Блоковский комментарий к лицейским стихотворениям Пушкина неоднократно привлекал внимание исследователей529. Наиболее интересный и обстоятельный разбор его содержится в четвертой главе обширной статьи (по существу, монографии) З. Г. Минц «Блок и Пушкин»530. На основе детального анализа критико-публицистических высказываний поэта и его полемики с академической пушкинистикой исследователь выявляет ряд принципиальных установок Блока-литературоведа.
Между тем во всех перечисленных работах детальная характеристика научных качеств комментария отсутствует. До сих пор не сделан анализ цитатного пласта комментария, что позволило бы установить полный список источников, не проведено других предварительных разысканий, без которых в равной мере голословно звучат как утверждение А. Л. Дымшица (повторенное в работах последних лет531) «о серьезности пушкинских штудий поэта»532, так и резко негативная оценка работы Блока – «в высшей степени поверхностная» и непрофессиональная, – прозвучавшая в пушкинистике двадцатых годов533.
Для корректировки вопроса о научной компетенции Блока-пушкиниста следует в первую очередь реконструировать основные принципы издания, которым поэт обязан был следовать, комментируя раннюю лирику Пушкина.
Издание шеститомного собрания сочинений Пушкина в серии «Библиотека великих писателей» было первым пушкинским начинанием С. А. Венгерова, известного библиографа, публициста и редактора. Репутация «крупнейшего пушкиниста» утвердилась за ним лишь несколько лет спустя, благодаря успеху этого издания и деятельности Венгерова по организации знаменитых пушкинских семинариев.
Когда задуманное собрание сочинений «приняло реальные очертания»534, редактор обратился за помощью к авторитетным пушкинистам. Наиболее деятельными его сотрудниками с первых же дней стали Н. О. Лернер, В. Я. Брюсов и П. О. Морозов.
Приступая к изданию, Венгеров мало беспокоился о вопросах текстологии и комментирования первого тома. Обширная переписка его с пушкинистами за апрель-декабрь 1906 года, сохранившаяся в архиве (ИРЛИ. Ф. 377), почти не содержит размышлений по этому поводу (исключение составляют письма к Брюсову – о чем ниже). В ней обговариваются темы статей биографического и историко-литературного плана, ведется отбор иллюстративного материала, как будто речь идет не о собрании сочинений поэта, а о «роскошном» сборнике исследований о Пушкине. Это дает основание предположить, что Венгеров вначале собирался, вслед за П. О. Морозовым и П. А. Ефремовым, воспользоваться для первого тома своего популярного издания текстами и комментарием академического собрания сочинений Пушкина.
Текстологический авторитет академического издания был, однако, поставлен под сомнение В. Я. Брюсовым535. Свою позицию он изложил в известных письмах Венгерову536. Напомним ее вкратце.
Наиболее дискуссионным с точки зрения науки того времени был поставленный поэтом-пушкинистом вопрос об основном тексте лицейских стихотворений. Возражая против интерполяции в ранние редакции стихотворений Пушкина поздней правки из автографов, практиковавшейся в академическом и последующих изданиях (Морозова и Ефремова), Брюсов настаивает на том, что «текстом лицейских стихотворений должен быть признан тот, который дал поэт-лицеист, а не автор „Бориса Годунова“»537.
Исключительное поэтическое чутье помогло Брюсову, при отсутствии в науке того времени самого понятия «авторская воля», сформулировать принцип публикации ранней лирики поэта, который вполне соответствует современной научной методологии. В письмах к Венгерову он предлагает тексты, не опубликованные при жизни поэта, печатать «в последней лицейской обработке» (среди лицейских стихотворений их большинство); напечатанные же при жизни Пушкина и с его ведома – по последней публикации в собраниях сочинений 1826 и 1829 годов, а не вошедшие в собрания – «по журнальному тексту, из которого удалены: а) чужие поправки, б) явные ошибки, опечатки и т. под.»538.
Как же отнесся к текстологическим предложениям Брюсова Венгеров? Под влиянием первого письма поэта, где бегло отмечалась неисправность текстов академического собрания сочинений Пушкина539, редактор предлагает ему сделать сверку текстов по рукописям Румянцевского музея540. Однако, поставленный издательством в жесткие хронологические рамки (в начале июля должен был начаться набор первого выпуска, а доступ в архивохранилища в летнее время оказался ограничен), Венгеров вынужден был вернуться к первоначальному плану, а именно: «спокойно приступить к печатанью текста по Академическому изданию», – о чем он сообщает Брюсову в следующем письме541.
Здесь же Венгеров предлагает разделить примечания на две части: историко-литературные и реальные примечания помещать сразу после текста соответствующего стихотворения, а сводку «других редакций и вариантов», требующую проверки по черновикам и автографам, перенести в конец тома в специальный раздел «История текста», и, «буде какая-нибудь ошибка и будет уловлена, ее можно будет оговорить»542 там. При этом редактор наивно полагает, что текстологическая работа по первому тому сводится лишь к переводу напечатанных в академическом издании текстов на «пушкинское правописание», к расшифровке непрочитанных и уточнению не точно прочитанных слов. Симптоматично полное совпадение этой текстологической программы с замечаниями Н. О. Лернера в рецензии на якушкинский второй том академического издания, писавшейся как раз в это время: рецензент отмечает неточность передачи орфографии Пушкина и выражает сомнения по поводу расшифровки некоторых черновиков543. Вообще же смысл работы с автографами редактор видит не столько в проверке «в высшей степени добросовестной» работы Майкова и Якушкина, сколько в получении «общего оптического впечатления от интенсивности отметок текста»544.
В ответ на письмо Брюсова545, содержащее резкое несогласие с «повторением текста Академического издания» и четкую формулировку изложенных выше текстологических принципов, Венгеров высказывает свой критерий выбора текста:
Эстетическое впечатление от моего будущего издания все-таки должно перевешивать соображения историко-литературные. Решил я поэтому печатать все стихотворения в том виде, как он <Пушкин. – К. К.> сам их пускал в печать, и только в примечаниях давать их первоначальную редакцию546.
«Историко-литературные соображения» в такой формулировке явно противоречат «эстетическим»: как уже отмечалось, зрелый Пушкин «пускал в печать» лицейские стихотворения избирательно, поэтому ранние редакции должны были составить большую часть основного текста, а не «даваться» в примечаниях.
Это противоречие отмечает в ответном письме Брюсов и, присоединяясь к решению корреспондента «печатать стихи Пушкина в том виде, как он их пускал в печать», еще раз предостерегает редактора от введения в текст комбинированных редакций: «Решительно же должно восстать против внесения в текст тех поправок 1826 г., которым сам Пушкин не дал места в печати»547. И на этот раз Венгеров уклоняется от четкого ответа:
Позвольте пока ничего не отвечать по вопросу о тексте, – пишет он Брюсову в ответном письме от 15 июня. – Когда я получу тот текст, который Вы считаете нужным поместить, я сообщу Вам свое отношение к этому. Так как мы в общем столковались с Вами о принципах печатанья текста, то не думаю, чтобы вышло между нами какое-либо разногласие548.
Но разногласия уже наметились. Руководствуясь эстетическими соображениями, Венгеров предпочитает в конце концов печатать лицейские стихотворения «не в первоначальном виде, а исправленном»549, т. е. в большинстве случаев возвращается к текстам академического издания. Не случайно Брюсов, вынужденный изменить текст выбранных им стихотворений, пишет редактору 23 ноября: «Вам придется набрать „мои“ стихи по тексту Акад. изд. и прислать мне корректуру»550. Только относительно трех стихотворений поэт продолжал настаивать на ранних редакциях, но и в этом случае Венгеров принимает компромиссное решение551.
Итак, к декабрю 1906 года, то есть к моменту привлечения к комментированию Блока, сомнения Венгерова разрешились в пользу традиционной подачи текста лицейских стихотворений, с максимальным учетом поздней правки, о чем он (правда, довольно обтекаемо) сообщает в преамбуле к первому тому552. «Установление» основного текста делает сам редактор. «Самая важная заслуга, принадлежащая, нужно заметить, исключительно редактору, – это усердная забота о выявлении настоящего пушкинского текста»553, – сообщал со знанием дела Н. О. Лернер в рецензии на первый выпуск издания. Для этой цели Венгеров в середине декабря (после выхода первого выпуска) предпринимает поездку в Москву, где «спешно и интенсивно» работает в Румянцевском музее554, вероятно, над текстами стихотворений Пушкина для второго и третьего выпусков. О том, что основной текст готовил Венгеров, свидетельствует и сохранившаяся в его фонде расклейка текстов академического издания (в составе наборной рукописи первого тома) с правкой текста исключительно рукою редактора.
Сводку вариантов для последнего раздела тома (по фотокопиям, спискам и подлинным рукописям) Венгерову в июне 1907 года помогал делать П. О. Морозов555. Тогда же закончил составление «критических примечаний» к «своим» тринадцати стихотворениям первого тома и Брюсов556. Вероятно, определенные надежды на помощь в работе над этим разделом редактор возлагал на Лернера. Но сводка вариантов по всему тому проделана не была, и в конце концов глава «История текста», переносившаяся из тома в том, так и не появилась в печати557.
Остальные комментаторы первого тома к текстологической работе не привлекались. Поскольку «текста никакого предварительно установлено не было»558 (основной текст готовился Венгеровым параллельно с работой над примечаниями, а иногда и позже) и поскольку в большинстве случаев он существенно не отличался от академического собрания, авторы первого тома комментировали стихотворения в редакции Л. Н. Майкова.
Для характеристики текстологической мысли того времени существенно отметить, что брюсовская попытка продемонстрировать иные принципы выбора основного текста не имела успеха. Мы имеем в виду книгу «Лицейские стихи Пушкина» (СПб., 1907), явившуюся результатом проделанной им, для того же венгеровского издания, сверки рукописей Пушкина из Румянцевского музея с «академическими» текстами. Симптоматично и то, что в качестве оппонентов Брюсова выступали ведущие сотрудники Венгерова – П. О. Морозов559 и Н. О. Лернер560. Текстология же первого тома венгеровского Пушкина получила всеобщее одобрение. Критики отмечали «полноту и точность текстов»561, «научность и объективность приемов»562, присоединяясь к высказыванию редактора563 (полемически направленному против текстологических новаций Брюсова) об «излишнем педантизме руководствоваться одним каким-нибудь общим принципом» при выборе текста и о необходимости совмещать «исторический метод» с «эстетическими соображениями»564.
Отношение к текстам венгеровского издания меняется лишь в начале двадцатых годов, когда пристальное изучение пушкинских рукописей приводит к выработке четкой научной методологии «критики текста». Именно тогда прозвучала наиболее резкая оценка блоковского комментария.
Рукописей Пушкина Блок не видел не только подлинных, но очевидно не счел нужным ознакомиться с ними по спискам, которые были у С. А. Венгерова, – заявил на заседании Общества любителей российской словесности, состоявшемся 6 мая 1923 года, Н. Н. Фатов, – иначе Блок не допустил бы целого ряда грубейших ошибок, показывающих, что он просто слепо переписывал примечания академического издания, в то же время самоуверенно говоря о рукописях <…> остается удивляться, почему С. А. Венгеров счел возможным поручить ему такую ответственную работу…565
Как мы видели, «грубейшие ошибки» следует отнести на счет редактора, а не комментатора. Исполненные полемического пафоса обвинения пушкинистов начала двадцатых годов лишены историографических оснований, равно как и замечание З. Г. Минц о «наивном (почему-то не рассеянном Венгеровым)» доверии Блока к текстам академического собрания сочинений Пушкина566.
Венгеров ориентировался не только на тексты, но и на комментаторскую работу Л. Н. Майкова. Редакторская установка отразилась в его письмах В. И. Срезневскому и А. Л. Липовскому. Предлагая им участвовать в комментировании лирики Пушкина, Венгеров советует выбрать стихотворения из I или II томов академического издания и написать комментарий «в общем в стиле примечаний Майкова, но с некоторым расширением биографического элемента»567 (ср. в письме В. И. Срезневскому: «Конечно, майковские примечания превосходны, но и к ним кое-что можно прибавить. Биографическая часть, например, в них довольно неполна»568).
Определенную роль в «биографической» акцентировке комментария могла играть инерция работы Венгерова над критико-биографическими словарями и гипертрофированный биографизм пушкинистики того времени в целом. Но, вероятно, изначально эта идея принадлежала Н. О. Лернеру, который уже в начале мая (судя по письмам Венгерова569) становится правой рукой редактора. А 27 июня, посылая Венгерову заказанную ему для первого выпуска статью «Пушкин в Лицее», Н. О. Лернер предлагает взять на себя дополнение комментария к стихотворениям первого тома биографическими сведениями:
Попутно я пересмотрел весь лицейский материал, – пишет он в этом письме, – который не мог и не должен был войти в мою статью, а важен в примечаниях к стихам. Если Вы позволите мне прочесть в рукописи все примечания других сотрудников, я, пожалуй, смогу кое-что вставить <…> В начале августа уже буду в П<етер>бурге, перетащу свои книги в ту пушкинскую комнату, которую Вы, должно быть, уже устроили, и энергично займусь делом570.
Первоначально Венгеров рассчитывал дать комментарий «полный», но «сжатый»571. Вероятно, под влиянием того же Лернера, который особым достоинством нового издания считал «большую обстоятельность примечаний»572, редактор приходит к выводу, что «основной чертой предпринимаемого издания» должно быть «широкое развитие, которое предполагается дать комментарию»573.
Третьей существенной особенностью комментария было включение в него – наряду с такими традиционными разделами, как «критика текста», «реальные примечания» и «очерк предыдущей критики», – «художественной (эстетической) оценки» пушкинского текста574.
Идея включения в комментарий «эстетической оценки» принадлежала Брюсову575, но она не получила поддержки у Лернера, апологета строго фактологической пушкинистики того времени. В цитированной рецензии особое раздражение вызывает у Лернера введение в комментарий элементов формального анализа пушкинского стиха. «Излишни указания на слабые рифмы <…> Читатель их сам заметит, да к тому же требования, предъявляющиеся к метрике в начале XIX столетия, были далеко не так строги, как теперь, в век утонченной версификации», – не без иронии замечает он576.
Таким образом, при разработке структуры комментария (как и при выборе основного текста) редактор оказался в ситуации известной басни Крылова. В последующих томах, когда Лернер займет место ведущего комментатора, примечания примут специфически исследовательское (академическое) направление. Но на первом этапе работы Венгеров поддерживает предложенную Брюсовым структуру комментария, в котором объединены (в духе «синтетических заданий» Белинского) позиции критика и исследователя, историко-академическое и непосредственно эстетическое переживание пушкинских текстов.
Колебания редактора отразились в разностильности примечаний к первому тому. Отсутствие единых принципов комментария отмечали критики, и в первую очередь Брюсов, противопоставивший в своей рецензии примечания Венгерова, написанные по их совместному плану («дают разностороннюю характеристику произведениям, касаются критики текста, входят в эстетическую оценку»), комментарию «г. Лернера, который <…> почти исключительно интересуется биографическими вопросами»577. Более сложную позицию занял в оценке комментария Лернер. Поначалу он (возможно, и из тактических соображений) очень высоко оценил комментаторскую работу первого тома, указав в рецензии, что примечания «своею точностью превосходят даже такой прекрасный образец, как примечания Л. Н. Майкова»578. Однако впоследствии, в период резких нападок пушкинистов на венгеровское издание, он строго осудил «комментаторскую сторону» первого тома за «невыгодную пестроту и общую невыдержанность», объясняя это упущениями редактора, который «методических принципов для себя и своих сотрудников не выработал, вел свое издание, особенно на первых порах, по-дилетантски и ощупью». И далее в этой мемуарной заметке, вспоминая, как редактор любил соединять под инициалами комментарии разных авторов (в частности, примечания его и Блока), Лернер приводит фразу Венгерова: «Каждый из вас <…> что-то может и что-то не может»579. Думается, что в этой фразе – ключ к принципиальному венгеровскому эклектизму.
Судя по сохранившейся переписке, редактор давал комментаторам указания с проекцией на специфику их занятий. Так, например, А. И. Малеина он попросил откомментировать стихотворения на античные сюжеты580, Е. В. Балабанову – оссиановские мотивы581 и т. д. В письме Брюсову от 17 мая он рекомендует выбрать для комментирования те стихотворения, «относительно которых, кроме историко-литературных сведений, нужны чисто эстетические замечания»582. Напомним, что в тот же день Венгеров пишет процитированные выше письма Срезневскому и Липовскому, в которых говорится только о расширении биографических сведений в комментарии. Вероятно, именно мастерам слова, поэтам и критикам, привлеченным к этому изданию Пушкина, редактор предлагал включить в свой комментарий «эстетические оценки».
После всего сказанного попытаемся восстановить, какие указания мог получить от редактора Блок, то есть реконструируем предысторию работы поэта над пушкинскими текстами.
В конце декабря, вернувшись из Москвы, Венгеров занялся ликвидацией лакун в примечаниях к стихотворениям второго и третьего выпусков. Лернер, выполнявший основную работу по «доведению» примечаний, по семейным обстоятельствам уехал из Петербурга583, но комментирование должно было вестись в спешном порядке, поскольку первые страницы следующего (второго) выпуска уже сдавались в типографию.
Именно в этот напряженный момент Венгеров обратился за помощью к Блоку, приглашая его в письме от 29 декабря принять участие в комментировании Пушкина»584. Письмо это включается в ряд аналогичных писем к непушкинистам, сохранившихся в копировальной книге Венгерова. Они адресованы участникам энциклопедического и критико-биографического словарей, а также собраний сочинений Мольера, Шекспира и Байрона (в серии «Библиотеки великих писателей»), редактируемых Венгеровым. Блок был в числе переводчиков только что закончившегося издания Байрона, но Венгеров знал его и как аккуратного и добросовестного составителя заказанной им же историко-литературной компиляции – «Очерк литературы о Грибоедове».
Редактор (как он сообщал в одном из писем) любил при встречах с авторами «иметь под рукою разные сосредоточенные» у него (в «пушкинском кабинете») «материалы»585: книги, фотокопии рукописей, иконографию и т. д. С этой же целью в письме от 29 декабря он приглашает Блока «пожаловать» к нему «на следующей неделе»586. Судя по ответному письму, встреча состоялась 3 января587. А следующее письмо Блока от 6 января (со списком стихотворений, которые он хотел бы комментировать) содержит косвенные свидетельства некоторых инструкций, полученных поэтом во время первого визита к редактору.
Против названий стихотворений в списке Блока поставлены страницы по майковскому тому, что дает возможность восстановить задание редактора: выбрать пушкинские тексты 1816–1817 годов по академическому собранию сочинений588. Для уточнения списка и получения дальнейших «указаний» редактор назначил встречу на один из ближайших вечеров (см. просьбу в письме Блока от 6 января «зайти за указаниями несколько позже» по причине простуды589). Возможно, уже при первой встрече Венгеров попросил поэта в отборе стихотворений руководствоваться «эстетическими соображениями» (то есть выбирать тексты, относительно которых поэт мог бы сообщить, кроме «историко-литературных сведений, чисто эстетические замечания»), подчеркнув при этом спешность составления комментария, о чем свидетельствует последняя фраза из блоковского письма: «Работу <…> надеюсь исполнить скоро, как только сумею»590.
Блок, действительно, сразу после визита к Венгерову сел за первое академическое издание Пушкина, взяв его на время у Ю. Н. Верховского591. Но после 6 января работа приостановилась. Сначала из‑за болезни Блока, а потом из‑за смерти и похорон Д. И. Менделеева встреча с Венгеровым откладывается до 25 января592.
Во время второго визита к редактору был уточнен список стихотворений 1816 года, оставленных Венгеровым за Блоком (уточнение шло по линии сокращения593), и получены общие указания относительно принципов издания. Суммируя изложенное выше, их можно свести к следующему:
1) редактор ориентирует поэта на текстологическую работу Майкова;
2) но отмечает, что в составляемых им комментариях, которые будут непосредственно следовать за пушкинским текстом, нужно лишь в общих чертах коснуться археографии и истории текста, так как источники и варианты будут подробно описываться и приводиться, со всеми исправлениями работы Майкова, в последнем разделе тома;
3) кроме «реальных примечаний» и историко-литературной части, базирующейся на разысканиях Л. Н. Майкова (по возможности проверенных и дополненных), комментарий Блока должен был содержать также «эстетическую оценку в связи с очерком к предыдущей критике»594.
В качестве образца примечаний и первоначального источника Венгеров мог посоветовать Блоку воспользоваться только что вышедшим из типографии первым выпуском «своего» издания. Это предположение подтверждает обнаруженный нами конспект венгеровского Пушкина (в основном статей В. В. Сиповского «Детство Пушкина» и Н. О. Лернера «Пушкин в Лицее») в шестнадцатой записной книжке Блока, сделанный, судя по местонахождению записи, в середине двадцатых чисел января 1907 года, то есть после второго визита к редактору595.
Конспектируя статью Лернера, поэт среди прочих биографических сведений фиксирует пушкинское увлечение Бакуниной и пять стихотворений, отнесенных исследователем к этому адресату, из которых два были в комментаторском списке Блока596. В связи с этим отметим еще одну заметку в той же записной книжке: «Бакунина Екатерина Павловна, фрейлина (Майков и Гаевский)»597, которая свидетельствует о появлении особого интереса у комментатора к адресату лицейской лирики. Запись отсылает к источникам сведений об этом эпизоде пушкинской биографии – комментариям Л. Н. Майкова и статье В. Гаевского «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения»598, которые поэт в дальнейшем активно использовал в своих примечаниях.
Следующий этап работы Блока находит отражение в известном письме Венгерову от 30 января. Пользуясь примечаниями Майкова, поэт выбирает двадцать четыре стихотворения 1816 года, «касающиеся Бакуниной, Смит, а в промежутке горничной Наташи», и просит у редактора разрешения комментировать эти тексты599. Он расширяет первоначальный список шестнадцатью стихотворениями600 и снимает антологическую лирику601 как не имеющую отношения к указанным адресатам. Тем самым поэт производит не свойственную лирике Пушкина «циклизацию» ее по именам женщин602.
Замена предложенного редактором «эстетического» принципа отбора текстов «концептуальным» (по объектам посвящения) влечет за собою изменения в структуре блоковского комментария. «Эстетические наблюдения относительно многих стихотворений» становятся «совершенно невозможны», – отмечает Блок в письме к редактору от 19 февраля, когда комментарий к стихотворениям 1816 года был уже почти готов603. Поэт имеет в виду такие посылаемые с письмом стихотворения, как французская эпиграмма на княжну Волконскую или четверостишье «К письму», в примечаниях к которым он ограничивается лишь биографическими реалиями и текстологической справкой.
В этом же письме Блок оговаривает еще одно отступление от указаний редактора. Придавая особое значение наблюдениям над стихом раннего Пушкина, поэт предлагает сохранить в своих примечаниях «первоначальные варианты», для оценки «количества и качества пушкинских поправок», то есть не переносить их в конец тома. Варианты, как уже отмечалось, Блок выписывает из академического издания, поэтому последнее замечание в письме от 19 февраля: «…но я проверяю Майкова, как могу», – относится не к текстологической, а к историко-литературной части блоковского комментария, что опять-таки подтверждает один из пунктов нашей реконструкции редакторских установок.
Высказанные соображения о принципах издания и состоянии научной мысли того времени необходимо иметь в виду, приступая к анализу блоковского комментария к венгеровскому изданию Пушкина.
Итак, составлением комментария к 29 лицейским стихотворениям Пушкина для первого тома собрания сочинений в серии «Библиотека великих писателей» Блок занимался с конца января по 2 апреля 1907 года. Хронология работы реконструируется по письмам поэта к С. А. Венгерову604 и подробно освещена в указанных исследованиях З. Г. Минц и Е. Ланды. Поэтому, не касаясь «биографического» аспекта темы и по возможности опуская известные факты, обратимся к анализу текста блоковского комментария. В свете дополнительных разысканий вопрос о комментаторских принципах Блока-пушкиниста нуждается, на наш взгляд, в корректировке и уточнении.
Для оценки научных качеств комментария и выявления установок Блока-литературоведа прежде всего следует остановиться на некоторых деталях работы поэта с источниками.
Как мы отмечали, главным источником примечаний Блока послужил комментарий Л. Н. Майкова к первому тому академического собрания сочинений Пушкина (Изд. 2‑е. СПб., 1900). Поэт использовал сообщенные в нем археографические и библиографические сведения, обильно вводил в свой текст критические замечания этого «компетентного» комментатора, а также, следуя указаниям Венгерова, опирался на проделанную Майковым текстологическую работу.
Однако «академический» комментарий не был единственным источником всех указанных сведений. С целью дополнения фактологии Майкова Блок обращается к двум последующим изданиям Пушкина – «Сочинениям и письмам» под редакцией П. О. Морозова (СПб., 1903) и «Сочинениям» с примечаниями П. А. Ефремова (СПб., 1905). Об этом свидетельствуют анализ цитатного пласта блоковских примечаний, а также пометы на сохранившемся в библиотеке поэта первом томе морозовского издания, которое было приобретено им в начале работы (см. дату на шмуцтитуле: «1907.II»)605.
В тексте морозовских примечаний Блок пометил заглавия отобранных им 29 стихотворений и тем же красным карандашом подчеркнул следующие библиографические ссылки: 1) на публикацию письма Каразина в «Русской старине» (в комментарии к стихотворению «Разлука»), 2) на статью Ф. Е. Корша «Разбор вопроса о подлинности окончания „Русалки“» и 3) на рецензию Б. В. Никольского на первый том академического Пушкина (в комментарии к эпиграмме «E. С. Огаревой, которой митрополит прислал плодов из своего сада»). Легко убедиться, что источники эти не были учтены в соответствующих примечаниях академического издания (а последняя рецензия и не могла быть учтена), и Блок дополнил ими собственный комментарий к указанным стихотворениям606. Особо отметим взятую из Морозова ссылку на письмо Каразина, к которой нам еще придется вернуться.
Из других помет на этом издании укажем еще одну, уточняющую хронологию работы Блока – знак «+» против названия стихотворения «Окно». Есть основания считать ее знаком отработки текста, то есть предположить, что к моменту приобретения издания Морозова (к февралю 1907 года) примечание к «Окну» было уже готово. Напомним, что в письме к Венгерову от 30 января 1907 года Блок обещал «в ближайшие дни» завершить «комментарий одного-двух стихотворений (вероятно, „Окно“ и „Наслаждение“)» и представить их редактору в качестве «образца»607, а в примечании к «Наслаждению» впервые появляется ссылка на морозовское издание (XI, 324). Иначе говоря, примечание к элегии «Окно» следует выделить из блоковского комментария как первое и образцовое, то есть как текст, в котором комментаторские принципы Блока проявились с максимальной четкостью.
Кроме примечаний Майкова, Морозова и Ефремова Блок пользовался примечаниями к изданиям Пушкина, вышедшим до «академического», а именно: П. В. Анненкова (1855), Л. И. Поливанова (1893), П. А. Ефремова (1880) и Г. Н. Геннади (к «Полному собранию сочинений» в издании Я. А. Исакова, 1870). Поскольку майковские комментарии вобрали в себя фактологию предшественников, Блок обращался к этим изданиям с целью проверки цитат и сведений, приведенных в академическом издании. Судя по тому, что поэт не только расширяет цитаты из этих источников, но и вносит небольшие уточнения (напр., не учтенную Майковым датировку и т. д.), можно предположить, что он проработал их внимательно и обращался к ним при работе постоянно. Об этом свидетельствует и фраза из письма Блока Ю. Н. Верховскому от 31 января 1907 года: «…заложен Пушкиным со всех сторон»608, – которую следует понимать буквально: в этот день поэт вплотную сел за составление обещанного Венгерову накануне «образца» примечаний, где имеются следы работы с изданиями Майкова, Анненкова, Поливанова и Ефремова (1905).
Итак, все фактические сведения Блок черпает из примечаний к наиболее авторитетным изданиям Пушкина того времени; указанные собрания сочинений составляют основной, константный круг источников.
Принципиально иной характер носит работа Блока с источниками, библиографические ссылки на которые он находит в примечаниях предшественников, то есть с исследованиями пушкинистов и критиков, мемуарами современников и т. д. Исходя из венгеровского требования максимальной полноты комментария, поэт, как правило, расширяет цитату, отобранную комментатором-предшественником, заменяет ею сжатый пересказ или ссылку, но самостоятельной критической переработки не предпринимает. В отличие от работы с изданиями Пушкина, обращение к этим источникам «второго ряда» было эпизодическим, стимулировалось наличием ссылки в примечаниях Майкова, Морозова и др., чем объясняются некоторые упущения при их использовании.
Так, например, комментируя стихотворение «Амур и Гименей», Блок не учел его оценку Белинским, что выглядит особенно странным, если вспомнить, что поэт специально отчеркнул высказывание критика об этом стихотворении на собственном экземпляре павленковского издания (СПб., 1896. Т. 3. Стб. 444)609. По всей видимости, он просмотрел статью Белинского до того момента, как вплотную сел за составление комментария610, а по ходу писания обращался к ней только тогда, когда встречал отсылку к мнению критика в примечаниях предшественников; в комментариях к «Амуру и Гименею» ни один из комментаторов не учел высказывание Белинского, и Блок также не использует отчеркнутый ранее им же самим фрагмент.
Можно привести еще один пример излишней доверчивости Блока к комментариям авторитетных пушкинистов. В примечаниях Морозова он встретил указание на автоцитату в «Гавриилиаде» из комментируемой элегии «Любовь одна – веселье жизни хладной…», а в примечаниях Майкова к «Желанию» – параллель с «Отставкой» Карамзина. Эти сопоставления он вводит в свои примечания с отсылкой на Морозова и Майкова (XI, 321, 329), между тем как оба комментатора используют наблюдения (без ссылок) В. Гаевского из статьи «Пушкин в Лицее и лицейские его стихотворения»611. Блок неоднократно обращался к исследованию Гаевского и в том же примечании к элегии «Любовь одна…» (XI, 319) цитирует, вслед за Майковым, соседнюю страницу этой статьи612, но указанные сопоставления не фиксирует и приписывает их комментаторам.
Таким образом, работа Блока над комментарием сводилась к следующему: поэт взял за основу фактологическую канву Майкова, дополнил ее сведениями из комментария Морозова и Ефремова, проверил отсылки, датировку, сведения об адресатах по примечаниям Анненкова, Поливанова, Геннади и Ефремова (1880) и расширил текст комментария за счет распространения цитат, приведенных или упомянутых комментаторами-предшественниками.
Напомним, что подобная компиляция соответствовала первоначальным требованиям редактора, который, как мы указывали выше, представлял себе комментарий «в общем в стиле примечаний Майкова», ориентируя участников издания не только на текстологию, но и на фактологию академического собрания Пушкина.
О том, что компилятивная часть комментария была выполнена на уровне пушкинистики того времени, свидетельствует и редакторская правка. Большая часть ее связана с той частью работы, которую изначально взял на себя Венгеров, и не дискредитирует работу Блока613. Собственно фактологические дополнения незначительны. Так, Лернер ввел в примечание к «Амуру и Гименею» упомянутое выше высказывание Белинского и еще один предположительный французский источник стихотворения614, а в примечание к «Окну» – сомнительную параллель (по сходству мотива) со стихотворением Пушкина «Буря». Венгеров же дополнил блоковский комментарий сведениями из новонайденной тетради Матюшкина (публикация Грота)615, которая не попала в поле зрения Блока, так как не была (и не могла быть) учтена предшествующими комментаторами.
Остальная правка выявляет не уровень, а специфику блоковского комментария. От традиционного типа примечаний его отличает, прежде всего, объем закавыченных сведений. Не только трактовки и оценки, но и литературные параллели, источники, датировки стихотворений, а иногда и адресат введены в комментарий Блока посредством «чужого слова». Авторская точка зрения, как правило, отсутствует. Такое постоянное цитирование придает блоковской компиляции оттенок ученичества. Усилие редактора направлено в таких случаях на акцентировку точки зрения комментатора, что достигается снятием кавычек, вставкой оценочного слова или введением добавочного аргумента в пользу одной из процитированных гипотез.
В качестве примера акцентировки авторского слова с помощью раскавычивания цитаты можно привести венгеровскую переработку комментария к «Осеннему утру». Фразу Блока: «По словам Гаевского, <…> „элегия „Осеннее утро“ написана под влиянием разлуки с Бакуниной, переехавшей с своим семейством из Царского Села в Петербург…“» (XI, 335), – Венгеров исправляет следующим образом: «„Осеннее утро“ явно написано под влиянием разлуки с Бакуниной <…>, переехавшей с своим семейством…» и т. д.616 до конца цитаты из Гаевского, не выделяя ее кавычками.
В комментарии к стихотворению «Наслаждение» редактор заставляет поэта присоединиться к биографическому толкованию первой строфы, вставляя в нейтрально процитированную мысль Майкова оценочное наречие «справедливо»617. Точно так же он «проявляет» позицию автора в вопросе об адресате стихотворения «К ней». Сравним – у Блока: «…его примеру следуют позднейшие комментаторы, относя стихотворение к Е. П. Бакуниной» (XI, 330); в редакции Венгерова: «…его примеру следуют позднейшие комментаторы, справедливо относя стихотворение к Е. П. Бакуниной»618.
И наконец, в качестве примера изменения модальности суждения с помощью добавочного аргумента можно привести венгеровскую приписку к примечанию «К письму». После указания, что стихотворение «к 1816 году отнесено Ефремовым в издании 1880 года», Блок констатирует: «Все позднейшие комментаторы помещают его под этим годом без всяких объяснений» (XI, 327), а редактор добавляет: «Так как оно по общему элегическому тону подходит к циклу стихотворений, вызванных любовью к Бакуниной, то может быть эта датировка и правильна»619.
На этот тип редакторской правки обратил внимание С. Гессен. С его точки зрения, правка эта «дает отчетливое представление о степени осторожности, с которой Блок-комментатор подходил к материалу»620. Думается, что возможна и иная ее интерпретация. В сочетании с отмеченным выше некритическим использованием источников ослабленность (редукция) авторского голоса и подчеркнутая ассерторичность суждений Блока скорее могут быть расценены как принципиальная отстраненность, незаинтересованность поэта фактологической стороной комментария, историко-литературными и биографическими разысканиями. Пользуясь его выражением, работа над традиционной частью комментария не была «исполнена пафоса научного исследования»621.
Анализ работы поэта над традиционной частью комментария корректирует вопрос о научной ориентации Блока-пушкиниста, поставленный в упомянутых в начале статьи исследованиях З. Г. Минц и Е. Ланды. Мы имеем в виду оценку блоковского комментария как «первого шага к новому истолкованию Пушкина» – в традициях демократической критики Белинского622 и попытку увидеть в блоковской компиляции полемику с официальной «концепцией Пушкина-монархиста»623.
Первая оценка основана на утверждении, что статьи Белинского упоминаются в тексте комментария «почти постоянно». О серьезном отношении Блока к позиции критика и знакомстве с его произведениями, «прямо не касающимися вопроса», с точки зрения исследователя, свидетельствует фраза из комментария «К Наташе» – о «педантических сомнениях Шевырева» (XI, 338). И последний аргумент З. Г. Минц в пользу поворота Блока в сторону революционно-демократической критики – это отсутствие в тексте комментария «обычного пренебрежительного отношения к ней на фоне постоянной иронии в адрес академической школы»624.
Более пристальное изучение работы Блока с источниками ставит под сомнение все перечисленные аргументы. Так, можно констатировать, что на протяжении всей работы поэт обращался лишь трижды и к одной и той же статье Белинского, прямо посвященной лирике Пушкина625. При этом использование ее – дословное повторение тех самых цитат, которые приведены в «академическом» комментарии, – ничем не отличается от работы с другими источниками «второго ряда». Что же касается фразы о Шевыреве, то при ближайшем рассмотрении она оказывается не прямой отсылкой к памфлету Белинского «Педант», а контаминацией двух фраз из комментария Л. Н. Майкова и С. А. Венгерова626, чье серьезное знание произведений критика сомнению не подлежит. Метод подобного цитатного «монтажа» Блок широко использовал в своих филологических работах, в частности и в настоящих примечаниях.
И последний аргумент З. Г. Минц опровергается справедливым замечанием самой исследовательницы о неразграниченности в сознании поэта на этом этапе демократических, либеральных и вульгаризаторских тенденций в пушкинистике627. Отсюда следует, что полемика Блока с академической пушкинистикой часто в качестве конечного адресата имела в виду Белинского. Так, к указанной статье критика поэт возводил особое элегическое толкование облика Пушкина-лицеиста (XI, 316–317), а истоки биографического метода, отождествлявшего художественное произведение с историческим документом, видел в формуле Белинского «поэзия жизни действительной» (см. полемическую реплику о бессмысленности искать для лирики «оснований в действительной жизни» – XI, 354). Таким образом, не опровергая очевидный факт знакомства Блока со статьями Белинского еще в университете, следует подчеркнуть, что текст комментария к лицейской лирике не дает никаких оснований настаивать на повороте к истолкованию Пушкина в духе демократических традиций.
Внутренней телеологией страдает и утверждение Е. Ланды, построенное на сопоставлении блоковского и «академического» комментария. Образ Пушкина в комментариях Майкова далек от официоза; следует, кроме того, принять во внимание и иные цензурные условия выхода венгеровского Пушкина, задуманного как первое неподцензурное издание поэта в России628.
Помимо этого Е. Ланда, так же как и З. Г. Минц, не учитывает специфику работы Блока с источниками. По утверждению исследовательницы, «спор» Блока с «официальным пушкиноведением» проявился в факте введения в примечание к «Разлуке» доноса Каразина министру внутренних дел, который «Блок сам разыскал <…> в „Русской старине“» и заменил им биографическую справку о Кюхельбекере из комментария Майкова629. Обе посылки ошибочны: сноску на публикацию письма Каразина, как мы указали выше, Блок взял из комментария к этому стихотворению Морозова, которым он пользовался наряду с «академическим», а пропуск справки о Кюхельбекере был сделан в соответствии с инструкцией редактора, поскольку Кюхельбекеру (как и другим друзьям Пушкина) в примечаниях отводился «отдельный этюд»630.
Столь же необоснован и другой пример, который Е. Ланда расценивает как полемику Блока с Майковым, а именно: замену отсылки к мемуарам М. И. Жихарева, приведенной в академическом издании, – обширной цитатой из них же в примечаниях Блока (к эпиграмме «Кж. В. М. Волконской»)631. Но замена ссылки или пересказа развернутой цитатой – таков характер повсеместного использования поэтом источников «второго ряда». Таким образом, особенности работы Блока с источниками ставят под сомнение утверждение исследовательницы о якобы специальном подборе цитат в блоковском комментарии, характеризующем взаимоотношения поэта и монарха. Текст примечаний свидетельствует скорее о противоположном, а именно – об аполитичности блоковского подхода к Пушкину в это время632.
Иначе говоря, для строгой научной реконструкции позиции Блока-пушкиниста представляется более удобным и правомерным обратиться не к толкованию отстраненно и нейтрально введенных в компилятивную часть цитат, а к оригинальной части примечаний.
Хотя оригинальные высказывания Блока о стихотворениях Пушкина оказались вне рассмотренных выше концепций, они попали в поле зрения исследователей. Поэтому, не повторяя сказанного и опираясь на отдельные их истолкования в работах З. Г. Минц, Е. Ланды и пушкинистов 1920–1930‑х годов, попытаемся выявить специфику блоковского подхода к текстам Пушкина в контексте пушкиноведческой мысли того времени. В качестве материала для сравнения обратимся к комментариям других участников первого тома венгеровского Пушкина, и в первую очередь к примечаниям В. Я. Брюсова, который, как известно, был инициатором включения раздела «эстетической критики» в комментарии к изданию.
Следует иметь в виду, что в сознании современников позиция символистов-комментаторов, независимо от оценки альянса ученых и поэтов, не дифференцировалась633: в примечаниях Блока и Брюсова они отмечали новаторский подход к творчеству Пушкина634 и множество «новых наблюдений», добытых внимательным всматриванием поэтов-комментаторов «в каждую пушкинскую строчку»635.
Оценки рецензентов в общем и целом справедливы: Брюсова, так же как и Блока, интересует проблема мастерства Пушкина. В комментариях к стихотворениям «Мое завещание» и «Друзьям» Брюсов анализирует работу Пушкина над текстом (ср. с блоковским анализом пушкинской правки, особенно в примечаниях к «Осеннему утру», – XI, 335), а в примечаниях к элегиям «Роза», «Мечтатель», «Наездники», «Пробуждение», «Месяц» высказывает соображения об особенностях словоупотребления, фразеологии и ритмико-метрической организации пушкинского стиха. Отметим в скобках, что, в отличие от Брюсова, стиховедческий аспект почти не затрагивался Блоком, замечания которого касаются в основном лексико-фонетического пласта пушкинского стиха.
Не в меньшей мере, чем выявление формальных особенностей лицейской лирики, Брюсова-комментатора интересует духовный облик ее создателя. Путь от художественного произведения к образу автора был характерен и для критического метода Блока (см. упоминание о «пламенной и стремительной душе Пушкина» – XI, 318). Однако в примечаниях Брюсова, несмотря на отрывочность и фрагментарность характеристик, Пушкин-лицеист более индивидуализирован, благодаря проекции на него личности самого комментатора. Это поэт-мистификатор, различно моделировавший себя в посланиях, в зависимости от «кругозора того лица, к которому обращался» (см. примечания «К Дельвигу», «Послание к Юдину», «Сон»), это и поэт-версификатор, с первых шагов тративший «громадный труд» на «создание своих легких стихов», подвергавший их «кропотливой обработке» и отделывавший их «с редким мастерством»636. Напомним, что блоковский образ Пушкина также противостоит наивно-романтическим концепциям «вдохновенья», но, многократно подчеркивая работу поэта над стихом, Блок настаивает на ее стихийности и «бессознательности» (XI, 356)637.
Наблюдаются и более существенные различия в подходе поэтов к комментированию пушкинских текстов. Так, например, Брюсов иногда подменял «эстетическую критику» стихотворения его оценкой. Отрывок «Сон» он именует «произведением, лишенным творческого полета» и относит его к «самым слабым стихотворениям изо всего лицейского периода», а элегию «Пробуждение» называет «самым изящным» из стихотворений 1816 года на тему «сна»638. Подобные вкусовые оценки не были чужды в ту пору и маститым пушкинистам. Отождествление «эстетических замечаний» с «эстетической оценкой» характерно, например, для примечаний Венгерова, который так оценивает стихотворение «Романс»: «Известный налет наивной примитивности не лишает стихотворение истинной трогательности»639. Еще в большей мере «эстетство», с налетом пошловатой безвкусицы, было свойственно примечаниям Лернера; такими фразами, как «стих молодого поэта очень изящен», «его шутливая муза напоминает легкокрылую бабочку», «как ни хороша пьеса, ее нельзя приравнять к самым высоким и красивым полетам юного орла-Пушкина» и т. п., – пестрят примечания этого авторитетного комментатора640.
Кроме субъективных оценок комментарий Брюсова грешил и другими издержками традиционной пушкинистики. Опираясь на методологию своих ранних пушкиноведческих штудий, выдержанных в русле биографической школы П. И. Бартенева641, он прибегает к реконструкции по стихотворным текстам реальных фактов биографии Пушкина, то есть в духе научной мысли того времени использует поэтический текст в качестве биографического документа. К таким толкованиям относится, например, примечание Брюсова к стихотворению «Месяц», в котором, исходя из семантики текста (описание любовного свидания), комментатор «устанавливает» факт реального «уединенного» свидания Пушкина с Бакуниной «вечером или ночью в саду, в беседке», перед ее «отъездом из Царского Села». Характерна в этом смысле и трактовка «Послания к Юдину» как «правдивого описания действительности»642.
В отличие от Брюсова, Блок стремился к максимальному объективизму в оценке пушкинского текста, что достигалось апелляцией к авторской точке зрения и подтверждением ее объективными формальными особенностями текста. В качестве примера можно привести примечание Блока к стихотворению «Желание». Полемизируя в нем со вкусовой оценкой «академического» комментария, он пишет:
С замечаниями Майкова о «сентиментальной искусственности» согласиться трудно: стихотворение написано удивительно просто. Но, может быть, сам Пушкин, как «взыскательный художник», действительно, не был доволен им: есть разногласие между последними отрывочными строками и первой строфой, где торжественные слова повторяются однозвучно: «медлительно… мои… миг… множит; тяжкое… тревожит» (XI, 329).
Биографические или психологические толкования стихотворения Блок, как правило, вводит в комментарий точно таким же образом, как процитированную выше оценку Майкова, то есть в виде «чужого слова», с которым он вступает в полемику. Так, в примечаниях к «Посланию к кн. А. М. Горчакову», процитировав рассуждения Стоюнина, Поливанова и Незеленова о психологической подоплеке стихотворения, поэт иронически замечает: «Все эти рассуждения кажутся нам не соответствующими духу пушкинской музы, они гораздо „многословнее и туманнее“ самого послания» (XI, 317)643. Аналогичным способом Блок дезавуирует рассуждения Анненкова и Майкова о биографических истоках послания «Дельвигу»: «<…> почтенные критики не знают, с чем спорят: всякой лирике, а особенно осьмнадцатилетней, свойственны печали и жалобы, и для них не нужно искать оснований в действительной жизни» (XI, 353–354). А в комментарии к элегии «Я видел смерть…», сопоставив все точки зрения на возможные иностранные образцы подражания, он завершает комментарий насмешливой ремаркой: «Остается задать вопрос, почему Пушкин сам не мог написать лирическое прощание с природой, а непременно должен был заимствовать его из Шекспира или Шиллера?» (XI, 334).
Анализируя эти критические реплики, исследователи отмечали их направленность против крайностей биографического и компаративного методов академической науки, с ее наивно-моралистическим подходом к творчеству Пушкина, против элегического (или в духе резиньяции) толкования образа поэта644. Думается, что полемику Блока с академической пушкинистикой следует понимать шире, поскольку в своих собственных размышлениях и наблюдениях поэт намеренно избегает обычных комментаторских приемов. Его претензии к науке можно сформулировать как требование особого подхода к лирике, которая ни в коем случае не являет прямого отражения увиденного, почувствованного поэтом или найденного им у других авторов. Возможно, именно отходом от традиционных приемов комментирования объясняется равнодушие Блока к разысканию новых историко-литературных параллелей, которые составляют значительный объем брюсовских примечаний. Почти не прибегает он и к описанию «душевных переживаний» Пушкина, нашедших отражение в том или ином стихотворении, на чем особенно подробно останавливаются другие комментаторы первого тома, в том числе и Брюсов (см., напр., его рассуждения в примечании к «Друзьям» о заключенном в стихотворении «грустном чувстве», которое «не достигает крайней напряженности»645, и т. д.).
Иначе говоря, блоковский подход к стихотворениям Пушкина, хотя и в скрытой форме, но более последовательно, чем брюсовский, противостоит традиционным методам пушкинистики, с ее равнодушием к вопросам мастерства и формы и глухотой к поэтическому слову. Оппозиция эта прослеживается и на стилистическом уровне: на фоне обширных цитат из исследовательской литературы, которые сам Блок определил как «многословные и туманные», его оригинальные суждения выделяются декларативным лаконизмом и точностью646. Они целиком относятся к области (разделу) «эстетических замечаний», касаются анализа пушкинской правки, фиксируют формальные особенности текста (композиции, словоупотребления, эвфонии) и носят, как правило, характер «осмысления приема». Проступающие элементы дескриптивной поэтики наиболее четко реализуются в комментарии к элегии «Окно», который, как мы отмечали выше, является «образцом» блоковского типа комментария.
Перед нами уникальная для своего времени попытка решить вопрос о композиционной целостности произведения с помощью того метода, который в более поздней терминологии можно было бы определить как имманентный анализ текста. Свои наблюдения Блок вводит, отталкиваясь от контроверзы: цитирует мнение Анненкова («стихотворение составлено из двух различных стихотворений, сбитых вместе посмертным изданием» – XI, 322) и приводит текстологические аргументы «авторитетных» оппонентов – Майкова и Ефремова – в пользу цельности текста (наличие новонайденных автографа и списка, аутентичных тексту посмертного издания). Далее, «вчитываясь в текст», поэт высказывает свою точку зрения («замечание Анненкова кажется нам не лишенным основания») и обосновывает ее, перечисляя «признаки соединения несколько произвольного»:
– на семантическом уровне:
Первые две строфы нисколько не влекут за собою двух следующих <…> Первые 16 строк представляют элегическое рассуждение <…> Следующие 16 строк представляют, напротив, описание событий в сентиментальном духе;
– на синтаксическом: «Первые 16 строк, оканчивающиеся многоточием…»;
– на стилистическом: В «первых 16 строках» «эпитетов мало, а те, которые есть („поздняя зарница“, „зыбкие облака“, „пламенная река“, „день багряный“), не обессиливают стиха», в то время как последние «16 строк <… > испещрены эпитетами довольно однообразными („пустынный“, „туманный“, „задумчивый“, „тайный“, „темный“ дважды в одной строфе)»;
– и наконец, на фонетическом:
Замечательно, что сам Пушкин исключил из третьей строфы все признаки конкретности и опустил на нее вуаль одной отвлеченной чувствительности, заменив звонкие согласные – глухими и исправив: «вчера вечернею порою» – на «недавно, темною порою», и «склонившись на руку сидела» – на «одна задумчиво сидела». Этим он достиг объединения всей третьей строфы, где постоянно чередуются согласные «н» и «м», но еще не согласовал ее с предыдущими.
Композиционно-стилистический анализ элегии завершается обычной для комментария Блока реконструкцией пушкинской оценки стихотворения:
Очень вероятно, что сам Пушкин почувствовал в «Окне» чувствительность, чуждую его душе, и потому сделал помету «не н(адо)», а потом, присоединив второй отрывок к первому, все-таки остался недоволен стихотворением и не стал его печатать (XI, 323).
О новизне и необычности блоковской модели комментария свидетельствует последний тип редакторской правки, который проводит границу между традиционной и оригинальной частями примечаний. На наборной рукописи комментария «Окно» вычеркнута простым карандашом вторая его половина, то есть все приведенные выше суждения (со слов «Вчитываясь в текст…»). Так же отредактирован автограф блоковского примечания к стихотворению «Лиле», где в последнем абзаце изъяты наблюдения поэта над звуковой организацией текста (со слов: «Интересно отметить и в этом стихотворении преобладание плавных согласных…» – XI, 344), а на подложенном в наборную рукопись следующем листе тем же простым карандашом вписан другой завершающий абзац, с оценкой стихотворения, которая никак не могла принадлежать Блоку:
Трудно понять, почему Пушкин, выбросивши из издания 1826 такие стихотворения как… (перечень) включил в сб<орни>к (?) эти слабые стихи647.
К этому же типу адаптационной правки, приводящей текст блоковских примечаний к традиционному виду, относится и некоторая переработка, учтенная при наборе. Так, в примечаниях к «Амуру и Гименею» и «Е. С. Огаревой» (опубликованы: первое за двойной подписью, второе – без подписи) значительно расширена историко-литературная часть и изъяты все наблюдения Блока над лексико-фонетической организацией стиха (ср.: XI, 314, 358 и Пушкин. Т. I. С. 316, 454). Сюда же относятся некоторые мелкие, но характерные вставки Венгерова в примечания, опубликованные за подписью Блока648, а также редакторская правка последней фразы в комментарии к элегии «Я думал, что любовь…»; у Блока:
Небрежность некоторых стихов, обычные эпитеты и римские имена Вакха, Амура и Дельфиры, – все это указывает на то, что элегия для самого Пушкина не была открытием (XI, 343).
Расшифровывая мысль Блока, Венгеров подменяет стилистическую трактовку текста – психологической:
Небрежность некоторых стихов, обычные эпитеты и римские имена Вакха, Амура и Дельфиры, – все это указывает на то, что элегия для самого Пушкина не была серьезным отголоском душевных переживаний649.
Итак, анализ работы Блока с источниками, сопоставление его подхода к пушкинским текстам с комментаторскими приемами других участников издания, а также характер редакторской правки вскрывают специфику примечаний поэта к лицейской лирике.
Выявленная таким образом «доминанта» блоковских примечаний не прояснена в тексте с полной очевидностью, чему способствовали: жанр исследования, изменение по ходу работы принципа отбора комментируемых текстов650, а также внутренняя установка Блока-филолога, в принципе не стремящегося к методологической четкости. Новаторские приемы камуфлируются композиционной целостностью примечаний к каждому стихотворению, их эссеистической формой: оригинальные замечания и наблюдения Блока крепко впаяны в компилятивный («чужой») текст, слиты с традиционной частью комментария.
Не проясняет специфику примечаний и более широкий контекст – соотнесение с другими комментаторскими и научно-критическими работами Блока. В последних исключительное внимание уделено семантико-эмоциональному плану произведения. В частности, это касается эволюции «блоковского Пушкина»: в наиболее общем виде ее можно представить как последовательное (хоть и не прямолинейное) движение от «мистического» (общесимволистского) толкования его творчества – к социологическому. Социологическое осмысление Пушкина проявляется, в частности, в позднейшем блоковском комментарии к стихотворениям поэта, наброски которого сохранились в дневнике 1921 года; главный смысл этих примечаний, как указывалось в исследовательской литературе, в «прояснении общественно-философской позиции» Пушкина651. Иначе говоря, подготовленные для венгеровского издания примечания занимают особое место среди последующих и предыдущих филологических начинаний Блока.
Неожиданный «формальный» подход Блока к комментируемым текстам имел, однако, свои основания.
Начало 1907 года – один из редких периодов в жизни и творчестве поэта, проходящих не «под знаком» Пушкина. Об этом свидетельствует, в частности, стихотворный цикл «Снежная маска», создававшийся в дни работы Блока над комментарием. В художественной ткани этого цикла сказалось мощное воздействие тех литературных традиций, которые сам поэт осмыслял как «дионисийские», стихийные, противопоставленные «аполлиническому», гармонизирующему, «дневному» началу лирики Пушкина. Возникшая ситуация «отчуждения» позволила Блоку подойти к творчеству Пушкина как бы извне, объективно фиксируя особенности его стиля и стиха652.
Следует иметь в виду и то обстоятельство, что Блоку достался комментарий к ранней, лицейской, лирике. Именно по отношению к далекой от совершенства поэзии начинающих авторов он применял критический анализ литературной формы, отмечая поэтические штампы, банальные эпитеты, стилистическую какофонию, неправильную цезуру, избитость рифм и т. д. (см. замечания Блока о поэзии С. Соловьева, В. Стражева, А. Ягодина, И. Тхоржевского и др.). Эти приемы критика и рецензента (не без элементов авторефлексии) поэт привносит в сугубо научный жанр комментария, реализуя тем самым заданную в структуре примечаний идею синтеза историко-академического и непосредственно-эстетического переживания текста.
И наконец, интерес к мастерству поэта, хотя и слабо проявившийся в критических и историко-литературных работах Блока, имел глубинные мировоззренческие истоки и коренился в представлении о двойственной природе творческого акта. Для раннего Блока было свойственно младосимволистское уподобление поэта магу, теургу, волхву, а творчества – откровению, магии эманации Души Мира. Это восходящее к романтической концепции вдохновения (наития извне) представление к середине 1900‑х годов осложнилось восприятием творчества как волевого акта, «тяжелой радости преодоления материала». Тут безусловно сказалось влияние поэтики Брюсова и филологической мысли того времени, но, в отличие от их рационального подхода, для Блока характерно восприятие творчества как исключительно интуитивного акта653.
Рецензируя книгу Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Трагический зверинец» («Литературные итоги 1907 года»), поэт описывает творческий акт в потебнианской терминологии, как процесс «овладения словами», которые писательница «избрала себе в бездне языка»654. В онтологическом аспекте такое понимание творчества предстает в виде гармонизации мира, где субститутом формообразующего начала выступает не слово, а искусство в целом, а под материалом подразумевается не «бездна языка», а «хаос бытия».
Этот хаос, исказивший гармонию, – писал Блок в статье «Творчество Федора Сологуба» (1907), – требует немедленного оформления, как жгучий жидкий металл, грозящий перелиться через край. Опытный мастер сейчас же направляет свои усилия на устройство этого хаоса655.
Наиболее глобальное и синтетическое описание дихотомии формы и содержания встречается в статье «О назначении поэта», где творчество предстает как преображение «первобытного, стихийного, безначального хаоса» в «космос» (гармонизированный хаос). Дело поэта в таком преображении – поднять из «бездонных глубин духа» «чужеродный внешнему миру звук» и заключить его «в прочную и осязательную форму слова». «Звуки и слова, – пишет далее Блок, – должны образовать единую гармонию. Это область мастерства»656. Отметим, что вопрос о «мастерстве», неразрывно следующий в теоретических размышлениях Блока за аналогичными формулировками сущности искусства, вошел в сознание поэта, вероятно, в иной последовательности: наблюдения над пушкинской правкой (над мастерством поэта), отразившиеся в примечаниях и подкрепленные собственным опытом657, повлекли за собой осознание творческого процесса как нераздельного единства труда и вдохновения.
Не случайно тема мастерства появляется в статьях и записях Блока, начиная именно с января 1907 года, и в статьях о поэтах, которые в его представлении были в той или иной мере «рукоположены Пушкиным», – о Брюсове658 и Ф. Сологубе659. Интересно, что восприятие в этих категориях собственного творчества появляется в момент работы над «Возмездием», которое Блок постоянно соотносил с пушкинскими произведениями660.
Мучительный вихрь мыслей, сомнений во всем и в себе, в своих силах, наплывающие образы из невоплощающейся поэмы, – записал он в дневнике 1909 года. – Если бы уметь помолиться о форме661.
Из приведенных суждений с очевидностью следует, что понятие формы для Блока ни в коем случае не отождествлялось с набором технических средств и приемов. Это – основной пункт расхождения поэта с системой представлений раннеформалистской мысли: с суждениями Брюсова, декларационными выступлениями акмеистов и футуристов. Форма в сознании Блока относилась к числу изначально одухотворенных универсалий. О «содержательности» формы в настоящих комментариях к Пушкину свидетельствуют и наивная семантизация звуков, и осмысление приема как проявления авторской психики. В статье «Генрих Ибсен» (1908) Блок формулирует это следующим образом:
Стиль всякого писателя так тесно связан с содержанием его души, что опытный глаз может увидеть душу по стилю, путем изучения форм проникнуть до глубины содержания662.
Несколько позже Блок стал включать в понятие формы и некое иррациональное, метафизическое, активное и объективно существующее начало – «творящий дух». В дневнике 1920 года он записывает: «Дух может сказаться в формах более, чем в содержании»663.
Понимание формы как выражения «духа» подразумевает, а не отрицает возможность выявления сущности искусства путем ее изучения. Подобная глобальная попытка постижения тайн искусства посредством изучения формы произведения через несколько лет была предпринята Белым. В работах же самого Блока, как мы уже отмечали, метод осмысления художественного произведения через его форму проявился слабо и пунктирно. Отчасти это связано с тем, что Блоку в принципе были чужды как одностороннее аналитическое изучение явлений жизни и искусства, так и рационалистический («научный») подход к собственному творческому процессу. О последнем Блок прямо говорил в беседе с С. И. Бернштейном (1920), подчеркивая, что при работе над стихом «старается не задумываться» над вопросами техники, поскольку «такие размышления дурно отражаются на продуктивности творчества» (см. здесь же высказанную Блоком мысль о том, что Андрей Белый, став «теоретиком», «перестал быть поэтом»)664.
Исследователи творчества Блока акцентировали внимание на полемических высказываниях поэта в адрес нормативно-формалистических деклараций Гумилева («Без божества, без вдохновенья»). Однако в такой же степени Блоку был чужд односторонний подход к поэзии (и к литературе) с точки зрения содержания (прогрессивного или реакционного), выхолащивающий и затемняющий смысл искусства. Выступая против рутинных приемов науки и критики, он неожиданно солидаризировался с некоторыми общими формалистическими установками. Так, например, в заметке «О чтении стихов русскими актерами» (1919) поэт приветствует возникший в «широких кругах (даже, например, профессорских)» интерес к стиху как таковому, понимание его «самостоятельного значения, не зависимого от содержания»665, а в статье «Гейне в России» (того же года) он высказывает мысль о том, что «искусство гораздо ближе к мастерской ремесленника, чем к кабинету ученого». Симптоматично, что именно в этой статье поэт возвращается к идее своей первой комментаторской работы, предлагая снабдить «народное издание Гейне» «эстетическими» примечаниями.
Сам факт существования таких примечаний, – отмечает он далее, – вводил бы именно в атмосферу артистическую, чем мы в России не избалованы: он показал бы некоторым читателям, что кроме культурно-исторических, биографических, политических и прочих подходов к поэту существуют подходы эстетические и что во многих случаях важным является не только то, любил или не любил поэт, например, Наполеона, а также и то, каким он был мастером – плохим или хорошим666.
Введение в атмосферу артистическую, в лабораторию поэта – именно такая задача решалась в оригинальной части комментария к Пушкину. Проступившие здесь элементы формального анализа текста нашли логическое развитие и приняли характер обоснованной системы в книге Белого «Символизм». Насколько последовательнее был в своей методологии Белый, говорят и сформулированные им приемы комментирования лирического произведения.
Комментируя стихотворение, – писал он, – мы как бы разлагаем его на составные части, пристально вглядываемся в средства изобразительности, в выбор эпитетов, сравнений, метафор для характеристики содержания; мы ощупываем слова, исследуем их взаимную ритмическую, звуковую связь; соединяя вновь в одно целое разобранный материал, мы часто не узнаем вовсе знакомого стихотворения; оно, как феникс, вылетает из самого себя в более прекрасном виде, или обратно бледнеет…667
Тот факт, что комментарий Блока к венгеровскому Пушкину предвосхитил теоретические работы Белого, отметили пушкинисты двадцатых годов668. И это не случайно: на фоне актуального в те годы «морфологического» метода особенности блоковского подхода к лирике Пушкина высветились особенно рельефно.