ПЕРВОСТЕПЕННАЯ ЗАДАЧА

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

Царапал профессор под потолком довольно долго. Иногда сердился, шкрябал там, зачёркивал, так что меловая пыль летела во все стороны. Хорошо, я крышку от котла нашёл, иначе была бы у меня питательная похлёбка с мелом.

Кролик в общих чертах сварился (так-то, я ж медведь, могу и полусырое, а в случае нужды и вовсе сырое съесть, но предпочитаю человеческие варианты готовки). Я оттащил стол чуть в сторону, чтоб профессор меня своей учёностью не посыпа́л, кинул за неимением крупы в горячий бульон пару горстей сухарей и с удовольствием принялся за еду.

Коля одобрительно поглядывал на меня, сидя на диванчике в углу и дымя своей цигаркой, но с разговорами не лез — то ли считая, что к столу это не особо уместно, то ли опасаясь сбить профессора с умной мысли.

— Так! — подпрыгнул вдруг Мюллер, упирая руки в боки. — Аркадий! Слушай внимательно! — Обращался он ко мне уже по-панибратски. Оно как-то само собой вышло, пока всё утро ругались и препирались, перешли на «ты», да так и остались. — Твоя первостепенная задача на сегодня: привести сюда священника из Зибенхиртена.

— Откуда? — я чуть котелок со стола не уронил. — Из «Семи пастухов»*?

*Буквальный перевод названия.

— Да-да, из Зибенхиртена. Я тебе на карте потом покажу.

— Ага! У тебя и карта есть? — Так-то вещь в партизанском хозяйстве полезная.

— У меня многое что есть! — важно надулся профессор и тут же с недоумением спустился ко мне из-под потолка: — Ну и чего сидим?

— Моя первостепенная задача — съесть вот это, — я кивнул на тушёного кролика. — И желательно не отравиться.

— Хм. А что, ты настолько плохо готовишь?

— Я нормально готовлю! Если есть из чего. Мало ли чего там в твоих древних приправах… Всё, иди тащи карту и не отвлекай! Быстрее съем — быстрее пойду.

Самое забавное, что невзирая на пожухлость смородиновых листьев и сомнительную ценность приправ, тушёный кролик получился вкусным. Или мне с голодухи так показалось. Съел всё, выпил бульон и косточки разгрыз.

Очищением по рукам прошёлся, по столу тоже:

— Так, давай показывай, где там эти пастухи? — спросил я мельника, нетерпеливо прохаживающегося около стола с картой в руках.

Николай тоже придвинулся поближе, бормоча о мудрёности местных названий.

— Зи-бен-хир-тен! — по слогам произнёс мельник, назидательно глядя на него. — Вот тут, смотрите… Ты, небось, и в картах-то не разбираешься? — с внезапным недоверием посмотрел он меня. И ещё поморщился так, морда прозрачная!

— Нет ты посмотри, сколько спеси! — возмутился я. — Может, тебя по башке стукнуть, чтоб она вспомнила, как с людьми вежливо разговаривать?

— И как ты это сделаешь, продемонстрируй! — этот гад даже наклонился, чтоб мне удобно было.

— Ха! Я достану твои косточки — а я достану, не изволь сомневаться! — и с наслаждением поиграю с твоей черепушкой в футбол! — сердито прошипел я ему прямо в круглую рожу.

«Так его, Аркадий, — одобрил Коля, — не давай спуску!»

Профессор обескураженно поправил воротник рубашки:

— Да. Вынужден признать, был не прав! Кхм. В природной смекалке тебе не откажешь. Давай начнём сначала, — примирительно склонил голову вбок он. — Ты знаешь картографическую грамоту?

— Учён, — всё ещё сердито ответил я.

— Вот и славно, — примиряюще сказал Мюллер, расселил на столе карту и, тыкая мне в неё пальцем, принялся пояснять, куда ж я попал.

Пункт первый, поразивший меня до глубины души — мы уже не в Моравии! А вовсе даже в Нижней Австрии!!! Лес, именуемый Клостервальд. До Вены каких-то сорок-сорок пять километров! Вот не могу я привыкнуть к мелкашечным европейским расстояниям, ядрёна колупайка.

Маленько отдышавшись и приняв этот факт, я понял, что попал действительно хорошо. И это уже, если что, не ирония.

Так-то Великая Германская империя прям почти вся распахана. Навоевал бы я тут медведем в чистом поле-то, ага. А вокруг лесочка, в котором была мельница, на расстоянии десяти километров — ещё несколько куп леса. Гордо названные на карте «лесными массивами». Тут мы с сапёром, естественно, обменялись понимающими усмешками.

Не видали вы, дойчи, правильной тайги!

Но даже такой хилый лес — лучше, чем никакого. До указанного посёлка было приблизительно три километра, рукой подать.

— Ладно, дядя. Я пошёл. Хотя нет, стоп! Как зовут-то твоего священника? А то нужный, может, помер уже!

— Найн! Не помер! Не помер! Я бы почувствовал! Он на двадцать лет моложе меня! — Мюллер заметался под потолком. — Его звали Максимилиан, а фамилия… фамилия… — Глаза мельника вдруг расширились. — Господи Боже, я совсем забыл… Но как же так⁈

Мне даже жалко его стало:

— Да хорош, не переживай! Сбегаю я в твой Зибенхиртен. Небось, не так много там священников. Спрошу Максимилиана.

— Боюсь, священника с таким именем ты там не найдёшь. Он, верно, давно принял монашество. Таковы были его намерения.

— Вводная лучше некуда! — фыркнул я. — Может, ты что-нибудь ещё о нём помнишь? Хотя бы, я не знаю, кличку собаки?

— Не было у него собаки, — уныло протянул Мюллер и вдруг оживился: — А кличка была! Его звали Камушек! Он был невысокого роста, но с очень твёрдым характером!

— Ну вот, уже лучше, — одобрил я. — Пошли, поработаешь камердинером.

Я с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо мельника и захохотал, принимая Облик:

— Маскировку мне поможешь закрепить! Шагай давай, лишних трупов у нас тут нет. Вот научишь Колю с предметами управляться, тогда и не буду тебя эксплуатировать, а пока, уж извини, придётся поработать.

* * *

Пока мы спросонья два часа «катали вату», как любит выражаться моя бабушка, над скудными лесами Нижней Австрии уже разгорелся полноценный день. Ясным его назвать язык не поворачивался, поскольку небо было сплошь обложено низкими тучами, из которых мерно сыпал всё тот же меленький снежок. И даже не спешил таять! По рассказам другой бабушки (Вильгельмины, матушки дяди Хагена), я бы не сказал, что зи́мы в Австрии особо снежные. Может, кратковременное похолодание набежало? Мне оно, конечно, к лучшему — хоть маленько следы прикроет.

На фоне присыпанного снегом леса белый я в своей маскировке смотрелся идеально.

«Лучше не бывает, понимаешь!» — одобрил Коля, наблюдающий мой выход по снежочку и даже большой палец вверх поднял. На той руке, которая головой не была занята.

— Ну что, с Богом! — сказал я сам себе и потрюхал в указанном направлении, рассуждая мысленно, что неторопливый бег белого медведя выглядит довольно забавно, если не брать в расчёт смертоносность этой живой дурмашины. А если он бежит в вашем направлении, смеяться вообще желание пропадает. Бойся Зибенхиртен!

ЛЕСНОЙ ОБОЗ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, Клостервальд, дорога неподалёку от заброшенной мельницы

12 января 1948 года, позднее утро

Аркадий

Хорошо жить на мельнице! Со всех сторон от окрестных деревень и хуторов тянутся к ней дороги. Пусть конкретно на эту мельницу давно никто не ездит, зарасти сколько-нибудь значимо они не успели. Может, следит какая-то дорожная служба? Или поддерживающее заклинание до последнего времени работало?

Рассуждая так, я бежал по довольно удобной обочине — и следы, если что, не так в глаза будут кидаться, и лес меня немножко прикрывает, да и укрыться в нём удобнее, если что.

Не успел я миновать и половины дороги, как чуткое ухо и не менее чуткий нос Зверя уловили набор звуков, показавшийся мне странным. Невдалеке двигалось несколько подвод, а с ними три коровы, и жеребёнок, и даже куры! Куда это такой караван? Переезжает кто-то по зиме, что ли? Там явно были ещё и люди, и часть — очень испуганы. Когда говорят, что пахнет страхом, для зверя это вовсе не образное, а вполне конкретное выражение.

Надо бы проверить, что там происходит.

Я неторопливо сместился в лес и начал двигаться правее — туда, где, похоже, проходила параллельная просёлочная дорога. Партизан я или где? Вот и посмотрю, что за подозрительные обозы тут катаются.

Буквально полторы минуты — и вот я уже сижу на склоне над дорогой и наблюдаю за приближающимся коротким караваном. Никто из составляющих его не встревожился моим присутствием. И не удивительно. Если кто не знал, медведь, если того желает — животина удивительно бесшумная. Особенно для своих габаритов. Так что меня попросту никто не заметил.

По лесной дороге тащились три телеги. За последней были привязаны коровы и уже унюханный мной жеребёнок. В телегах сидели и лежали дети, связанные по рукам и ногам. Плакал младенец, и некому было его успокоить.

За телегами шли взрослые. Человек пятнадцать. Сильно избитые, понурые люди, по виду похожие на обыкновенных крестьян. Сдавленно всхлипывали женщины.

Колонна медленно ползла мимо, а по бокам её, подгоняя и контролируя эту процессию, шло с десяток солдат. Цивилы. Не полосатые ублюдки, но тоже ничего хорошего.

Солдаты — примерно пополам франки и итальянцы переговаривались между собой, каждая группа по отдельности. Итальянцев я понимал плохо, мне для этого потребовалось бы спокойно сесть и сосредоточиться. Зато франков — прекрасно. Эти дурни сетовали на свалившуюся стужу и арктический снег, — что??? — а ещё на то, что из-за срочного запроса им пришлось вылезать из казарм в таких нечеловеческих условиях. Кажется, кто-то даже поминал Наполеона, его провальный поход в Россию и генерала Мороза, кто-то жаловался, что здесь, как в Сибири…

— Шевелись, вонючий скот! — молоденький лейтенантик в щёгольской синей шинели и ярко-красных штанах — франк! — стеганул кнутом идущих за первой телегой мужиков.

Куражится, сука.

Как есть. Тварь. Всё равно быстрее, чем телега, идти они не могут… Ну что, Аркаша, партизанить собирался? Обоз уже почти прошёл. Вперёд! Лучше момента не представится.

Я накинул на себя уже привычные сиреневые щиты, как-то вскользь подивившись их ещё подросшей мощи, и понёсся вниз. Бег белого медведя — это тихий ужас. Быстро и нереально тихо. Вылетел в хвост обозу и понёсся по левой стороне, щедро раздавая затрещины солдатам. По самым незащищённым частям! Лица, шеи. Кровища во все стороны… Затрещины с когтями от белого мишки — это вам не шуточки!

А лейтенанту досталась урезанная версия. Без когтей. Глядишь, выживет — пообщаемся.

По широкой дуге я обежал лошадь передней телеги и бросился назад. Судя по тому, что первые трое цивилов даже винтовки с плеч скинуть не успели, они так ничего и не успели понять. А когда на тебя вот прямо в упор выскакивает белый медведь — шансов уже не остаётся. Попытались выстрелить только последние двое, но пули, взвизгнув от щитов, улетели в небо. А потом и некому стало стрелять.

Телеги остановились, окружённые разной степени разорванности телами конвоя.

Могём!

Я скинул Облик. Ядрёна колупайка, я ж так и не удосужился заранее узнать — пропадёт камуфляж или нет? Да хрен с ним, поздно теперь.

— Всем стоять! Не бойтесь! Не бойтесь! — заорал я по-немецки.

Как оказалось, зря горло надрывал. Они вообще никуда бежать не собирались. Стояли столбами или со страху присев на корточки, крестились, белыми губами шептали молитвы. Но никто никуда не побежал. Все глаза внимательно и жутко смотрели на меня. Только бледная молодуха кинулась к телеге и выхватила из неё кричащего младенца.

Из толпы выдвинулся пожилой, но крепкий дойч подошёл ко мне, неловко хромая. Стянул с головы шапку:

— Забирай меня, Белый Волк! Я — жертва!

— Чего? — оторопел я.

— Я — жертва! Отпусти остальных! — настойчиво повторил старик.

— Так, стоп! — поднял ладонь я. — Хотелось бы в общих чертах понять, кого и куда я должен забрать? Только побыстрее, пожалуйста. А то торчим тут…

Эта фраза немного разморозила крестьян. Ёжась и оглядываясь друг на друга, они выдали мне замечательную версию произошедшего.

Если кратко: про этот лес имелись у местных весьма колоритные представления. И не одно, а много. Попутно выяснилось и про проклятую мельницу, к которой подходить нельзя, и про заколдованную дорогу, которая по кругу крутить будет, если на неё въедешь (и так до смерти, если триста тридцать три раза подряд «Отче наш» не прочитаешь), и вот (лично про меня, оказывается!) — про Белого Волка, который иногда помогает, но потом требует за помощь одну жертву, или «то, что дома не знаешь».

Так что дядька (местный староста) был готов пожертвовать собой, чтоб я молодых отпустил.

А то что я был вовсе и не волк, а вполне себе медведь, дойчей почему-то не смутило. С другой стороны, а много они в своей жизни полярных медведёв видели? Поди, я первый. Да ещё в зелено-серой хламиде поверх. Может, с их точки зрения, волшебный белый волк именно так и выглядеть должен? Да уж.

— Чёт, господа хорошие, мне ваши предложения не интересны, — поморщился я, разобравшись в сути вопроса. — Жертвы ещё какие-то! Будто так кровищи мало.

— А чего же вы хотите, господин?.. — растерялся староста.

— Для начала, куда вас везли?

— В Хёрерсдорф. В приказе было написано: на пункт сортировки и переработки.

— На пункт чего? — у меня аж глаз задёргался.

— Мы, пока нас везли, наслушались, — ответила женщина с младенцем. Что поразительно, сейчас ребёнок молчал, вцепившись матери в шею, и стрелял в меня тёмными глазёнками. Но молчал. — Итальянцы, вон те, в болотном, они себе забирают взрослых. Угоняют в новые поместья в виде рабов. А франки… — она задохнулась.

— А франки собирают детей, — зло сказал парень, развязывающий малышню в телеге. — Сказали, господам англам требуются особые зелья. Так вот, дети на переработку пойдут.

В голове моей вдруг тяжело застучало, словно биение крови в сосудах сделалось таким громким, что заглушило все остальные звуки, а после и его перекрыл странный то ли свист, то ли вой, гудящий, как стеклянный бокал на одной ноте, если по верхнему краю мокрым пальцев водить… Лица окружающих людей перекосились и побледнели.

Тихо, тихо, тихо, — пробился сквозь высокий гул голос моего Зверя. — Спокойно, держим себя в руках. И когти убери.

Я с удивлением посмотрел на руки. И на когти, светящиеся сиреневым огнём. С усилием выдохнул, заставил руки принять человеческий вид.

Оглядел испуганных крестьян. И тут понял, что ещё кажется мне странным. Староста, немолодой, но довольно крепкий мужик, был здесь самым возрастным.

— А где старики ваши?

— Их… как бесполезных для трудовой повинности… — голос старосты дрогнул, — расстреляли на месте.

Вот же твари, чтоб им ни дна ни покрышки!

— Та-а-ак, следующий вопрос. Ладно, этих, — я дёрнул подбородком, — я грохнул. Куда вы теперь?

— Назад, на хутор… — как-то неуверенно сказал староста.

— Ага! Следующих «переработчиков» ждать?

— А что же вы прикажете нам делать?..

Растерянные, испуганные люди смотрели на меня. Женщины, кажется, наконец поверили, что я никого больше не убью и начали плакать, утирая глаза концами фартуков. За их юбками пряталась испуганная малышня.

Я отчётливо скрипнул зубами и подумал: «Не брошу! Через мой труп! Переработка, мать вашу!»

— Значит, смотрите и слушайте внимательно, что я с вас потребую! — О! Как напряглись-то! — Сейчас со всей возможной скоростью ты, — я ткнул когтём в грудь старосты, — и все остальные едете на ваш хутор. Быстро собираете то, что сможете унести. Не уверен, что там, где можно просочиться мимо цивиловских секретов, пройдут подводы. Запретить я вам не могу, тут думайте сами. Один раз из пасти смерти вырвались, второй может не пронести…

И тут я вспомнил про офицера, который, кажется, должен был остаться жив.