ИЗВЕЩЕНИЕ
Иркутск, особняк Коршуновых
10 января 1948 года, поздний вечер
Коршунов Илья Алексеевич
К вечеру в нашем доме собралась вся родня — сеструхи с мужьями и детьми собрались, приехали из Карлука отец с матерью, дядья с семьями, Марта и Хаген. Собирались мрачно, как на похороны. Сидели в большой гостиной, и только Маша не выходила, запершись в своей комнате.
Ближе к полуночи я не вынес гнетущей обстановки и объявил, что поеду в порт загодя — вдруг пораньше прибудет курьер. Хаген вызвался меня отвезти, а в машине, едва отъехали, начал:
— Илья Алексеич, я хотел тебя предупредить…
— Добровольцем хочешь уйти?
Хаген нервно дёрнул подбородком:
— Я спать не могу, зная, что все мои в оккупированном Линце. Дети, мать, отец… Никаких известий. Марта плачет целыми днями.
— Обожди, горячку не пори. Иван подал прошение о формировании на базе училища механизированного батальона. Полагаю, если его сегодня не подписали, так подпишут завтра. Он сам также на Третью Польскую с училища ушёл.
Хаген живо обернулся ко мне:
— Учащихся отзовут из отпусков?
— Уже отозвали, три дня на прибытие. Взводы сформированы, экипажи слаженные. Только что машины другого типа. Две недели на расконсервацию техники с хранения и обкатку — и на фронт. Преподавательский состав — старшими офицерами. Если тебе, конечно, не зазорно механизированной ротой командовать.
— Что ж ты сразу мне… — он осёкся. — Извини, я понимаю. Не до того было.
— Остаёшься?
— Конечно. Не брошу же я мальчишек.
…
Курьер прибыл в половине второго. Суровый капитан вручил мне извещение о гибели с подробностями, которые мои глаза видеть не хотели, и тощий солдатский сидор с вытравленным на клапане номером.
— Ваша светлость, имею доложить, что при осмотре личного имущества были обнаружены документы как на подлинную, так и на ложную фамилию, а также личное письмо от Аркадия Ильича. Все означенные документы вместе в курсантским планшетом, а также фотокопии с захоронения находятся в вещмешке.
Я кивнул:
— Спасибо, капитан.
Вышло тускло.
…
Прибытие наше домой было встречено болезненным оживлением. Десятки глаз устремились на нас со всех сторон.
— Вот, — я положил на стол похоронку. — В самое Рождество.
И тут хлопнула дверь — аж с треском! — и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:
— Да что вы его хороните⁈ Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! — она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.
Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.
— Перестань, Мария! — Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: — Всем больно. Но надо признать… документы…
— Я не хочу ничего слышать про документы! — ещё сильнее закричала Маша. — Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!
— В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, — с трудом сказал я. — И курсантское удостоверение. И письмо.
— Письмо⁈ — Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… — Вот же! — она трясущимися руками развернула треугольник: — «Дорогая мама…»
Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.
Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»
И вдруг из-за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:
— Что это?..
Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:
— Что это такое?
— Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.
Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:
— Разве они сгорели?
— В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, — непонимающе ответил Хаген.
— Значит, Хотару… — лиса покивала своим мыслям. — А я-то думаю, что мне напоминает этот рисунок на полотнищах…
Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.
— Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, — сказала Айко, как о деле решённом. — Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!
— А ну-ка! — баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. — Давайте, давайте остальные!
Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.
Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему-то. После чего прихлопнула пачку рукой:
— Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!
— А я говорила! — закричала Маша. — Нет его там!
— А тебе капель успокаивающих надо, — сурово отбрила её бабушка, — орёшь, как скаженная!
— Ладанку могли и снять, — рассудительно сказал Ваня, — или гайтан порвался.
— Вон их тут сколько! — грозно фыркнула баба Дуся. — Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈
А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести — дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* — он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…
*волхв-предсказатель.
Господи, где правда?
УСЛЫШАННОЕ
Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице
День всё тот же. Вечер
Аркадий
После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела — каких-то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.
Совсем уж к вечеру особист явился ко мне в «гробик». Притащил с собой целителя-майора, бывшего здесь, похоже, начальником госпиталя. Поговорить хотел. Но тут я ничем ему помочь не мог — слабость до сих пор держала меня неимоверная, несмотря на то, что после майорских подпиток я чувствовал себя гораздо лучше — уже не летел куда-то во тьме, не качался на зыбких чёрных волнах и не слышал странных звуков. Только нормальные живые разговоры. Сам вот разговаривать пока не мог, как и шевелиться. Но Пал Палыч уверял, что это скоро отступит. Не меня уверял, конечно — особиста:
— Насколько я вижу, Георгий Матвеевич, организм пациента начал активное восстановление после истощения. Я помогаю чем могу. Спасибо, безмагические бури отступили. Единственно, — он слегка замялся, — у некромантов система энергообмена особая, обычных целителей в это не очень-то посвящают. Может быть, поэтому дело стопорится? Нам бы вызвать специалиста соответствующего профиля?..
— Вы ещё доклад не подавали?
— Покуда не случилось свободной минуты, очень большое поступление раненых. Вот сейчас собирался, после разговора с вами.
Особист нервически притопнул носком сапога. Меленько так, но звериное ухо не обманешь.
— А отложить сие мероприятие нельзя?
— Помилуй Бог, Георгий Матвеевич! А если ему станет хуже? Да мне и клятва не позволит!
Особист вздохнул:
— А того, второго вам тоже не удалось в сознание привести?
— Увы. Об этом мы хотя бы знаем, что он некромант. С тем вообще ничего не понятно. Завтра утром прибудет санитарный поезд, обоих отправляю в тыл, в императрицын госпиталь. Как особо сложных.
— Но некромантскую природу вы подтверждаете?
— У этого пациента — безусловно. Подтверждено, так сказать, натурным экспериментом.
— А то, что он оборотень?
— Тут ничего не могу вам сказать. Надлежащего оборудования у меня нет — собственно, оно госпиталям и не полагается, так что аппаратного подтверждения дать вам не могу. Утверждения со слов шамана Тыманчи.
Особист поцыкал зубом, пробормотал еле слышно:
— Утянут его печёрские, как пить дать…
— Что, простите? — переспросил Пал Палыч.
— Ничего-ничего. Пойду попробую ещё раз установить связь с ротой Снегирёва. А вы, дорогой доктор, постарайтесь мне этого субчика в чувство привести.
Ишь ты, «субчика»! — сердито заворчал Зверь. А я подумал: ну, установишь ты связь со Снегирёвым. Что он тебе скажет? Что все разведчики оборотнями были? Номер части назовёт. Если запомнил, конечно.
Да и ладно! — фыркнул Зверь. — По этому поводу чего волноваться!
И верно. Пожрать бы чего-нибудь. Но чтобы осуществить эту мечту, желательно бы иметь возможность самому хотя бы сидеть и рот открывать, может какая-нибудь сердобольная сестра с ложки и покормит. А пока, раз нет возможности набить пузо, будем компенсировать сном…
САНИТАРНЫЙ ПОЕЗД
Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице — русский санитарный поезд
11 января 1948 года, утро
Аркадий
Утро принесло некоторые изменения. Теперь я мог смотреть. И ещё немножко руками шевелить, еле-еле. В мой гробик пришла пожилая санитарка, которую в обычной жизни я назвал бы бабушкой, принесла утку, уговаривала не стесняться. Стесняться у меня, честно говоря, даже сил не было. Впрочем для утки у меня тоже почти ничего не было — такое впечатление, что высушило меня, как мумию, вместе со всеми природными жидкостями. Как не помер? Ума не приложу.
Потом, придав моей тушке слегка приподнятое положение, меня кормили-таки с ложечки питательной пшённой кашкой. И поили тоже с ложечки. Жиденьким сладеньким чайком. Санаторий, ядрёна колупайка!
Ненавижу чувствовать себя беспомощным.
Доктор же сказал — пройдёт. Чего ж не проходит?
Был бы я доктор, нашёл бы что сказать…
— Ты не расстраивайся, касатик, — утешала меня сестра, тоже уже сильно немолодая женщина, — сейчас в поезд тебя погрузят, там бригада хоро-ошая. Повезут в императрицын госпиталь… всенепременно вылечат… Ешь-ешь! Сильные маги Родине знаешь как нужны? М-м-м! Тебе надобно не капризничать, сил набираться…
Уговаривала она меня, будто я дитё малое. Может, думала, что я из вредности едва жую? А я боролся с жиденькой пшённой кашкой и не мог понять — издевается она, что ли?
Или просто всем раненым одну и ту же утешительную песню заводит.
Вот это вполне вероятно, да.
От процесса еды я так устал, что уснул мгновенно и проснулся только когда почувствовал, что меня снова куда-то тащат.
После полумрака бокса дневной свет резанул по глазам, я аж снова зажмурился.
— Этого в спецвагон! — требовательно сказал надо мной майорский голос.
— Основания? — не менее строго вопросил в ответ женский.
— Некромант.
Меня так и подмывало возмутиться — почему все считают меня некромантом? Это же какой-то болезненный бред! Не может оборотень некромантом быть, принципы формирования манопотоков… Тут майор начал говорить очень настойчиво, сбив меня с мысли, которая казалась мне важной:
— Точных данных нет. Шёл в составе разведгруппы, без печёрских шевронов. Подозреваем инициацию на фоне тяжёлого стресса, потерял почти всех своих боевых товарищей. Вы же не хотите…
— Да уж, поднятая мертвецкая мне в поезде не нужна, — совсем другим тоном согласилась докторша. И кому-то в сторону: — Слышали? В спецвагон.
— Так точно! — отозвались два голоса, и меня поволокли.
— Согласно утверждениям сопровождающих, боец является оборотнем, — поспешил добавить майор.
— Не может быть! — возразила докторша. Голоса всё больше отдалялись.
— Я также сказал, но они настаивают. Возможно, редкий вариант магической формы. Я бы даже сказал, уникальный.
— Н-ну допустим. А этот?
— Также случай весьма странный, но в несколько иной плоскости… — начал объяснять ей майор, но окончания я уже не услышал. Затопали по деревянному настилу ноги, железно загремели замки. Солнце перестало долбить в веки. В вагон занесли! Теперь можно было смотреть.
Но особо поглазеть я не успел. Сдвинулась широкая дверь (судя по звуку — тяжеленная). Меня переложили с носилок на койку и быстро вышли, заперев в небольшом боксе. Что-то негромко загудело. Ощущения сделались примерно те же, что в госпитале.
Ну вот и ещё один гробик, — заворчал Зверь.
— Не ссы, на этот раз на колёсиках, — сипло пробормотал я себе под нос и попробовал сесть. Вышло плохо. Точнее — не вышло. — Ёлки-моталки, что ж такая слабость-то?
«А ты как хотел? — спросил новый голос, от которого я чуть не подпрыгнул. — Чтоб надорваться, а потом козликом скакать? Так, братец, не бывает, понимаешь».
Я с трудом повернул голову. В углу моей конурки стоял… судя по форме, сапёр. Телосложения крепкого, плотного. Не шибко молодой уже, почти вовсе лысый. Седоватая короткая борода (а может, фронтовая трёхдневная небритость?). Росту чуть выше среднего. Наверное. Точно сказать я затруднялся, потому что голову сапёр держал в руках.
— Ну, вот и дивные виденья! — шёпотом усмехнулся я сам себе. — Спасибо, хоть не розовые слоны…
Нет, я понимаю, что картинка внешнего мира была мутная и как будто подрагивающая по краям. И серая какая-то. Но этот дядька — он же вообще прозрачный был!
«Чего это слоны сразу? — заворчал он, роясь в одном из своих многочисленных подсумков. — Да ещё розовые!»
— Было дело, — хрипло пояснил я, — решил однажды забор покрасить. Сделать, так сказать, деду с бабушкой сюрприз. А вот в красках разбирался тогда не очень. Имел счастие наблюдать прыгающих слоников нежно-розового колера.
Сапёр замер и поднял голову повыше: «Да ты меня, никак, слышишь?»
— К сожалению, да, — согласился я. — Хотя, по правде сказать, не хотелось бы.
«Так я и знал! — горько сказал сапёр. — Всё из-за головы этой, будь она неладна. Один тут тоже меня увидал — дык как принялся голосить, еле уняли! Микстуркой господина Павлова отпаивать пришлось, понимаешь. Я к нему больше и не ходил».
— Пф-ф! — фыркнул я, понимая, что голос сипит всё тише. — Па-адумашь, голова! Если бы тебе, как мне, японская подружка в детстве свои народные сказки рассказывала… — Я остановился, облизывая губы. — Пить охота, ядрёна колупайка…
«А вон на стене пупырка, — ткнул пальцем сапёр, — нажми, сиделка прибежит, напоит».
— Хорошо советовать… — Руки шевелились еле-еле. Хорошо, кнопка была совсем низко, только палец и приподнять… — Да етитская сила…
Где-то в отдалении дзынькнуло, и я обессиленно уронил руку на постель.
По коридору затопали шаги, в дверь, быстро закрыв её за собой, вошла рослая сестра милосердия:
— Что такое?
— Пить… — еле выдавил я.
— Обожди, сейчас тронемся, сперва доктор посмотрит. Вдруг нельзя.
Вагон, правда, плавно качнулся и пополз по путям с черепашьей скоростью.
Сестра ушла, зато снова явился сапёр с головой в одной руке и такой же прозрачной, как сам, дымчато-полосатой кошкой в другой. Ничего не объясняя, он поставил кошку мне на кровать и велел: «Смотри, Мурка!» — произнесено это было таким тоном, каким обычно говорят собаке: «Ищи!»
Кошка — небольшая, сияющая ярко-зелёными глазами, аккуратно прошлась вокруг меня, поводя мордочкой… и вдруг упрыгнула прямо в стенку!
«А! Ничего с твоей тушкой нет, — сказал сапёр. — Тут другое что-то. Ну, придёт…» Тут дверь резко распахнулась, и он тут же юркнул в боковую стенку.
Целительница, напомнившая мне почему-то гимназическую преподавательницу по алгебре, приложила руку мне ко лбу, оттянула веко, заглядывая в глаз и сжала кисть по-мужски крепкими пальцами. Спросила быстро:
— Как себя чувствуешь?
— Пить… — просипел я.
— Агаша, дайте пить ему, можно, — сказала докторша через плечо.
— Щас-щас! — торопливо сказала Агаша. Кажется, она только и ждала разрешения, чтобы поднести мне кружку.
Полегчало чрезвычайно!
— Спасибо, — хотя голос так и остался хриплым.
— Магический статус? — коротко спросила докторша.
— Оборотень. Белый медведь.
Она, кажется, не поверила, прищурилась эдак, и я слегка выпустил когти на той же руке, которую она держала. Когти сияли почему-то не голубым, а ярко-сиреневым.
Как тот туман, — припомнив, сказал Зверь.
Брови докторши взлетели вверх.
— Высший?.. Но магической энергии маловато, фонит еле-еле…
Тут я даже не нашёлся, что сказать. Я видел, что когти мои сиреневым прямо полыхают. А она — не видит, выходит? Или у меня от дурного состояния в глазах огни?
— Ладно! — докторша нахмурилась. — Пока стандартная схема. Через полчаса большая погрузка в Бучовице. А тебе бы хорошо к тому времени нормально говорить. Так что…
В мою сторону потекла целительная волна. Она вроде как поддерживала и бодрила, но… было у меня внутреннее ощущение, что заметная часть энергии идёт мимо меня… Нет! Не мимо! Сквозь меня идёт и куда-то уходит! Докторша тоже, кажется, это почувствовала, потому что покачала головой и сказала:
— Ладно, разберёмся! — и ушла.