УХОЖУ

Нижняя Австрия, Хёрерсдорф, лаборатория

13 января 1948 года, ближе к полудню

Аркадий

Уходить будем по воздуху! Этого от непонятно кого, захватившего профессора с лабораторией, итальянцы точно не ждут.

Облик примем и вообще без проблем!

Одно тревожит, как бы нас не заметили.

Я тебя умоляю! Они там так штурмом заняты, что вот ещё и на верх смотреть?

Так-то да…

Я вытянул всю сирень из обитателей дома-лаборатории, и прямо почувствовал, как они валятся на пол — уже просто трупами. Вихрем взбежал на третий этаж.

Может, для верности, с крыши прыгнем?

Да ну ещё! Это я с соседнего дома только в окно запрыгнуть мог, а наоборот — всегда пожалуйста, потому как подоконник этой комнаты даже повыше ската крыши того соседского. К тому ж, если сверху прыгнем — вдруг крышу проломим?

Резонно. Ну тогда вперёд!

Принял облик, взял сумку с документами в зубы, и, разбежавшись по комнате, сиганул в окно, толкаясь лапами о подоконник.

Я лечу-у-у!!!

Ага, только недолго.

Мы перепрыгнули на крышу соседнего дома с пятиметровым запасом. Не тормозя, проскочили до следующего края крыши — и прыгнули ещё раз!

И ещё!

Тормози!

Чё такое?

Смотри, у этого дома задний двор прямо в лесополосу упирается.

Точно! Хорошая такая лесополоса, по местным меркам прям широкая!

И двор пустой. Айда туда!

Лапы поломаем*… Может, вон на ту сарайку? Ток провалиться боюсь.

*Белый медведь, в силу своего строения, вниз прыгает плохо и с большим риском переломов.

Спокуха! — я перекинулся в человека, кинул сумку на землю, а сам спрыгнул на крышу пристроенного к дому сарайчика. Внутри встревоженно заквохтали куры.

— Не клопотать! — велел я им шёпотом, перекатился на край и спрыгнул вниз. А дальше — шкуру накинул, сумку в зубы — и давай Бог ноги!

Крошечный задний двор я миновал в четыре прыжка, перепрыгнул заборчик — и на мягких медвежьих лапах — в лес, в лес! Никого не видел, никого не слышал, как хомяк из той сказки — шёл-шёл и никого не встретил!

Там, кажись, суслик был.

Да поровну нам так-то, что хомяк, что суслик. Проскочили! — это мы со Зверем рассуждали, уже сидя на высокой горке и рассматривая суетящийся внизу городок. Или деревню? Хрен пойми, как это се́лище называть.

Только наблюдали мы в этот раз с противоположной от церквушки стороны. Ну — не удержались, нашли пятачок, с которого деревня хорошо просматривалась, и задержались чуток. Отсюда даже здание лаборатории видно было, причём, что удобно — сбоку.

Нихренасеньки мы тут осиное гнездо разворошили! — с удовлетворением хмыкнул Зверь. Площадь была полна солдат. Они длинным бревном пытались выбить входную дверь особняка.

Только вот как-то безалаберно они стараются внутрь проникнуть. Я бы даже сказал — неохотно. Может всё-таки не совсем совесть продали? По любому же знали, что тут происходит.

Да не может такого быть, чтоб не знали! — возмутился Зверь. — Там, слушок, тут словечко — и вот тебе все секреты шиты белыми нитками!

Действительно. Те же «заготовители», которых я в лесу грохнул, они же знали. И даже хуторянам не побрезговали сказать. Уроды гадские, пусть им котёл пожарче достанется!

Я ещё раз оглядел деревню, бегающие туда-сюда фигурки в форме.

И чё мечутся, как шалые? Или мы удачно старшего офицера подстрелили?

По хорошему-то, нужно и дороги, и въезды-выезды перекрыть, — солидно согласился Зверь. — А может, просто ещё не чухнули?

Запросто может быть. Вот щас явится кто толковый — и всё, хрен выберешься. Пошли уже?

Пошли.

Памятуя о заметании следов, я разогнал несколько вихрей (несколько — чтоб именно с моей точкой никто один не связал) и пустил их по горке в разные стороны. Проследил, конечно, чтоб один прошёлся именно вдоль моих следов. Пока сидел, смотрел на них, пришёл к выводу, что слишком смерч штука приметная. А вот позёмка — насколько же проще? Настильное воздушное заклинание. И энергии требует в разы меньше.

Нет, понятно, что сейчас у меня в энергии дефицита нет, сирень как замещающая энергия во всех природных заклинаниях отлично себя показала — но сам принцип? И, главное, стелющийся над землёй ветер не видно практически. Так что, не дожидаясь, пока кто-то умный организует цивилов прошерстить окрестности, я побежал в лес. И позёмочку следом пустил.

Вероятность, что меня догонят, стремительно приближалась к нулю. Медведь в лесу, особенно зимнем, всегда быстрее человека передвигается. Невзирая на габариты. Спасибо, морозец ещё стоит, снег не тает. Сколько такие температуры продержатся? Я бы надолго не рассчитывал. Как потом следы маскировать буду — вот вопрос. Или только по мощёным дорогам двигаться? Благо их тут много.

В общем, само собой получилось, что по пути на мельницу я сделал изрядный крюк, да ещё и петельку заложил, на всякий случай. Может они с собаками пойдут кого искать? Ну и помочился в Облике в начале петли. Для пущего страха собачьего. Они, собачки местные, поди, таких запахов и не обоняли. Есть шанс, что тупо испугаются дальше идти.

И не малый.

ЗАБОТА О НАСУЩНОМ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

13 января 1948 года, около трёх часов дня

Аркадий

Таким образом, на мельницу пришёл уже хорошо за полдень.

Снял Облик, зашёл в комнаты, а эти маго-научные маньяки всё ещё спорят. Но таки подвыдохлись. А священник вообще голос сорвал, только пишет. Поглядел я на это, потом пошёл, обиходил Милли — ясно же, деды со своими спорами про животинку забыли совсем.

Милли таращила глаза от моего присутствия даже в человеческом виде. Хотя, казалось бы, после обращения никаких кровавых запахов остаться не должно было. Но, наверное, было ещё что-то другое, что ослица ощущала.

— Ну извини, — потрепал я её по холке, — других конюхов тут нет. Так что терпи.

Может, она ощущает, что от нас смертью пахнет? Она ж травоядная, у неё на этот счёт особый страх должен быть.

— Всё может. Особенно после того подвала. — Я завязал ослиный мешочек с овсом и понял, что пока что даже есть не смогу. Ну вот не смогу и всё. — Может, на боковую завалимся?

Только наверх пойдём. А то в столовой эти стариканы стучат мелками, как два дятла.

Так что залезли мы на второй этаж, в летнюю спальню. Я согревающим заклинанием хорошенько прошёлся, но… Подумав, что утепления тут толком нет, и через пару часов станет откровенно зябко, решил лечь спать в шкуре. Сумку с талмудами из лаборатории хотел сперва запихать под кровать, но как подумал, что сам сверху лежать буду, отказался от этой мысли. Не усну ведь. Ящики комода стояли полупустые, но выкладывать книги из сумки не хотелось, а целиком она никак не влезла бы. В итоге затолкал в полупустой шкаф, задвинув за старые костюмы и пальто, болтающиеся на вешалках.

Долго будем возиться, весь сон разгоним.

— Да всё уже… — Я улёгся на кровать, стараясь делать это плавно, чтоб ножки не подломились. — Чё-то… — я попытался устроиться поудобнее, но это никак не выходило, — чё-то я не пойму… А мы точно здесь спали?

Да здесь! Вон веник засохший на гвоздике висит.

— Положим, не веник, а букетик… Как-то тесновато, не находишь? Даже если лапы не вытягивать…

Да ну, нафиг, затечёт всё. Может, стащим матрас на пол да ляжем так?

И только мы со Зверем приняли это здравое решение, как ножки кровати (вместе с изножьем и изголовьем) сложились со страшным скрипом и треском.

Из пола мгновенно высунулась голова Мюллера:

— А что, собственно… О, майн Готт!

— Спокуха! — рыкнул я, стаскивая с развалин кровати матрас и устраивая его последи комнаты. — Тебе эта кровать всё равно уже без надобности.

Мельник разинул рот, замер… и с клацаньем его захлопнул.

— Хм! А мусор⁈

— С мусором позже разберёмся. Уйди, говорящая голова, не до тебя сейчас…

— Говорящ… — он аж задохнулся от возмущения. — Говорящая голова⁈

— Не уймёшься — прямо сейчас отправишься в райские кущи! — пригрозил я.

Мюллер мгновенно заткнулся, но влетел в комнату целиком, подобрал отломанное изножье и поволок его вниз по лестнице, всем своим видом показывая, что он тут хозяин, и его слово главное.

— Раньше полуночи меня не беспокоить! — крикнул я ему вслед. — Кто будет лезть — ноги выдерну!

Внизу, в столовой, испуганно затих дробный звук мелка. Впрочем, думаю, ненадолго этот эффект. Щас посидят, приободрятся и снова начнут диспут разворачивать.

Я посмотрел на матрас. С сомнением посмотрел. Решил, что никого не обижу, если из соседней летней спальни притащу ещё один. Приволок и сложил рядом бок о бок.

Ну вот! Теперь, если лечь по диагонали, то получится почти приемлемо.

Из пола снова вынырнула голова мельника.

— Ну чего тебе? — проворчал я. — Видишь — обустраиваюсь?

— Да-да, это благоразумно, — неожиданно покладисто согласился мельник. — Но раз ты ещё не спишь, я тогда ещё пару досок вынесу?

— Не имею возражений.

Нам же меньше таскатни.

Мюллер удалился с куском треснувшего остова, а я развалился на новом ложе.

Жить можно! — удовлетворённо протянул Зверь.

А я лежал и смотрел в потолок. Пока наконец не сформулировал тревожащие меня мысли.

— Знаешь что, пугает меня эта шизофрения.

Чего ещё? — настороженно уточнил Зверь. — Это про наши разговоры? А разве учителя в Кайеркане не говорили, что это нормально? Ещё скажи, что ты забыл!

— Забудешь тут! Отец с дядей Серго тоже говорили, что разговоры с внутренним Зверем для оборотней — это нормально. Человеческая психика пытается найти баланс с звериной сущностью. Я не про то…

А ну-ка, давай разбираться! Кто тут ещё не тот?

— Ну смотри. Есть я. Есть ты. Мы.

Верно.

— А тебя ничего сегодня не смутило? Когда вокруг начали бродить окровавленные кадавры?.. А дети-призраки?.. Вот этот испуганный голосок, который постоянно твердил, что «всё вокруг — не настоящее!» Я его, конечно, старался не слушать. Не до того было и вообще. Но он же был.

Зверь помолчал:

Это тоже ты. Только ты-ребёнок. В каждом человеке он есть. В ситуации крайнего ужаса он просыпается. Кто-то поддаётся ему. Но ты-взрослый сильнее.

— А ты уверен, что это — я? А не, допустим, ты?

А мне всё вокруг нравится! – внезапно ухмыльнулся Зверь. — Прикинь, враги сами себя убивают! Это же мечта! Всегда хотел быть сильным. А это сила. Мы с тобой настолько сильные, что даже страшные! Теперь я могу сказать это любому Зверю! Может не самые-самые большие, но страшные просто до одури. Даже ты сам себя боишься!

Я обдумал это заявление.

— Так-то да. Но всё равно — ужас!

И это прекрасно! — Зверь, казалось, довольно облизнулся. Оно понятно, столько жить на голодном эмоциональном пайке, осознавая себя калекой. А теперь? Теперь — держись, враг!

ОТРАЖЕНИЕ

14 января 1948 года, утро

Аркадий

Физическая и (главное) душевная усталость подкосили меня так, что проспал я аж до следующего утра. Поволокся в нижние комнаты, откуда уже тянуло кофе и какой-то слегка пригорелой кашей (опять спорили, надо полагать, и проморгали). Ступени как-то необычно жалобно скрипели под медвежьими шагами, так что я на ходу перекинулся в человеческий вид, досадуя на дурацкие обрезанные крокодильи штиблеты, вошёл в столовую и… удостоился изумлённого молчания. Все втроём — и живой священник, и два призрака — с каким-то странным выражением пялились на меня. Я даже обернулся. Может, за спиной что?

— Э-э-э, и что такого удивительного вы во мне нашли, господа? Кстати, я бы не отказался от кофе.

— Да-да! — засуетился отец Бенедикт, а сапёр (вслух, не устаю удивляться!) прокашлялся и сказал:

— Аркадий, у тебя виски́седые.

— Чего? — я аж вскочил, собираясь бежать и посмотреться в отражение в запруде.

— В спальне над комодом есть зеркало! — успел перехватить меня мельник и даже предупредительно с дороги отлетел.

Я прошёл туда и неверяще осмотрел своё отражение.

Да-а-а… Неслабо тебя вчера потрясло…

Скажи спасибо, что у Зверей психика крепче.

Спасибо, — очень серьёзно ответил Зверь.

В дверной проём заглянул встревоженный отец Бенедикт и сразу скрылся. Ладно, хорош собой любоваться.

Я вышел в столовую, стараясь сохранять максимально спокойное лицо.

— Садитесь, Аркадий! — священник торопливо поставил передо мной чашку. — Сахар?

Он так за меня переживал, что мне аж неловко стало.

— Один кусочек, благодарю вас. Да вы присаживайтесь… — Я помешал ложечкой в чашке. — Не волнуйтесь так. Бывает, господа. В нашем деле не знаешь, на что наткнёшься. А мне вчера довелось… Вот вы, святой отец, знали, что в соседнем с вашим городом из детей делали некое снадобье. Была там, знаете такая научная лаборатория…

Чайная ложка со звоном покатилась по полу.

— Как?.. — поражённо выдохнул отец Бенедикт. — Из детей?.. Вы не ошибаетесь? Всё-таки…

— Не ошибаюсь. И это, — я ткнул себя в висок, — скорее всего оттуда.

Мюллер принялся остервенело ругаться, а Коля смотрел куда-то сквозь предметы, плотно сжав губы. И столько было в его взгляде ненависти…

— Что же делать? — отчаянно сжал кулаки отец Бенедикт.

— А всё уже, — я покатал в руках горячую кружку, — закрылись эти очень важные научные исследования. В связи с гибелью всего персонала и пожаром. — Я невесело усмехнулся и отпил горько-сладкого напитка.

А святой отец, наоборот, удивил меня. Перекрестился, пробормотал: «Упокой, Боже, души невинно убиенные» — а вслух произнёс:

— И прекрасно! Позвольте пожать вам руку! — И пожал. И даже потряс. Видимо, от избытка чувств.

— А из еды есть у нас что-нибудь? Со вчера не жрамши.

— Э-э-э… — отец Бенедикт слегка покраснел. — Хотите печенья?

— Кашу они сожгли, понимаешь, — сдал спорщиков с потрохами Коля. — Ты прикинь, я доораться не мог! А с предметами у меня покуда плоховато. Слегка только сдвинуть смог. Но вид у её неутешительный.

— Эх, вы! — расстроился я. — У нас и так с провиантом напряг, а вы продукт портите! Наука наукой, магия магией, но совесть-то надо иметь!

Вы когда-нибудь видели одновременно смущённого священника и такого же призрака? Мне вот довелось.

— Не можете за готовкой следить, так уж лучше не беритесь. Сухари вон точите, их много. А я пошёл. Дела у меня. И, кстати, Милли обиходьте! Я вам в конюхи не нанимался.

И пошёл.

— Погодите, Аркадий, — растерянно спросил меня в спину отец Бенедикт, — а что с вашей обувью?

— Ах ты ж, ядрёна колупайка! — воскликнул я, хлопая себя по ляхам. — Сапоги!

— А какой у тебя размер? — деловито уточнил Мюллер, летая вокруг меня.

— Сорок седьмой.

— Ха! Вопрос решён! — он вылетел и почти тотчас вернулся с высокими крепкими ботинками на шнуровке. — Прошу! Загляни в спальне в комод, там были носки.

С обновкой я почувствовал себя гораздо веселее! И ботинки оказались совсем не скользкими, в отличие от итальянских сапог, на снег не рассчитанных совсем.

Так что вышел я со двора куда более весело.

Куда? Так надо же обещания свои исполнять. Обещал на хутор наведаться, так надо сходить. Тем более, что думается, не могли же крестьяне вообще всё вывезти. Банально тягловой силы у них не хватит. А мне даже мешок пшена и то не помешает. Есть-то надо.

Это призракам хорошо, на одних эфирных энергиях. Священник, как только похороним Мюллера, уедет. А мне, святым духом питаться?

С этими мыслями я двигал по лесу в сторону первой встречи с крестьянами, предназначенными кто в рабство, а кто под нож.

А ребятишек там много было.

Очень надеюсь, что не стали взрослые сидеть, цепляясь за хозяйство с выпученными глазами. А если да — уж я их так шугану, мало не покажется!

Дорогу найти я рассчитывал просто — пройдя в обратную сторону по следам подвод. Даже если всё напрочь снегом замело, не думаю, что в этом лесочке изобилие хуторов. Да и сложной сетке дорог тут взяться просто неоткуда — масштабы не те.

Вот и место нужное.

А не пометить ли нам территорию?

Собачек-то сыскных отпугнуть на всякий случай? А отчего бы и да!

Оставив на дороге недвусмысленный привет всем понимающим в этом деле (преимущественно четвероногим), я развернул в сторону хутора и потрусил вверх (забирало тут немножко в гору).

Жильё учуял метров за восемьсот. Это уже когда почти весь этот невеликий «лес» прошёл. Получается, на восточном краю Клостервальда хутор-то был. А с другой стороны, не стоять же ему полностью в лесу? Раз у них там хозяйство, ферма — поля же для посевов нужны? Нужны. Выпасы там всякие…

Вот я щас не понял! – вклинился в мои рассуждения Зверь. — Дым, запах куриц, и готовящаяся каша?..

Они что, решили забить на мои предупреждения? Тогда мы им устроим!..

Чего устроим, я ещё не сообразил, по обстановке решу.