0.0. Проблема, вынесенная в заглавие статьи, была затронута в обзорной работе Э. В. Померанцевой «Александр Блок и фольклор». Отмечая в общем виде влияние на «научную концепцию Блока» работ А. Н. Веселовского, А. А. Потебни и Е. В. Аничкова, фольклористка наиболее существенными для статьи о заговорах считает исследования, не упомянутые ни в сносках, ни в списке литературы, приложенном к наборной рукописи, а именно: «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьева (т. I–III, М., 1865–1869) и «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. В. Максимова (СПб., 1903). По мнению исследовательницы, статья Блока сближается с ними «по своему характеру, пафосу патетической сущности»472.

0.1. В плане дальнейшей разработки вопроса имеет смысл детальней остановиться на источниках, цитаты и реминисценции из которых составляют словесную ткань «Поэзии заговоров и заклинаний». Анализ цитатного фона, подтверждая общее соображение Э. В. Померанцевой, уточняет частности. Так, например, нет достаточных оснований рассматривать обе названные монографии в качестве «ближайших» источников текста473, хотя блоковское знакомство с ними в более ранние годы вполне вероятно474. Полагаем, что сам характер использования источников укажет степень их значимости для фольклористических установок Блока.

1.0. Два языковых пласта организуют текст блоковской статьи: дискурсивно-логический и образно-лирический475. Их стилистическими полюсами служат цитаты из научных академических трудов и фольклорные тексты. Авторская речь тяготеет то к одному, то к другому полюсу, свободно перемещаясь с позиции носителя поэтического сознания на позицию отстраненного исследователя. При этом переход к нейтральному научному стилю более маркирован, чем переход от фольклорной цитаты к авторскому слову: как правило, это сигнал о наличии скрытой цитаты или реминисценции из исследовательской литературы. Таким образом, дискурсивный языковой пласт, состоящий из инородных образований, дискретен и полифоничен. Иными словами, наблюдения и обобщения из академических трудов введены в статью в «сыром» виде, не подвергаясь даже существенной стилистической переработке. Процитированные или близко к тексту пересказанные мысли Веселовского, Потебни или Аничкова не всегда сводятся воедино и согласуются с логикой изложения. Подчас они не проясняют, а затемняют точку зрения поэта.

1.1. Так обстоит дело и с вопросом о происхождении заговоров. Для логики блоковской статьи локус их происхождения не существенен. Ставя перед собой задачу «постижения древней души» (V, 37) и опираясь на романтическое представление об адекватном отражении психологии народа в его поэзии, Блок исходит из презумпции специфической апперцепции первобытного сознания, в частности особого поэтического восприятия слова (ср. «языковые» концепции мифологов)476; поэтическое в данном случае синонимично магическому. Именно восприятие первобытным человеком слова как орудия магического действа, с точки зрения поэта, является необходимым условием возникновения заговора. «Поразительное сходство заклинаний» объясняется в статье тождеством «психологии магов у всех народов» (V, 63). К этим «мифологическим» построениям Блок считает необходимым подключить рассуждения и факты из компаративистских исследований. Вводя цитаты из «Разысканий в области русского духовного стиха» А. Н. Веселовского (в качестве «примера длинного путешествия» заговоров-заклинаний от лихорадки – V, 64)477, он повторяет в духе «восточной» теории (не без влияния статьи Вс. Миллера478), что «многие наши заговоры не национального происхождения <…> родина их – Вавилон и Ассирия» (V, 63–64). В другом же месте статьи поэт отмечает «чисто-русское» и западноевропейское происхождение лечебников и травников, содержащих «самое богатое собрание примет, оберегов, причитаний, заговоров и отреченных молитв» (V, 41). В последнем случае Блок перефразирует мысль Ф. Буслаева из статьи «О народной поэзии в древнерусской литературе» (без отсылки; о наличии реминисценции свидетельствует появление нейтрального «научного» стиля):

…самое богатое собрание всевозможных суеверий <…> оберегов, причитаний или заговоров и отреченных молитв вы встретите <…> в Лечебниках и Травниках <…> Первоначальное <их> происхождение <…> с Запада или же на своей собственной древнерусской почве479.

1.2. Не считаясь с внутренней логикой собственного изложения, Блок вводит в статью пространное и насквозь цитатное рассуждение о соотношении заговора и молитвы – вопрос, широко обсуждавшийся в фольклористике того времени. Поэт начинает статью с проблемы первобытного анимизма и взаимоотношений человека и природы. Это – традиционная экспозиция мифологических исследований: так начинали свои работы Афанасьев (проблеме анимизма посвящен первый том «Поэтических воззрений») и его предшественники и последователи. Блок мог воспользоваться логикой изложения в статье «Заговоры» П. О. Морозова480, который начинает главу с проблемы обожествления первобытным человеком природы для того, чтобы перейти к объяснению функционального назначения заговора как молитвы, обращенной к стихийным божествам. Подобный ход изложения подсказывает Блоку вывод в русле мифологического объяснения заговора. Обращение «профессионального заклинателя» к природе, пишет он, «напоминает молитву» (V, 45). Однако далее происходит отмеченная нами смена стилей. Лирический строй авторской речи обрывается парафразой из диссертации Е. В. Аничкова и цитатами из работ других исследователей, в которых заговор и молитва противопоставляются по признаку заключенного в них пожелания/обращения и в диахроническом аспекте. Блок отсылает к мысли из той же работы Аничкова об отсутствии религиозного (в современном понимании слова) сознания в «смутном древнем мировоззрении»481 и цитирует Потебню («В заговорах может вовсе не заключаться представление о божестве…» и далее – V, 45–46)482. Иными словами, следуя за мыслями современных исследователей, поэт включает в статью критику «мифологического» отождествления заговора с «выветрившейся языческой молитвой» (V, 45)483.

Все это цитатное противопоставление заговора и молитвы завершается в статье неожиданным выводом: «Психология народных обрядов коренится в религиозном миросозерцании. <Далее идет отсылка к приведенной цитате из Аничкова. – К. К.> Заклинание – это древнейшая форма религиозного сознания» (V, 47). По всей вероятности, аничковская цитата сконтаминировалась здесь со стилистически близкой, но противоположной по смыслу фразой из упомянутой статьи Морозова, который, как мы уже отмечали, считал «остатки весьма древнего миросозерцания» в заговоре рудиментами языческой веры. (Фрагмент цитаты подчеркнут Блоком в его экземпляре учебника484.) Любопытно, что позже Аничков, редактируя статью для «Истории русской литературы», изъял приведенную Блоком выше цитату (из Фрэзера, затемняющую его мысль) из своей диссертации485.

2.0. Принципиально иначе Блок использует фольклорный материал. Фольклорная цитата, составляющая вместе с авторским словом образно-лирический языковой пласт, не приводит к диалогической ситуации486 между авторским и «чужим» словом, а, наоборот, наблюдается тенденция к их слиянию.

Наиболее наглядно этот механизм проявляется в тех случаях, когда поэтическая цитата взята из исследовательской работы (таких случаев довольно много), что дает возможность сравнить «научное» и блоковское использование материала.

2.1. Из работы А. Потебни Блок выписывает заговорный зачин: «Оболокусь я оболоком, обтычусь частыми звездами» (V, 48)487. Исследователь противопоставляет его зачинам типа «встану я» и т. п., которые он считает словесным воспроизведением обряда. Зачин же, процитированный Блоком, Потебня относит к «позднейшим наслоениям»488, снимая тем самым возможность его мистического толкования. Блок игнорирует исследовательскую трактовку цитаты и именно в формуле «оболокусь я оболоком» усматривает высшее проявление нерасчлененности в древнем сознании слова и действия, магического восприятия слова489, реализацию представления о закрепленной за словом «стихии темной воли». В качестве комментария поэт приводит автореминисценцию из стихотворения «Ночь»: «…и вот он <заклинатель. —К. К.> — уже маг, плывущий в облаке, опоясанный Млечным Путем, наводящий чары и насылающий страхи» (V, 48). Ср.: «Маг, простерт над миром брений, / В млечной ленте – голова»490. Здесь мы сталкиваемся с отмеченным для поэзии Блока отношением к источнику реминисценций – «узнаванием своего в чужом»491, в данном случае – в фольклорном, материале: происходит отождествление позиции автора (и поэта-символиста вообще)492 с позицией заклинателя, носителя народного древнего сознания.

2.2. Другой способ уподобления авторской и народной точек зрения – переход автора на позицию носителя народного сознания493. Он совершается с помощью стилистического приема сказа. Чаще всего изложение поверий Блок дает без пояснительных слов, отделяющих народного сказителя от автора. Вот один из примеров такого препарирования цитаты:

У галицких русинов рассказывают, что знахарь, желающий сделать кому-нибудь зло, произнося заговор, втыкает нож по рукоятку в порог первых дверей хаты <…> или под порог этих дверей, и зачарованное лицо, схваченное вихрем, до тех пор носится по воздуху, пока заклинатель вздумает медленно вытянуть воткнутый им нож (Потебня)494.

Блок снимает слово «рассказывают» и кавычки, и поверье принимает реальный, невымышленный характер:

…у галицких русинов знахарь втыкает нож по рукоятку под порог первых дверей хаты; тогда зачарованный, схваченный вихрем, носится по воздуху до тех пор, пока заклинатель не вытянет потихоньку из-под порога воткнутый нож (V, 44).

Точно такой же переработке в статье о заговорах подвергаются текст П. П. Чубинского (о «чарах на безголовье врага»), рассказ Е. Р. Романова (о белорусских знахарях) и т. д.495, что дает основание считать изъятие Блоком авторских пояснений и кавычек конструктивно значимым496.

2.2.1. Встречаются случаи более сложной, двойной перекодировки текста источника. Мы имеем в виду незакавыченную цитату из исследования М. Запольского «Чародейство в северо-западном крае XVII–XVIII в.», в котором приводятся выдержки из протоколов знаменитых процессов над ведьмами – показания свидетелей и постановления суда, приписывающие обвиняемым сверхъестественные свойства. По словам многих свидетелей, отмечает автор статьи, «ведьмы отличались свойством летать», им «сами же подсудимые приписывали необыкновенную физическую силу». Далее исследователь останавливается на народном «убеждении, что у некоторых ведьм на теле есть признаки принадлежности к таковым», и тут же приводит выписку из приговора суда:

…неопровержимое доказательство виновности одной подсудимой, Люции Войцюлихи, суд усмотрел в том, что на теле ее оказались «дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен были синие, налитые кровью, измученные». Она признана была несомненной ведьмой <…> между тем, как на самом деле эти пятна остались на ней после пытки497.

Блок снимает двойные кавычки, не ссылаясь ни на протокольный, ни на исследовательский текст:

Свойства ведьм еще страшнее. Они умеют летать и обладают чрезвычайной физической силой; на теле у них дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен – синие, налитые кровью, измученные (V, 41).

Суеверия, приведенные в статье Запольского, не могли не ассоциироваться в сознании Блока с воспроизведением схожих поверий в миргородских повестях Гоголя498. Полигенетичность цитаты (вероятно, неосознанная) реализует на уровне поэтики принцип изоморфизма фольклорных и литературных источников, хотя на уровне «идей» поэт устанавливает в статье о заговорах иерархию между магией, «где блещет золото неподдельной поэзии» (V, 37), и «книжной», «бумажной» литературой.

2.2.2. С иным знаком сопоставляются литературные и фольклорные цитаты в маргиналиях Блока на учебнике Галахова. К пересказу О. Миллером эпизода из былины об Илье Муромце («отложил Илья книгу евангельскую» и, запросив у князя Владимира коня, отправился «прямо выручать Киев») Блок делает помету: «Крест и меч – одно» (цитата из «Дракона» Вл. Соловьева). Аналогичную приписку он делает к цитате из народной песни о гибели воина: «Мать плачет – как река льется <…> Молода жена плачет – как роса падет: красно солнце взойдет – росу высушит» (подчеркнуто Блоком). На полях книги поэт отмечает: «Увы – утешится жена» – стих Некрасова («Внимая ужасам войны…»)499. Это указание на фольклорные источники стихотворений осложнено функциональным использованием литературных цитат: они приведены в качестве комментария (метаязыка) и выступают как первичные по отношению к фольклорным текстам, более адекватно выражающие «миф о мире».

2.2.3. В группу образов, изоморфных русским фольклорным, Блок включает и античные мифы. К фразе в том же учебнике Галахова о русских сказках: «Царь загадывает загадки», – он делает приписку: «Эдип»500. Подобная архетипизация античных образов встречается в статье о заговорах, где русский знахарь возводится к «умершему богу Пану» (V, 43), а «час заклятия» уподобляется дионисийским оргиям (V, 47).

3.0. До сих пор были рассмотрены случаи «переработки» цитат, взятых из определенного и одного источника. Однако в текст «Поэзии заговоров и заклинаний» введены факты и образы, восходящие сразу к нескольким записям, например поверье о русалке501, рассказ о чаровании злаков, о значении узлов в заговорах и т. д. Часто эти образы представляют собой «монтаж» из реминисценций502. «Чаровать можно чем угодно, – пишет Блок, – взглядом, шепотом, зельями, подвесками, талисманами, амулетами, ладанками и просто заговором…» (V, 48). За основу он взял стилистическую формулу Запольского: «Чаровать можно было посредством: заговора, взгляда, каких-то особых таинственных действий, предметов, напитков и, наконец, „зелья“»503. Фраза дополняется «колдовскими приемами» из других работ, в частности из Даля, который приводит следующий перечень «симптоматических средств»: «Сюда же принадлежат подвески, привески, подвязки, талисманы, амулеты, ладанки и проч.»504.

3.1. Полигенетический фольклорный образ в статье тождествен поэтической реминисценции, о чем свидетельствует его особая индивидуальная трансформация. Рассмотрим это на примере изложения Блоком поверья, связанного с так называемыми чарами на след.

Оно приводится уже в начале статьи:

В этом вихре, который крутится на дорогах, завивая снежные столбы, водится нечистая сила. Человек, застигнутый вихрем в дороге, садится, крестясь, на землю. В вихревых столбах ведьмы и черти устраивают поганые пляски и свадьбы: их можно разогнать, если бросить нож в середину вихря: он втыкается в землю, и поднявший его увидит, что нож окровавлен. Такой нож, «окровавленный вихрем», необходим для чар и заклятий любви, его широким лезвием осторожно вырезают следы, оставленные молодицей на снегу (V, 38).

Можно было бы показать, как при изложении этого поверья, распространенного во многих уездах, Блок соединяет, «монтирует» детали из записей Даля505, Забылина506 (который, в свою очередь, пересказывает Сахарова507 и др.), Чубинского508 и Ефименко509, но более любопытно отметить характер их искажения. Во всех вариантах поверья говорится о столбах пыли на дорогах и просеках и о вырезании следа, оставленного на влажном песке, на земле, на утренней росе и в том числе на снегу. Блок под воздействием индивидуально-поэтических ассоциаций придает чарованию исключительно «зимний колорит»: на дорогах завиваются «снежные столбы» и колдовство совершается над следом, оставленном «на снегу» (ср. параллельно создававшийся цикл «Снежные маски»)510.

Примечательно, что процитированное поверье встречается в статье в том же блоковском преломлении еще раз, но уже в свернутом виде: «…стерегут недруга, – пишет поэт, перечисляя черты повседневного, проникнутого поэзией быта русского народа, – точат широкий нож в снежной пыли» (V, 56). Почти дословно оно переходит из статьи в стихотворение «Русь»: «И девушка на злого друга / Под снегом точит лезвие»511. В качестве постскриптума интересно отметить последовательную подмену в колдовстве активного мужского/женского начала. В первой из приведенных цитат вырезается снежный след, оставленный «молодицей», в следующей из процитированных записей введен неопределенно-личный оборот; в стихотворении – колдовство совершает девушка, что соответствует динамическому женскому началу в лирике и драматургии Блока этого периода (образ «Снежной маски», Фаины).

4.0. Итак, мы рассмотрели два полярных способа обращения Блока к источникам статьи. С одной стороны – это реминисценции и цитаты из научных текстов, где сказывается инерция студенческих компиляций. С другой – поэтическая переплавка фольклорных образов, оказавших влияние на образ родины «второго тома» лирики512.

Анализ цитатного фона позволил также выявить корпус текстов (не отмеченных на метауровне), которые, являясь «ближайшими» источниками, занимают особое положение среди научных и фольклорных источников. Это прежде всего упомянутые работы Даля, Щапова513 и Буслаева, значение которых не исчерпывается набором заимствованных фактологических сведений.

4.1. Свидетельством глубинного усвоения этих текстов может служить случай их использования, аналогичный обращению к фольклорным источникам.

Всего больше кудеснических поверий сохранилось на севере, среди лютой и недоступной природы, – пишет Блок. – Много преданий перешло от чудских племен, – они были известны своими волшебными познаниями (V, 41).

Процитированный отрывок – уже отмеченный выше «монтаж» реминисценций. Начало и конец его восходят к следующему месту из книги Даля:

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племен514.

Однако пейзажная зарисовка отсылает еще к одному источнику. Приведенный фрагмент – рецепция из «Исторических очерков» А. П. Щапова, многие страницы которых посвящены поэтическому описанию величественной и суровой северной природы. Повествуя о том, как «проторялись» вслед за «отшельниками-чудотворцами» русские переселенцы на север, сквозь «леса дремучаи», вдоль «широких рек и топучих болот», исследователь русского раскола касается вопроса о взаимоотношениях христиан с «белоглазой чудью» и другими языческими народами, славящимися своими волхвами. «В этой-то лесной и водной стране, – пишет он, – рассказывались в Древней Руси любопытные легенды»515.

Поэтическим аналогом к фрагменту из блоковской статьи служит пейзаж в стихотворении «Русь», образы которого, по свидетельству самого Блока, восходят к тексту «Поэзии заговоров и заклинаний»516:

В дальнейшем, в лирике «третьего тома», «лесная и водная» разновидности русского пейзажа выступят в качестве метонимических субститутов образа России, являясь, в определенной мере, автореминисценциями из стихотворения «Русь» («Задебренные лесом кручи…», «Река раскинулась…»518). Таким образом, устойчивая «северная» окраска образа Родины в творчестве Блока начиная с зимы 1906/1907 года (факт, отмеченный исследователями519) восходит не только к фольклорным и древнерусским текстам, но и к фольклористике середины XIX века.

4.2. В блоковской статье находит отражение полемический пафос, присущий ранним исследователям народного творчества, – например, резкое выступление поэта против сквозившего в науке отношения к заговорам как к суеверью520 («…забывать и изгонять народную обрядность – значит навсегда отказаться понять и узнать народ» – V, 45). Эти мысли, звучащие анахронизмом в фольклористике XX века, вводят в статью публицистический круг проблем, связанных с вопросом «народ и интеллигенция». Вместе с тем они явно соотносятся с полемикой середины предыдущего века между исследователями – собирателями народного творчества славянофильской ориентации и представителями позитивистской и либеральной критики, расценивающими заговоры как свидетельство темноты и невежества русского народа521. К ранней романтической традиции в фольклористике восходит и представление о народе как о некоем абсолютном и неподвижном начале, отразившееся в тексте блоковской статьи522, и само восприятие народного творчества только в его архаическом пласте магически-обрядовых действий (о чем свидетельствует выбор темы)523.

4.3. Общеромантическая трактовка проблемы народности включала в том или ином виде модификацию руссоистской антитезы «человек природы» / человек современного сознания. В этих-то категориях и ставится в статье о заговорах проблема «народ и интеллигенция», полемически заостренная против символистского отъединения искусства и жизни (антитеза, восходящая, в свою очередь, к романтической традиции). Одним из частных аспектов поставленной в статье проблемы является вопрос о единстве древнего сознания и природы, решение которого близко к соответствующим рассуждениям А. П. Щапова.

Природа, – пишет исследователь, – явилась человеку могучею силою, требующею полного и безотчетного подчинения, и матерью, которая вскормила его собственной грудью. Он признавал ее за нечто высочайшее и повергся перед нею с смиренным чувством младенческого благоговения. Человек был еще дитя <…> для него не существовал анализ. Вся природа представлялась ему цельною <…> он любил природу с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за ее явлениями <…> В ней находил он живое существо, сочувствующее человеку, в ней видел он родное524.

Ср. у Блока:

Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе <…> пел, молился и говорил с нею <…> Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька <…> Он подчинялся ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его себе, когда чувствовала свою силу <…> он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого близкого ему существа… (V, 36–37).

Таким образом, анализ цитатного фона статьи о заговорах дает прямые указания не только на источники блоковских стилистических решений (в задачу первых исследователей, как и в задачу поэта, входило эстетическое сопереживание текстов; с помощью эмоционального, образного языка они стремились передать художественный и этический смысл народного творчества525), но и истоки «фольклористической концепции» поэта.

5.0. В задачу настоящей работы не входили ни реконструкция во всех деталях блоковского решения проблемы народности, ни анализ ее эволюции, ни выявление дальнейших творческих импульсов, идущих от этих фольклорных занятий. В качестве итога хотелось бы лишь еще раз обратить внимание на специфику использования реминисценций из научных трудов в «филологических» работах поэта. Начиная с этой статьи, функция цитат не исчерпывается традиционным научным применением их в качестве «правдивого» (подтверждающего авторскую мысль) или «лживого» (требующего опровержения) слова526, а совпадает с функцией поэтической реминисценции, одновременно провоцирующей актуализацию публицистической направленности статьи. Этот способ обращения к научным источникам сказывается в следующей филологической работе Блока – в статье и комментарии к сборнику «Стихотворений» Ап. Григорьева, где, кстати сказать, получает развитие намеченное в статье о заговорах противопоставление фольклора и литературы (также идущее от романтической фольклористики). Правда, в понятие народного искусства в работе 1915 года включен уже «некнижный» пласт современного народно-индивидуального творчества: городской романс, цыганские песни Григорьева, исполняемые на подмостках площадного театра527.