ТОЛЬКО ЛЕЧИ!

Где-то… когда-то…

Аркадий

Никогда не думал, что добираться до того света будет так долго. Я всё летел и летел, и вокруг была темнота. Почему так темно? Вроде бы, свет в конце туннеля должен быть?

— Осторожно!.. Осторожно!.. — говорил рядом чей-то встревоженный голос. Красивый. Ангельский?

Пожалуй, нет. Как-то слишком много в нём… нервенности, что ли?

Потом было тихо, и мне казалось, что туннель крутится, и верх меняется с низом — как я это понимал, не знаю, вокруг была всё та же непроглядная темнота.

— Маруська, поди скорей сюда! — торопливо заговорил ещё голос. Мужской. Хм. Может, это проводник? Или перевозчик, вроде Харона? Пока я размышлял, «Харон» настойчиво затребовал: — Лечи, лечи его, не дай Бог, помрёт!

Судя по хлынувшей волне тёплой целительной энергии, лечили меня.

А вот это уже интересно. Зачем лечить того, кто помер?

— Шибко лечи! — наседал «Харон».

— Да я и так лечу! — первый нежный голос заговорил, чуть не плача. — Как в песок…

— Так успевай, однако, пока магия есть! Не то развалятся наши лошадки, не доведём подводы до Крышек Новеньких.

— До Кршижановице, — со слезами в голосе поправила «Харона» Маруська.

— Да не могу я такой слово сказать, однако! — возмутился голос, который казался мне всё более знакомым. Только откуда? — Ещё лечи!

— Лечу, лечу… Толку нет.

— Зато идём. Встанут лошадки — сотня лежачих на твоей совести будет, девка.

Маруська зашмыгала носом.

— Тыманча… — голос её ощутимо дрожал, — а разве это лошади?

— Ты не смотри на них. Идут — и ладно.

Новый поток энергии обволок меня, словно тёплое дыхание. И я (неожиданно для себя) понял, что у меня есть тело. А значит — есть глаза. И уж совершенно гениальное: я не вижу свет просто потому, что эти самые глаза закрыты!

Так надо их открыть!

Веки показались такими тяжёлыми, что я обязательно помогал бы себе руками, если б их тоже мог поднять. Наконец мои усилия принесли результат. Глаза слегка приоткрылись… и в крошечную щёлку резануло такое ослепительно-алое закатное солнце, что это как будто повернуло какой-то переключатель в сознании, и всё снова поглотила тьма, теперь уже без звуков и ощущений.

* * *

Санитарный обоз двигался сквозь притихший в ужасе январский лес. До станции Кршижановице оставалось около пяти километров.

ПО РАЗМЫТОМУ СЛЕДУ

Южная Моравия, сожжённая деревня

10 января 1948 года, закат

Хотару

Она сидела на скамейке рядом с тем, что всего несколько дней назад, похоже, было чем-то вроде сельской управы. Пока не превратилось в угли. Скамеечка тоже была обгоревшая, также как и яблоня над ней.

Хотару было всё равно. Она думала.

Вот уже несколько часов, придя по следу, который напомнил ей эфирный отпечаток Аригатаси, она кружила вокруг этой мёртвой деревни, пытаясь понять… и совершенно не преуспевая в этом. След точно привёл её сюда. Потом… потом всё смешано в плотный тугой клубок. И очень много смертей.

Они, русские разведчики-диверсанты, убили всех тех, кто пришёл уничтожить деревню. Хотару вполне одобряла такой ход. Наказать врагов немедленно и безжалостно — так, чтобы у них никаких шансов не осталось противостоять вам в будущем — это было вполне в лисьем духе.

Но что дальше?..

Деревню покинули десять человек, и ни один из них не оставлял эфирный след, похожий на след Аригатаси. Как такое может быть? Хотару посмотрела на полыхающий кровавый закат. Горько признавать, но, кажется, она ошиблась. У неё и раньше были сомнения, но теперь… Похоже, Аригатаси всё-таки где-то среди раненых. Придётся вернуться в военную часть номер пятнадцать и выяснить, в какой госпиталь их направили. И как можно скорее! Если он ранен, а она не успеет оказать ему помощь… Хотару даже думать об этом не хотелось.

КАЖЕТСЯ, ГОСПИТАЛЬ

Видимо, Кршижановице? Пахнет госпиталем

Наверное, вечер…

Аркадий

В этот раз из провала болезненного сна меня вывели крики. Много криков. Я бы даже сказал — воплей ужаса, среди которых выделялись маты мужчин, «Господи, помилуй» и «свят-свят» женщин и отдельное, рядом произнесённое: «Ну и вони́на!» Надеюсь, это не обо мне. Не хотелось бы…

Зверь, измученно дремавший внутри, поднял голову — кажется, впервые с того боя, который то ли был, то ли вообще привиделся мне.

Глаза я по-прежнему открыть не мог (да, памятуя о предыдущем неудачном опыте, даже не пытался). Шевелиться не мог тоже. Оставалось только слушать.

Вдруг суета притихла и чей-то строгий голос спросил:

— Кто управляет этими существами?

— Дак вот этот, однако, — недалеко от меня сказал Тыманча.

Строгий рассердился:

— Что ещё за «однако»⁈ Отвечайте по форме!

— Разрешите, ваше высокоблагородие? — торопливо начала девушка… как её?.. Маруся, вроде.

— Ну? — требовательно вопросил некто важный. Полковник, поди.

— Не запряг, — неожиданно даже для себя, отчётливо произнёс я.

Эта реплика вызвала нервическую возню, и народ, а его вокруг было много (в основном, как подсказывал мне Зверь, медицина), испуганно притих.

— Это он, господин майор, — сказала Маруся. А я подумал: «Пф-ф! Майор! А гонору-то как у генерала…» — Он сделал этих… лошадок. И велел им идти, куда я буду говорить. А потом ему совсем плохо стало. Но мы предполагаем, что он… кх… каким-то образом запитал их на себя. Потому что он… — Маруся заплакала и задрожала голосом, — три часа назад он таким худым не был…

— Понятно, — голос сделался сухим и деловитым, шаги прошуршали в мою сторону, тонкие уверенные пальцы довольно крепко сжали мне запястье, целительная волна (не в пример мощнее Маруськиной!) прошлась по телу, но майор (майор медслужбы, верно) остался недоволен, я это прямо по руке почувствовал. А он к тому же ещё зашипел сквозь стиснутые зубы: — С-с-с-кверно! Эти кадавры всё вытягивают!

— Вот и я говорю, — всхлипывая, тихонько сказала Маруся, — как в песок.

— Так! — майор отпустил мою руку и принялся командовать: — Раненых выгружаем, живо, нечего стоять! Этих чудовищ от повозок отделить. Как вы говорите он им сказал? Чтобы слушались вас? Точно, пожалуйста.

— Ой… — Маруська испугалась.

— Велел: «Идите туда, куда вам будут говорить эти люди», — сурово сказал Тыманча.

Я думал, майор сейчас снова на него взбрыкнёт, но он наоборот обрадовался:

— Отлич-чно! Вы, ефрейтор, в полку какую должность занимали?

— Шаманом был, — ответил Тыманча.

— Вдвойне замечательно. Отделяйте этих существ от телег и велите им идти вон туда, видите?

— Кочегарка, однако?

— Верно!

— Пал Палыч, я, конечно, вас всемерно уважаю, — вступил в разговор ещё один голос, весьма скептический, — но как мы будем этих монстров внутрь запихивать?

— Возможно, если поставить им задачу, они сами туда и залезут? — предположил майор.

— А раскурочат нам печь? Госпиталь разом без отопления останется.

— Н-да, дилемма. Впрочем, есть одна идея! Что вы думаете об экранированном боксе?

— Внутри которого мы пытались ставить опыты во время безмагических бурь?

— Да-да! Именно, Сергей Викторович!

— Но ведь результаты вышли крайне неутешительными.

— Это потому, мой дорогой, что у нас цели были другие. А теперь нам нужно прекратить сформированную магическую связь этого молодого человека…

— Пал Палыч, говорите уж «некроманта»!

— Хорошо. Прервать связь некроманта с его творениями.

— Думаете, кадавры развалятся?

— Уверен! Они бы и раньше развалились, если бы не первоначальный мощный выплеск. Так… Где она?.. Сестра! Как вас зовут?

— Ефрейтор Зорина! — бодро сказала Маруська.

— Этот некромант откуда взялся?

— Н-не знаю. Надо у Тыманчи спросить, кажется, он его привёл.

— Хорошо. Идите пока. Тимофеев! Этого — в закрытый спец-бокс.

Я прислушивался к разговору с отстранённым любопытством, рассуждая сам с собой — в реальности происходит этот диалог или мне слуховые галлюцинации мерещатся?

Пространство вокруг закачалось и поплыло. Сильнее запахло кровью, хлоркой, лекарствами и пережитой болью. Хлопали двери и менялся звук шагов — то сухо топающий, то гулкий, а то вовсе отдающий сталью, как аппарель дирижабля. Наконец меня уложили на кушетку. Помещение вокруг ощущалось маленьким, глухим и… железным?

Не нравится мне тут.

Да мне как-то тоже.

С лязгом закрылась дверь и отчего-то вдруг стало легче. Словно тащил непомерный груз и наконец сбросил.

Докторские пальцы снова схватили за руку. Исцеляющая волна.

— Ну вот! Вы видите — гораздо лучше! — довольно воскликнул майор и громко позвал: — Тимофеев!

— Я! — отозвалось из-за двери.

— Беги к кочегарке. Если кадавры распались — срочно жечь! Да троих помощников возьми.

— А вы, Пал Палыч, не хотите своими глазами освидетельствовать, из чего сии кадавры были составлены? — несколько вкрадчиво спросил второй. Как его?

Сергей, кажись.

— Действительно. Идёмте. Офицер безопасности непременно пожелает знать…

Голоса удалились, оставив меня в крошечном помещении.

Как в гробу.

Да не ссы. Если б хотели нас упечь, не стали бы исцелять. Представь, что это берлога.

Не очень-то похоже…

Однако последнее исцеление здорово прибавило мне сил, а с другой стороны — словно устранило какое-то чудовищное напряжение. Так, верно, чувствует себя лук, с которого сняли тетиву. Некоторое время я прислушивался к звукам, но рядом ничего интересного не происходило, и я уснул.

ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

В следующий раз разбудил меня Зверь. Почувствовав нечто вроде внутреннего толчка, я понял, к чему нужно прислушиваться. Все обычные звуки госпиталя — они нам были мало интересны, а вот разговор, который начинался в комнате чуть дальше и наискосок по коридору, стоил внимания.

Тыманчу на допрос привели.

Прям-таки на допрос?

Ну, особист называет это, как полагается, «беседа», но сам понимаешь…

Я всецело положился на звериный слух.

…

— Итак, ваше имя и звание?..

— Тыманча, начальник. Звание понимаю плохо. Другой начальник сказал: будешь шаман-ефрейтор, так был.

— А отчество? Фамилия?

— Нет фамилия. Просто Тыманча. Начальник в тайга писал, отцу говорил. Я не помню.

— М-хм. Хорошо, ладно. Расскажите, Тыманча, молодой человек, которого привезли сегодня без памяти и который, по вашему утверждению, управлял… э-э-э…

— Лошадками управлял, да. Тот парень.

— Хорошо, пусть лошадками. Этот парень — при нём не было документов. Вы знаете, как его зовут?

— Однако, не знаю. Может, говорили — забыл.

— А с какого момента он появился в вашей роте?

— А он не наш совсем. Он с разведкой пришёл. Разведка с чужой сторона шибко бежала, на наши окопы выскакивала. Ценный офицер, сказали, у них был, это видел. Чужой офицер, форма не наша, значки другой. Разведка командир — кабан. Он своя пушка нам оставил, офицер забрал, из своих людей один человек только взял, к большой начальник ушёл. Остальные остались. Видел их. Барсук-оборотень там был, ночь ползал, мина ставил, много. Я прикрывал.

— И этот парень с ними был?

— Был, всё время. Хитрый окоп делал, под большой машина спрятанный. Это видел. Ловкий окоп получился.

— А потом, во время атаки?

— Потом не видел. Занят был. Маскировка держал, сколько мог.

— Понятно. Когда вы увидели этого бойца снова?

Некоторое время было тихо, Тыманча, видимо, вспоминал.

— Второй день был. Три атака прошло… Нет, два! Третий подходил. Людей шибко мало стало. Курбулик*… — он запнулся, — мёртвый много. Вокруг смерть стоит — как озеро. Раненый много, — шаман, похоже, волновался и от этого начал сильно путать роды и падежи. — Железный коробка по полю едет, много, как пальцы на руках. У нас пушка нету. Думал — всё, помирать надо.

* Курбулик — покойники (эвенк.)

Особист слушал спокойно, не перебивая. Когда пауза затянулась, напомнил:

— И тогда появился этот боец?

— Появился, — согласился Тыманча. — Я почуял сперва. Услыхал мала-мала, что кто-то с духом говорит.

— Это был он? Этот боец?

— Да, — веско сказал Тыманча. — Я не поверил сперва. Он тоже сперва тихо говорил. Потом камлать стал. Я увидел!

— Как вы увидели это?

— Сила над окопом засветилась! — убеждённо сказал Тыманча. — Я до Снегирёва побежал, там наблюдательный пункт на горка. Хотел увидеть — где. Слышу — зовут его ещё: «Разведка! Разведка! Помогай!» Духи зовут.

— И он помог? — уточнил особист.

— Помог опять! Сила загорелась снова, большой столб!

— Вы точно видели, что это был он?

— Видел, да. Я прибежал, где Снегирёв сидит, сверху смотрел.

— Получается, к этому бойцу стекались духи?

— Нет, он вдоль окоп бежал.

— И все убитые его просили помогать?

— Э-э-э, — я прямо представил, как Тыманча качает головой, — не каждый, кто умер, такой сила имеет. Только некоторый может, в ком последняя воля горит. Он ещё с другими говорил, который рядом с пушка лежали. Там си-и-ильно камлал! С разными духами говорил. Из кусков большой тело собрал.

— Ага! — остановил шамана особист. — То есть, лошади были не первыми кадаврами?

Шаман помолчал.

— Кадавр — не знаю. Что видел говорю. Куски собрались. Большой тело стал. Три голова, два рука.

— И зачем, по-вашему, он это сделал?

— Как? — искренне удивился Тыманча. — Пушка стрелять! Ещё четыре железный коробка подбил!

— Этот… это тело стреляло из пушки?

— Точно, да! Стреляло!

— А парень тот?

— Он дальше бежал, к свой окоп, где его товарищи был. Только не успел он. С той сторона почти всех поубивали.

А ведь он про нас рассказывает, — дошло до меня. — Про меня, в смысле! Помню ведь, как бежал, как… Да ну, чушь какая! И вообще, слышу ли я разговор или сон бредовый вижу?

Да тише! — шикнул на меня Зверь. — Дай послушаем, а там разберёмся.

— Тогда он побежал в госпиталь? — спросил особист.

— Не-е-ет. Он всех своих друзей позвал! — торжественно сказал Тыманча. — Каждый мёртвый встал! А один ещё живой был, помирал — он ему не дал за край шаг сделать, заставил вернуться. Шибко камлал! Смерть пил, как воду! Небо гремело. Все мёртвый в округа встали! Наши встали! Враги в поле встали! Он всем велел пехота вражеская бить.

Да ну, нахрен! — не поверил я. — Не может быть, чтоб это про меня было!

Погоди!

— А взвод? Вы говорите, он поднял весь свой взвод?

— Всех поднял, — подтвердил Тыманча. — Шесть мёртвый оборотень. Ещё один живой. И один сам, медведь.

На этот раз затупил безопасник:

— Я не понял. Кто медведь?

— Этот парень. Медведь он. Белый медведь, хор-роший! Не простой. Всем щиты из смерти сделал. Себе тоже сделал. Когти вот такие! Шесть железных коробок на поле осталось, он все разорвал. Шаман-медведь! — страшным шёпотом сказал Тыманча. — Великий шаман! Которые в коробках внутри сидели — у всех он силу отобрал. Смертью их напоил, велел в свою сторону идти, убивать других солдат. Все ушли. Может, и сейчас там ходят.

Что он несёт, а? Разве это про меня?

Что-то дробно тюкало, словно особист долбил по столу карандашом.

— При этом этот парень является медведем?

Тут-то, я надеюсь ты спорить не будешь? — фыркнул Зверь.

Ну тут-то — дело ясное.

— Медведь, — не стал спорить и Тыманча. — Шаман-медведь!

— Но это же противоречит всем типологическим таблицам!

Вот именно!

— Таблицы не знаю, — не стал спорить Тыманча. — Видел сам. Шаман-медведь. Мёртвых он поднял. В госпиталь он пришёл, глаза как будто на ту сторону смотрел. Увидел, что лошади лежат, все взрывами побитые. Тогда собрал новые лошадки, из всякий кусок собрал. А другие разведчики раненых носил. Там Маруська осталась одна на весь госпиталь. Меня Снегирёв отправил. Мала-мала сила появилась, бой кончился, а я сила для раненый давать могу.

— Мёртвые разведчики носили раненых? — уточнил особист.

— Мёртвые. Потом сказали, мол: наше дело кончено, попрощались все, обнялись, легли да померли. Один только не помер, он там в телега лежит, где раненые все. А мишка снежный — тот сказал лошадкам, кого слушать — и тут упал. Дышал только хрипло. Дальше всё. Ехали. Маруська лечит получше, всю дорогу медведя лечила. Я остальным помогал. Боялись, что лошадки не дойдут.

Наворотили мы, однако, делов, — с глубочайшим удивлением сказал Зверь.

А я лежал и думал — ну не может же такого быть?

Сознание отказывалось верить. Разум искал объяснения и не находил.