КТО НАПРАВО, КТО НАЛЕВО
Нижняя Австрия, округ Мистельбах, лес у заброшенной мельницы
12 января 1948 года, день
Аркадий
— Минуту! Разворачивайтесь пока.
Дойчи принялись за не самую простую задачу: развернуть на узкой лесной дороге гружёный транспорт. Вы когда-нибудь слышали мерзкий хруст с которым колесо телеги переезжает рёбра трупу? Мне в первый раз довелось. Люди морщились и вздрагивали плечами, успокаивая лошадей. А я пошёл к франку.
Офицер, к моему удовлетворению, был жив. А ещё он был связан, как сосиска. Тот молодой парень постарался, что детей освобождал.
— Иди пока к своим! — кивнул я ему, а сам внимательно осмотрел офицера.
Франк стоял на обочине, привалившись к дереву. Бледный, с огромным расплывающимся фингалом и струйкой крови, стекающей со лба на переносицу. Не слабо я его приложил. Что, потерял свой лоск, цивил?
Я шагнул к нему, неприятно улыбаясь:
— Поговорим? — Я с удовлетворением увидел, как он дёрнулся. — Что, гадёныш, думал, никто франкский не знает?
Но он, кажется, боялся не этого. Может, думает, крестьяне его растерзают? Впрочем, плевать мне, что бы он там ни думал, мне результата добиться надо.
— Эй! — я пощёлкал у него перед лицом пальцами. — Хочешь стать умертвием?
Я зачерпнул из воздуха ещё не развеявшейся над трупами сирени и влил её в первое попавшееся тело с развороченной грудной клеткой.
— Встань! — Мертвец встал, пошатываясь. Я посмотрел в округлившиеся от ужаса глаза лейтенанта: — Красавчик, да? Хочешь стать таким же?
Он так замотал головой — я думал, она у него оторвётся.
— Карта есть?
— Да!
Тут я понял, что старательные дойчи оружие у лейтенанта отобрали, а планшетку — нет! И она прямо так под верёвками к его телу примотана. Выдвинувшийся медвежий коготь с лёгкостью решил эту проблему. Верёвка упала к ногам франка крупными петлями.
— Доставай карту.
Он вынул лист трясущимися руками.
Я обернулся к хуторянам:
— Староста! Поди сюда. — Тот подошёл. — Карту понимаешь?
— Не очень, господин Белый Волк.
Дался им этот волк!
— Худо. А по названиям можешь сориентироваться?
Он сглотнул, косясь на покачивающегося неподалёку мертвяка:
— Попробую.
— Ты! — ткнул я во франка пальцем. — Показывай, где в ближайших районах проходит линия фронта и читай названия деревень.
Франк вдруг решил показать характер и набычился, но мне некогда было с ним рассусоливать. Я воткнул ему в плечо медвежий коготь и прошипел:
— Говори быстро!
Тут слова полились из него потоком! Кажется, он немного переиначивал на свой лад названия, но немец слушал, сосредоточенно хмурясь.
— Есть мысли? — спросил я его.
— Да, господин! Если сможем дойти до Жданице, там лесом уйдём, есть тропы, только свернуть надо будет раньше.
Я перевёл взгляд на франка:
— Слышал? Бумажки с печатями есть? Если есть — будешь жить.
Франк трясущимися руками полез в планшетку и вытянул пару листков с надписью «ПРЕДПИСАНИЕ». Что радовало, печати на них кто-то ленивый (или беспечный?) уже нашлёпал! И даже подпись какого-то майора. Вот же дурь франкская…
— Так, пиши!
— Что писать? — скривился лейтенант, у которого в плече всё ещё торчал мой коготь.
— Как положено. Группе лиц предписано проследовать с хутора Клостервальд до населённого пункта Жданице согласно распоряжению командования… номер своей части запиши.
— Цель указать надо, — подсказал староста из-за плеча. — У них всегда цель прописана.
— Цель, — кивнул я лейтенанту на бумажку. — Как у вас угнанные в рабство называются?
— «Социально-зависимый трудовой контингент», — отвёл он глаза.
Гляди-ка! Раньше стесняться надо было, когда плетью угнанных охаживал и стариков велел расстрелять!
— Так и пиши. И ещё: «для отбытия трудовой повинности в офицерских хозяйствах».
Как ни жутко это звучит, а гибель стариков поможет хуторянам проскочить кордоны. Теперь никто не усомнится: едут только рабочие и «подрастающий сменный контингент», как изощрённо называли детей-рабов.
Я ещё раз рассмотрел полученную бумагу и остался ей удовлетворён, насколько это было возможно.
— Держи, дядя, — сунул я лист старосте, — береги пуще глаза.
— Но как же мы?.. — лицо его здорово побледнело.
— Не ссы! Кто посмеет, тот и победит!* Не получится уйти со всем скарбом, хватайте самое ценное и уходите пешком. Второй раз вас за руку вести будет некому.
*Немецкая пословица.
Рот его сложился скорбной скобкой:
— Спасибо, господин…
Хорошо, хоть Белым Волком не назвал!
— Имейте в виду, я потом приду и проверю! Не для того я спасал этих детей, чтобы их забрала следующая команда заготовителей. И спаси вас Богородица, ежели нарушите мой приказ!
Дойчи поклонились и поспешно ушли за своими телегами, бросая испуганные взгляды на покачивающегося мертвяка. Рассеянно отобрав у лейтенанта офицерский планшет, я думал: что с трупами делать? А ещё (и эта мысль была тоже не очень приятная): вот закончится война — как я буду доказывать, что взаправду партизанил, а не по горным курортам прохлаждался, как изнеженный графёныш?
Я дождался, пока телеги скроются за ближайшим поворотом и выдернул коготь из плеча лейтенанта:
— Идёшь куда я скажу. Не дёргаешься. Вопросы не задаёшь и вообще стараешься как можно меньше меня раздражать, иначе с тобой будет то же самое, — с этими словами я быстро собрал остатки сирени и плеснул на раскиданные тела.
Вскоре я был окружён толпой мертвецов, посреди которых громко стучал зубами последний живой франк. Очаровательная компания! Я велел снять с одного из солдат ранец. Приказал мертвецам:
— Армейские документы и жетоны сюда!
Ранец быстро наполнился чёрными книжками, по размеру похожими на русские, и звякающими овалами металлических пластинок с номерами. Франкские были стальные, белого металла, итальянские — жёлтые. Латунные, что ли?
— Подобрать оружие и за мной!
Я шёл по дороге в обратную сторону от хутора, подгоняя перед собой лейтенанта.
Что делать с этим отрядом, я ещё не решил. По идее, надо было как-то отвадить интерес от деревенских. И от меня! Хотя бы на некоторое время. Представление какое устроить? Так-то при воспоминаниях о накатившей на меня у фургона работорговцев театральщине мне до сих пор хочется поёжиться. Испанский стыд, ядрёна колупайка.
А с другой стороны… не такая уж плохая идея. Разыграть всё, будто я тут совершенно ни при чём.
— Эй, лейтенант, в какой стороне Хёрерсдорф?
Он, кажется, был в некоторой прострации, потому что даже не замычал, а просто начал рукой перед собой тыкать.
— Ну ладно, веди.
Через полчаса мы дошли до края леса. Можно было бы гораздо быстрее, но трупы быстро идти почему-то отказывались. Дальше простирались присыпанные снежком, пустые по причине зимы поля, за которыми (ниже, на дне длинной долины) лежал тот самый Хёрерсдорф, откуда направляли команды «собирателей». Оказался он совсем небольшим. Не город, как я предполагал. Так — деревня. Хотя среди обычных крестьянских дворов кое-где виднелись дома двух- и даже трёхэтажные.
Снова посыпал снег. Очень удобно!
— Стоим! — скомандовал я, высматривая из-за кустов место получше. — Лейтенант! Иди сюда. Сейчас вы все выйдете на поле, и твои солдаты перебьют друг друга. Понял? Ау! — Я несильно хлестанул франка тыльной стороной ладони по щеке. — Тебя не тронут. Так что соображай, что будешь врать вашей службе безопасности. Но! Смотри мне в глаза! В глаза смотри! — Я дёрнул его за плечо. — Если ты что расскажешь про хутор и главное — про меня… я приду. — Я добавил в голос звериного рыка: — Приду именно за тобой! И никто, и ничто меня не остановит! Понял? Кивни, если понял!
А потом я поставил на обочину свои трофеи — рюкзак и ранец — и принял Облик. Зря, наверное. Офицерик икнул, обосрался и упал в обморок.
Да япону мать твою итить! Чего они такие на кишки слабые? А с другой стороны — да насрать! Я хохотнул случившемуся каламбуру (маман непременно попеняла бы мне за примитивный казарменный юмор), залёг чуть подальше в кустах и устроил представление.
По моей команде мёртвые солдаты разбились на две команды (франкскую и итальянскую), выбрели на поле поближе к городку и принялись неловко стрелять и колоть штыками друг друга. Впрочем, неловкость они активно заменяли мёртвой исполнительностью. Убедившись, что «представление» было замечено, я аккуратно вытянул из трупов сирень, подобрал поклажу и тихонечко ушкандыбал обратно в лес.
Что примечательно, накидка моя болталась на плечах, как так и надо было! Если я правильно помню, отсюда до моей первоначальной цели рукой подать. В смысле — километра два, если по прямой. А лесом да огородами… Ну посмотрим.
ИЩУ НУЖНОГО
Нижняя Австрия, округ Мистельбах, городок Зибенхиртен
12 января 1948 года, день
Аркадий
Здорово мне сегодняшний снег помог! Для начала, практически никто из солдат коалиции носа на улицу не казал. Не знаю уж, как они расквартированы — кучно или вразброс по домам, но прямо представляю эти разговоры об арктических морозах. Почти что минус пять! Даже караулы предпочитали отсиживаться в специальных полосатых будках с печками, из труб которых непрерывно поднимался дым. Мёрзнут макаронники с лягушатниками…
Так что к окраине городка (или посёлка?) я подошёл по лесополосе между двумя заснеженными квадратами полей совсем не замеченным. Однако шариться в шкуре непосредственно по улицам — это, извините, уже даже не авантюра, а… дуроломство какое-то. Переодеться бы… Только во что?
Я тихонько, практически ползком крался вдоль крайнего ряда задних дворов этого самого Зибенхиртена, таясь за невысоким (мне в человеческом виде по грудь), выложенным из дикого камня забором. Слушал. Вот неподалёку хлопнула дверь, кто-то прошёлся. Чем-то звякнуло. Я подавил желание встать на задние лапы и посмотреть: чего там происходит? Представляю реакцию какого-нибудь достопочтенного бюргера, если б он увидел мою поднимающуюся над каменной кладкой морду!
Я неслышно дошёл до угла забора. Ветер, как назло, сменился и теперь дул мне прямо в задний фасад, снося запахи. А дальше было открытое пространство — въезд в посёлок, шоссе и, надо полагать, пропускной пункт. Звуков техники слышно не было, а вот люди…
Я заглянул за угол и чуть не рыкнул от удивления. Прямо за каменным столбом спиной ко мне стоял долговязый солдат-цивил. Судя по болотной форме — опять итальянец. Я поскорей отшатнулся назад. И чего ему в будке не сиделось?
Может, тут будки нет? Зато…
… зато его шинелька нам вполне подходяща будет, а?
Я прикинул. Теоретически могло и получиться…
Короткий бросок — и когти входят вражине прямо в шею, под череп. Рывок на себя. В укрытие!
Вот гадство! Винтовка цивила громко лязгнула о каменный бордюр. Я кинул труп на снег у забора, упал сверху и затих.
Подождал несколько секунд. Вроде никто «Алярме!»* не орёт.
*Тревога (итал.)
Выглянул за угол. Никого.
Подхватил винтовку лапами и утянул к себе. Теперь в темпе, в темпе!
Скинуть Облик. Расстегнуть ремень, стянуть с покойника шинель, сдёрнуть с головы странную шапку-пилотку и скорее-скорее натянуть всё это на себя. Шинелька пришлась почти в пору, только что чуть коротковата. Что поделать, если все мужчины Коршуновы каланчи двухметровые? Так. Теперь зачерпнуть сирени и побыстрее отправить солдатика подальше от городка.
— Бего-о-ом, ядрёна колупайка! — напутствовал мертвяка я.
Но бодро шевелить ногами цивил никак не хотел. Да что я делаю не так⁈ В том бою, который мне нынче ночью снова очень даже ярко приснился, поднятые франки чуть не рысью по полю в сторону своих же цепей бежали, а эти — чисто мухи сонные!
Дождавшись, пока он ушкандыбает метров на пятьсот, я вынул силу. Труп бухнулся лицом прямо в снег. Пусть лежит. Сейчас его ещё присыпет. Чем позже найдут — тем лучше.
Оправить форму. Пошли.
Церкви в небольших европейских городках традиционно выходили парадным входом на главную площадь, значит где-то в центре? Вряд ли в такой крошечной деревушке две площади и два храма.
Каких-то полторы сотни метров — и вот я уже увидел прячущийся в тени деревьев силуэт церкви — небольшое, словно стиснутое с боков здание с чрезвычайно узкой колокольней. Экономят тут на земле, что ли? Впрочем, чему удивляться — Европа.
Сейчас самое главное не наткнуться на излишне ревностного офицера или, не дай Бог, сержанта. Чтоб не начал фамилию спрашивать и на каком основании я здесь разгуливаю. Но пронесло. И в церковь я заскочил незамеченным.
— Я могу помочь тебе, раб божий?
Я оглядел спросившего меня. Нет. Этот сильно молод.
На меня внимательно и настороженно смотрел совсем молодой попик. Как же, я ж в форме врага. Или эти тоже поддерживают любую власть, автоматически считая её законной?
Надеюсь, он не станет на нас бросаться. Не хотелось бы в храме…
Да погоди, нам бы с делом разобраться, пока никто из цивилов не припёрся. А если мельник умер пятнадцать лет назад… то-о… тут я мысленно хлопнул себя по лбу: Максимилиан!
Как бы этого расспросить теперь — так, ненавязчиво?
Священник стоял, терпеливо ожидая моего решения.
А, была не была!
— Скажите, святой отец, а постарше священников в этой церкви нет?
Он слегка замешкался с ответом, старательно сдерживая шевеление бровей.
— Понимаете, — наконец медленно начал он отвечать, — тут ещё три священника, и все они существенно старше меня, — он смутился. — Но может, всё-таки, я могу помочь?
Я вдруг вспомнил беседы с профессором Кнопфелем, на которого периодически нападало философическое настроение, и его же тоном сказал:
— Не печальтесь! Возраст — это недостаток, который быстро проходит…
Поймал удивлённый взгляд. Ядрёна колупайка, я ж как бы не моложе его, а такие старческие нравоучения выдаю! Откашлялся:
— А есть ли среди ваших священнослужителей кто-нибудь, имеющий отношение к Мюнхенской магической академии? Я ищу старого знакомого моего дядюшки. Вы очень меня обяжете…
Попик просиял.
— Есть! И именно к Мюнхенской! Бывший профессор фон Штайн, ныне преподобный отец Бенедикт.
О! Фон Штайн*! Так он поэтому был «Камушек»!
*Камень (нем.)
— А как я мог бы с ним переговорить? Дело сугубо конфиденциальное.
Попик покивал и сделал приглашающий жест рукой:
— Пройдёмте, я сопровожу вас.
Сходим, чего не сходить? Как говорит деда Лёша, бешеной собаке семь вёрст — не крюк. Тем более, что сегодня уже находился по самое не балуйся.
Но идти пришлось совсем недалеко. Спустились по винтовой лестнице на этаж ниже, прошли коридором, и попик постучался в дверь из некрашеного дерева. Мда, сурово у них тут, аскетично.
— Отец Бенедикт, к вам!
— Входите, входите, — отозвался старческий, слегка дребезжащий голос.
Молодой распахнул передо мной дверь, и я вошёл в келью. Может это и не келья, я в названиях церковных не особенно силён. Просто так мне после прочтения приключенческих романов представлялись именно кельи. Высокое узкое помещение. Стены, пол, потолок — всё из серого камня. Маленькое, как амбразура, окно под самым потолком. И, видимо, в качестве вечернего освещения — здоровенный подсвечник (свечей, наверное, на двадцать). И это в наше-то время!
За странной конструкцией, представляющей собой нечто вроде узкой профессорской кафедры, стоял сухонький невысокий старичок. И огромные круглые очки в металлической оправе делали его похожим на филина.
Наверняка мог бы зрение магически выправить, — вдруг подумал я, — но не стал. То ли из принципа от магии отказался, то ли смиряется и претерпевает…
Глаза, сквозь линзы кажущиеся огромными и как будто приклеенными к стёклам, несколько раз недоумённо моргнули:
— Чем могу быть полезен, раб Божий?
Чего они меня рабом все навеличивают? Как-то царапает. Наш батюшка всегда называл нас чадами иль детьми, как-то так. А тут тебе прямо в лоб — раб! Неприятно.
Я вежливо посмотрел на молодого и со значением сказал:
— Спасибо.
— Да-да, беседуйте, — закивал он и заторопился наверх.
Тоже вот молодец. А вдруг я вашего Максимилиана-Бенедикта пришибить хочу? Псих я, может?