блюёт? И закономерно получил кулаком в челюсть. Прямо душевно вышло. Будучи согнутым, я пружиной выпрямился и ка-а-к дам ему в торец! Только подошвы сапог мелькнули. Даже мысль проскочила — не перестарался ли?

Я живо перекинулся (силов-то у медведя всяко больше), подхватил Энрике лапами и затащил в будку, свалил в угол. Дверь за собой живо запер и засов задвинул. Мне визитёры не нужны. Вернулся в человеческий вид.

Комната при входе была такая маленькая, что здесь и оглядываться особо негде было. Крохотный столик с телефоном в углу, стул, кружка с, судя по запаху, говённым кофе. Гораздо более примечательны были две запертые двери. Одна — сразу налево с жёлтой молнией посредине и грозной надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ! УБЬЁТ!» на немецком языке. Вторая — прямо за столиком. Вот эта была испещрена надписями чуть не на десятке языков, а основной смысл был: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА, ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦ-ПРОПУСКАМ!»

Опа. Вот это я удачно зашёл!

За первой было тихо, а вот из-за второй доносились слабые невнятные звуки. Но пока никто «алярме!» не орал — есть надежда, что «приключения Энрике» остались незамеченными.

ХВАЛА ИТАЛЬЯНСКОЙ БЕЗАЛАБЕРНОСТИ

Я подошёл к двери и приложил ухо. Двигатель там у них какой-то мощный работает, что ли?

Плавно нажал на ручку, и дверь, чуть скрипнув, приоткрылась.

Ядрёна колупайка, да это храпят! И не один, тут явно несколько «труб» выводят. Это ж надо… Я прям не представляю, как в подобном шуме можно спать?

Ладно. Так. Что у нас помимо раскатистого храпа? Трансформаторное гудение, это понятно. Да вроде и… Ан нет! Звяканье стекла. Кажись, кто-то ещё не допил.

Да и хрен с ним. Умрёт в неполной кондиции.

Заходим!

Осторожно открыв дверь, я скользнул в неё боком.

Здесь было довольно скудно освещённое помещение: сумрак разбавляли только мизерная электролампочка над следующей дверью (видимо, в ту наиболее секретную часть, которая меня интересовала) и свечка на столике. Удивительное сочетание.

Надо полагать, это нечто вроде смеси казармы с караулкой?

Экзотической смеси, я бы сказал. Уж такая тут охрана — всем охранам охрана! На двух стоящих рядом двухярусных кроватях спали четверо счастливчиков. Или сержанты или ещё кто? Остальные вповалку лежали на полу, кутаясь в шинели. Кто поумнее — ближе к кафельной печке в углу.

Посмею предположить, единовременно спать должны были лишь четверо, а остальные — дежурить, а не изображать тут дрова на траве двора. Тоже, надо придумать — на бетонном полу валяться! Про простуженные почки дети солнечной Италии, верно, и не слыхали. Хотя чего я придираюсь? В будке было довольно тепло. Градусов двадцать. Это тебе не сугроб изображая на улице лежать.

Чего ты? Нормально на улице, приятственно так.

Действительно. Да и вообще, смысл беспокоиться о здоровье тех, кто уже, фактически, умер.

Около одинокой свечки, спиной ко мне, уперевшись локтями в стол, сидел последний оставшийся на ногах боец. Для меня — самый опасный. Заорёт сейчас — может, кого и подымет. Хотя, судя по винному духу и валяющимся везде бутылкам — вряд ли.

Тихо-тихо, на мягких лапах я подкрался к нему. Н-на! Когтем в спину. И одновременно воздушной печатью рот зажмём. Итальянец только выгнулся — и ни звука. Прекрасно! Я прошёлся по «казарме» как коса смерти. Пьяные солдаты умерли, даже не проснувшись. Я по очереди втыкал в грудь коготь, зажимая одновременно рот.

Всё. Остался последний. На дальней кровати, на нижней полке, поближе к печке. По-любому, какое-нибудь начальство. Я, если честно, особо в нашивках младшего командного состава итальянцев не разбираюсь. Но какие-то на висящей рядом свёрнутой шинели, несомненно, были. Значит, шишка. Или, судя по пьяному отделению — прыщ на ровном месте.

Я плеснул по лежащим мертвякам накопленной сирени, поднимая кадавров:

— Пора вставать!

Когда мёртвые бывшие сотоварищи вытащили сержанта за горло из уютной постельки и поставили передо мной, завернув руки за спину, он даже орать не стал. А может, подумал, что внезапная проверка?

— Поднимите, чтоб я мог видеть его лицо… Да аккуратнее, оторвёте голову раньше времени!

Я слегка чиркнул его поперёк груди когтем, чтоб красное по животу потекло.

— Говорить будем? Заорёшь — станешь таким же, — я улыбнулся и показал глазами на держащих его мертвецов, — или таким, — и отошёл в сторону.

А там стоял неровный строй его бывших подчинённых. И все в крови расписные.

Ах, да. Ещё же Энрике! Он-то жив!

— Притащи сюда Энрике! — велел я ближайшему кадавру.

Вот сержант глаза выпучил, хоть и пьян был мертвецки! Попытался орать, но рот ему заткнули быстро, так что он только сипел да глаза пучил весьма выразительно. Вид при этом имел совершенно безумный.

Понимаю. Сам бы судорожно соображал: кто я? почему все умерли? откуда непонятный парень знает имя Энрике? это свои? враги? если свои — почему его взвод мёртв? И мёртв ли, вон — стоят, хотя и в крови! А если чужие, откуда этот жуткий парень знает наши имена? Ага, подёргайся…

Кадавр принёс Энрике. Не-е-е, этот жив.

— Рот заткнуть, связать! — Не знаю, зачем он мне живой? Потом придумаю применение.

Эта мысль неприятно кольнула — вот я уже и людей использую. Даже не так — применяю. Врагов, но тем не менее.

А трупы использовать нормально?

Не знаю.

Вот и я не знаю.

У нас тут вообще-то война, если ты не заметил, — сказал я сам себе, встряхиваясь. — Если мы тут сантиментами страдать будем, то такие уроды наискось полосатые и в Россию придут.

Зверь в ответ только рыкнул.

Я повернулся к сержанту. Буду так его называть.

— Сейчас тебе откроют рот. Отвечать на мои вопросы будешь очень тихо и спокойно, иначе смерть покажется тебе самым лёгким выходом. Если всё понял, медленно кивни. Молодец. — Я посмотрел на удерживающего его кадавра: — Если попытается заорать — зажать рот. Теперь ме-едленно отпустить.

Спросите, зачем мне тишина? Так в той закрытой части, которая представляла для меня наибольший интерес, все ещё сидели некие «очкарики», и мне хотелось бы, чтобы они считали, что здесь всё как обычно, без эксцессов.

Кадавр разжал захват на горле сержанта и убрал руку со рта. И — о чудо! — сержант орать не стал. Только судорожно переводил взгляд с одного своего бывшего солдата на другого. Чего он там увидеть хотел — не понятно. Все в крови. Я так-то особо места, куда бил, не выбирал. Взгляд у каждого «осмысленный», как у трупа. Но ничего, стоят, даже особо не качаются.

— Смотри на меня. На меня, сказал, смотри! Молодец. Что там? — показал я на следующую дверь.

— Трансформатор и какая-то электрическая аппаратура. Господин, не убивайте Энрике, он мой племянник! Я всё скажу! Только его не убивайте!

Ну что, достойно уважения. За себя не просит, только за родственника. Думаю, надо уважить просьбу.

— Ответишь на вопросы, и он останется в живых. Ответишь максимально полно и с содействием — то останешься в живых и сам. Ясно?

Ох как головой закивал, щас отвалится от усердия!

— Хорошо. Продолжим. Для начала, Габриель: сколько там очкариков?

Так. Если сержант будет пучить глаза ещё сильнее, они ж выпадут.

— Трое, господин, но отку…

— Здесь вопросы задаю я, — перебил я его скучным тоном. Етисткая сила, как-то уж совсем по-киношному получилось. Ладно, тренироваться буду. — Далее. Когда они должны смениться?

— Послезавтра! У них смена раз в три дня. Из Вены приезжают. Но они англы все.

Какой молодец, даже без подсказок!

— Англы? Точно?

— Точно. Я одного из них знавал до войны, пересеклись как-то в баре, в Неаполе. Он там с бригадой такую же будку монтировал.

— Молодец. Последний вопрос. Дверь заперта?

— Нет, господин, зачем?

— Кто там главный?

— Эдвард, он у окошка спит. Не нужно его пытать, он и так всё скажет, господин, поверьте мне, он… э-э-э… трусоват. Там, в Неаполе драка…

Надо же какой добровольный помощник выискался. Я посмотрел на кадавра:

— Ты! Рот заткнуть. Крепко держать.

Я неслышно подошёл к дальней двери и прислушался. Ничего. Судя по звукам, в той комнате тоже все спят. Все трое! Интересно, а зачем тогда дежурная смена электриков? Как они узнают, что что-то сломалось ночью, если все спят? Тоже нарушаем?

Приоткрыл дверь.

Ясненько. Сомневаюсь, что они тут для развлечения устав караульной службы штудировали. Запах-то, ядрёна колупайка! Ничего себе, «очкарики»! Техническая элита! Всего трое, и аж восемь бутылок на полу! Обманули тебя, Энрике. Не по бутылке, ой не по бутылке на нос тут… С другой стороны, не мне им морали читать.

Тут тоже было довольно тесно. Бо́льшая часть помещения была занята аппаратурой непонятного назначения, а меньшая, отделённая стенкой из железной сетки, представляла собой жилой отсек размерами чуть больше стандартной каюты дирижабля. Здесь был три спальных места: двухъярусная кровать у глухой стены и узкая койка вроде больничной — у окна, как сержант и говорил. Долго не рассуждая, я двумя ударами пробил виски́похрапывающим электрикам. А потом прыгнул задницей на живот спящему Эдди.

— Просыпайся, соня!

Наверное, это дико бодрит — проснуться с сидящим у тебя на животе незнакомцем и чем-то очень острым у горла.

— Подъём! — по-английски поприветствовал я Эдди. — У меня такая куча вопросов, ты себе не представляешь!

ПУТЬ БЬЯККО

Южная Моравия, где-то вдоль линии фронта

14 января 1948 года, ранний вечер

Хотару

Два дня назад, сидя на окраине деревеньки со странным названием, она долго думала и пришла для себя к выводу, что раз Аригатаси здесь, и он воюет — значит, надо просто проверить линию фронта и все русские позиции, и тогда она, несомненно, его найдёт! Хотару не смущали расстояния в десятки и даже сотни километров. Да, она знала, что по всей западной и южной границе Германской империи идут бои — слышала разговоры в госпиталях. И что с того? Поставленная задача не казалась ей такой уж огромной — что всё это для существа, срок жизни которого соизмерим с тысячелетием?

Да, точек обследования будет также много, как рисинок в миске, но если брать их по одной и перекладывать в другую, рано или поздно они кончатся, верно? Не так уж и сложно. Тем более теперь, когда её жемчужная сфера сияла полнотой, а утраченный хвост вернулся!

Она летела над дорогой, присматриваясь к всё более осязаемому шлейфу боли. Кажется, совсем недавно тут прошёл санитарный обоз.

Надо его проверить.

Хотару ускорилась.