Лагерь Девятой дивизии был лишь одним из многих, раскинувшихся в тыловой зоне, куда отводили на доукомплектование и переформирование потрепанные в боях части. Но именно он притягивал к себе взгляды, как магнит.

Рядовой Чэнь, молодой парень из Шаньдунской деревни, вместе с десятком таких же любопытных бойцов из своего свежеприбывшего батальона, сидел на корточках у костра, жадно ловя каждое слово. Они окружили группу ветеранов из той самой, легендарной «Девятки». Эти ветераны выглядели иначе. Нет, они не были крупнее или выше. Но в их взглядах, в том, как они держали себя, чувствовалась уже какая-то иная порода. Спокойная уверенность людей, которые побывали в аду и вернулись оттуда не сломленными, а закаленными.

А еще они были одеты. По-настоящему. На них была новенькая, идеально подогнанная полевая форма из плотной, незнакомой ткани, которая не висела мешком, а сидела, как влитая. Высокие, прочные ботинки без обмоток. У каждого разгрузочный жилет с множеством подсумков. Даже шлемы у них были другими, с какой-то странной матовой поверхностью и креплениями для… чего-то. Это был такой разительный контраст с их собственным, выцветшим и залатанным обмундированием, что у Чэня и его товарищей невольно текли слюнки от зависти.

— … и вот тогда этот лаовай, барон ихний, просто прошелся по траншеям, — продолжал рассказывать старый сержант из «Девятки», тот самый Ван Чун, который чудом уцелел в той мясорубке. Он сидел, прихлебывая из металлической кружки ароматное и дымящееся, от чего у Чэня сводило желудок. Не вонючий цикорий, а настоящий чай. — Прошелся, заглянул в наши котелки, поморщился, как будто дерьма съел. Потом молча развернулся, притащил за шиворот нашего бывшего комбата, который в тот момент в своей землянке с остальными жареную утку жрал, и ткнул его мордой в нашу баланду.

Слушатели затихли, такое было немыслимо. Офицер, отпрыск знатного рода, и солдатская похлебка?

— «Жри!» — говорит ему барон. Спокойно так, без крика. А глаза у него, знаете, как лед. «Я, — говорит, — потомственный дворянин! Я не буду есть эту бурду!» А барон ему в ответ: «Будешь жрать, пока тебя наизнанку не вывернет. Потому что солдаты это жрут каждый день. И умирают от дизентерии чаще, чем от японских пуль». И заставил. Лю блевал дальше, чем видел.

Вокруг костра пронесся гул восхищенного шепота.

— А через три дня, — Ван Чун сделал еще один глоток чая, — к нам в лагерь прилетел какой-то важный хрен из Пекина. Из интендантской службы, весь в золоте. Начал орать на барона, что тот нарушает субординацию, что есть вековые традиции, что офицер не ровня солдату. Русский даже спорить не стал. Просто подозвал двух своих громил. Те молча взяли этого полковника, одного за руки, другого за ноги и засунули башкой прямо в котел с остатками обеда.

Чэнь и его товарищи представили эту картину и не смогли сдержать смешков.

— Полковник потом тоже блевал часа два, — закончил Ван Чун с мрачным удовлетворением. — А еще через два дня нас начали кормить, как на убой. Тушенка, нормальный рис, даже овощи.

Он с этими словами достал из подсумка на разгрузке плоскую металлическую банку с незнакомой этикеткой. Поддел ножом крышку, и по окрестностям поплыл божественный, умопомрачительный запах мясной тушенки. Чэнь сглотнул слюну, чувствуя, как сводит желудок от голода. Сержант выловил кусок мяса и отправил в рот, задумчиво жуя.

— А… а как к вам перевестись? — с заискивающей надеждой в голосе спросил один из парней рядом с Чэнем.

Ван Чун медленно перевел на него свой тяжелый взгляд. И все ветераны «Девятки», сидевшие у костра, как по команде, посмотрели на новичков. И в их взглядах не было ни капли веселья.

— Лучше не думай об этом, парень, — тихо, но очень внятно сказал Ван Чун. — Поверь моему слову, лучше не надо.

Остальные бойцы «Девятки» молча, но очень выразительно закивали, подтверждая его слова. И в этом молчаливом согласии было что-то такое, от чего у Чэня по спине пробежал холодок. Зависть к сытной еде и хорошей форме начала сменяться смутной, непонятной тревогой.

— Почему не надо? — не унимался тот самый парень, который спросил про перевод. Его звали Лэй, он был из городской шпаны, наглый и самоуверенный. — Что не так? Кормят хорошо, одевают хорошо. Офицеров строят. Это же не служба, а рай!

Ван Чун медленно дожевал свой кусок мяса, запил его чаем и смерил Лэя долгим взглядом, в котором читалась смесь жалости и презрения.

— Потому что за эту тушенку и эти ботинки, сынок, ты будешь платить своей шкурой и кровью. И в таких количествах, что твоя старая жизнь в окопах покажется тебе тем самым раем, о котором ты говоришь.

Он обвел взглядом своих бойцов. Все они, как один, помрачнели. Кто-то неосознанно потер ушибленные ребра, кто-то потрогал челюсть, вспоминая недавние «учебные» спарринги.

— Никто из нас, — продолжил сержант, и его голос стал очень усталым, — за всю свою жизнь столько не бегал, не прыгал и не ползал, сколько за последние три месяца. Каждый день начинается одинаково. Подъем в шесть утра. Причем может начаться не по сигналу горна, а от того, что над палатками начинают рваться учебные гранаты. Кто не успел выскочить и упасть на землю, получает от инструктора-лаовая такой пинок под зад, что летит метров на пять.

— А потом начинается «утренняя пробежка», — криво усмехнулся другой солдат из «девятки», капрал У, здоровенный детина, который до войны одним ударом быка валил. Сейчас он сидел с подбитым глазом и перевязанной рукой. — Если налегке, то пять километров. Или километр в полной выкладке, с оружием. По пересеченной местности. И не просто бежишь. По тебе стреляют боевыми. Поверх головы, конечно. Но иногда, знаешь ли, пули рикошетят. У нас так двоих в первую же неделю тяжело ранило. Барон потом лично извинялся. Говорил, «недоработка в организации безопасности». И дал каждому раненому по сто рублей серебром. Они теперь в госпитале лежат, как короли, пока что… Но бегать от этого легче не стало.

— А после пробежки — полоса, — добавил третий, рядовой Фэн, тот самый, что сидел с Ван Чуном в одном окопе. — Та самая, на которой наши офицеры-аристократы обосрались. Мы ее теперь «дорогой в ад» называем. Ползти по-пластунски в грязи под колючей проволокой. А над тобой взрывают имитационные заряды. И все вокруг горит, дымит, воняет. Ты ползешь, задыхаешься от дыма, ничего не видишь, а инструктор орет тебе в ухо, что если ты остановишься хоть на секунду, он лично пристрелит тебя, как собаку, и спишет на несчастный случай.

— А самое смешное, — Ван Чун снова усмехнулся, но в этой усмешке не было и грамма веселья, — я уже скучаю по старой доброй строевой и парадам.

— Да ладно⁈ — не поверил Лэй. — Вы что, ни разу носок не тянули за это время⁈

— Представляешь, ни разу, — подтвердил сержант. — Этим русским инструкторам вообще похрену на всю эту парадную муштру. Для них солдат, это не красивая игрушка для парада, а инструмент для убийства. И они оттачивают этот инструмент каждый день, до кровавых мозолей. Барон так и говорит всем этим проверяющим из Пекина, которые к нам сюда, как медом им намазано, каждую неделю ездят. Приезжает очередной генерал, начинает орать про «воинский дух» и «красоту строя», а барон ему спокойно так: «Генерал, а ваш воинский дух остановит пулю? А красота строя поможет выжить под минометным обстрелом? Нет? Тогда идите в задницу со своими парадами. Мои люди учатся воевать, а не маршировать».

Новички слушали, открыв рты. Это была какая-то совершенно иная, немыслимая философия войны.

— А недавно, — продолжил Ван Чун, и его лицо снова стало мрачным, — начались занятия по рукопашному бою.

Все бойцы «Девятки» как по команде сморщились.

— Барон, этот дьявол белобрысый, объявил турнир. Сказал, что финалисты получат три дня увольнительных и от него лично денежные призы. Сумма такая, что я за пять лет столько не заработаю. Плюс возможность стать инструктором по рукопашному бою в своем же батальоне. Сержантские лычки, дополнительный паек. Ну, мы и повелись.

— И на что вы рассчитывали лаоваи? — усмехнулся Лэй, все еще не до конца веря в серьезность происходящего.

— Вот и мы так же думали, — протянул боец из «девятки». — Думали, ну что они нам сделают? Нас больше, многие занимались единоборствами. Дали отмашку, от каждого взвода двое лучших бойцов. Мы там передрались между собой насмерть за эти два места. В итоге выставили от дивизии чуть больше трех сотен бойцов. Лучших из лучших!

— И что вы думаете⁈ — продолжил Ван Чун, его глаза сверкнули. — Этот барон выставил против наших трех сотен всего двадцать пять своих инструкторов. Двадцать пять! Еще и сказал с издевательской усмешкой, чтобы мы не стеснялись и показывали всю свою удаль. Можно бить в пах, тыкать в глаза, и так далее. Никаких правил.

— Нас отмудохали, как слепых щенков, — уныло закончил сидящий рядом с сержантом молодой солдат. — Я вылетел в первом же круге. Меня их инструктор просто… выключил. Я даже не понял, как это произошло. Один удар, и я очнулся уже на земле, с вывихнутой челюстью. Дальше первого круга прошли всего двадцать пять наших бойцов. Двадцать пять из трехсот! И то! Им засчитали ничью, время кончилось! Ни один лаовай не упал!

— И каждого из этих двадцати пяти, — Ван Чун понизил голос до шепота, — каждого из этих здоровенных, опытных мужиков, барон сломал лично.

Он сделал паузу, давая новичкам осознать услышанное.

— Это было избиение, он двигался, как призрак. Ни одного лишнего движения. Короткий удар в горло — один падает, хрипя. Болевой на руку — второй воет от боли со сломанным локтем. Удар ногой в колено — третий рушится на землю. Барон не просто бил всех подряд, он их калечил. Методично, хладнокровно, с какой-то пугающей эффективностью. Целыми, на своих ногах, с того «финала» не ушел никто. И все это на глазах у половины дивизии и очередной комиссии проверяющих из столицы. Генералы стояли с такими лицами, будто увидели призрака своего прадеда.

Все гости у костра замолчали, переваривая услышанное. Байки сменились суровой, пугающей реальностью. Желающих перевестись в «девятку» резко поубавилось.

— А… а правда, что у вас теперь в офицерах бывшие унтера? — робко спросил Чэнь, прерывая гнетущую тишину.

— Все так, — кивнул Ван Чун. — Всех старых «господ» барон отправил в роты рядовыми. А на их места поставил лучших сержантов и капралов. Тех, кто прошел его адскую полосу, кто показал себя в учебных боях.

— Эх! Вот это халява! — мечтательно протянул Лэй. — Из грязи в князи!

— Халява? — Ван Чун посмотрел на него, как на идиота. — Каждый четвертый из этих счастливчиков уже написал рапорт с просьбой вернуть его обратно в сержанты, да хоть в рядовые, лишь бы подальше от штаба и начальства!

— Почему⁈

— Потому что их гоняют теперь похлеще, чем нас, простых солдат. Потому что за любой косяк твоего подчиненного теперь отвечаешь ты. Своей головой. Если твой взвод провалил марш-бросок — ты бежишь вместе с ними дополнительные десять километров. Если твой солдат заснул на посту — ты вместе с ним роешь окопы в полный профиль. В теплом штабном бункере отсидеться не выйдет. Своих людей ты ведешь в атаку лично. И умираешь вместе с ними, если что-то пойдет не так. Ответственность, парень, вот что это такое. И далеко не все готовы ее нести. Так что подумай еще раз, хочешь ли ты в наш «рай»…

* * *

Личный блиндаж полковника Императорской армии Косигавы был больше похож на загородный домик и был островком порядка посреди хаоса и грязи маньчжурского фронта. Идеально отполированный походный стол из красного дерева, на котором в безупречном порядке лежали карты и папки с донесениями. На стене фамильная катана в лакированных ножнах и каллиграфический свиток с изречением из «Бусидо»: «Истинная храбрость в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть».

Косигава был потомственным самураем, для которого война была не ремеслом, а искусством и высшим проявлением духа. Он презирал китайцев за трусость и неорганизованность, но уважал русских за их упрямство и стойкость. И сейчас с холодным интересом изучал донесения военной разведки, касающиеся именно русских.

Данные были обрывочными, но вырисовывали крайне любопытную картину. Некий русский барон, молодой и никому не известный в Китае, взял под свое полное командование целую китайскую пехотную дивизию. Дивизию, которую его, Косигавы, полк еще недавно перемалывал в пыль, не неся при этом практически никаких потерь.

— Девятая дивизия, — пробормотал полковник себе под нос, постукивая пальцами по папке. — Снята с фронта, отведена в тыл. Полная замена командного состава. Новые методы подготовки, основанные на «повышенной физической и психологической нагрузке».

Косигава усмехнулся. «Повышенная нагрузка». Звучит как типичная попытка варваров решить проблемы грубой силой. Заставить ленивых китайских крестьян больше бегать и прыгать. Наивно.

— Про вооружение ни слова, — продолжил он читать. — Полная информационная блокада. Лагерь оцеплен русскими специалистами. Контакты с местным населением и другими армейскими частями пресечены.

Это уже было интереснее. Значит, русские что-то скрывают. Новое оружие? Новые технологии? Вряд ли. По данным агентуры в Пекине и в самой Северной армии, куда его люди имели довольно глубокий доступ, никаких серьезных поставок нового вооружения для Девятой дивизии не планировалось. Наоборот, ходили слухи, что китайское командование недовольно действиями русского барона и готово в любой момент свернуть этот «эксперимент».

— Командует всем некий барон Строганов, — Косигава нахмурился. — Титул мелкий, незначительный. Из не самых старых и влиятельных родов. Странно. Для операции такого масштаба русские обычно присылают кого-то посерьезнее. Генерала, князя. А тут заштатный барон…

Полковник откинулся на спинку стула. Вывод напрашивался сам собой. Это не была серьезная, спланированная операция. Скорее, какая-то авантюра, личная инициатива какого-то амбициозного аристократа, который сумел продавить свое решение через связи при дворе. А значит, и поддержка у него шаткая.

Косигава улыбнулся, план созрел мгновенно. Все, что нужно было сделать, это нанести по этой хваленой «Девятке» один короткий, но сокрушительный удар. Как только они вернутся на фронт. Развалить один-два батальона, продемонстрировать полную несостоятельность «новых методов» этого русского барона. И эксперимент будет свернут. Китайцы снова вернутся к своей привычной тактике «закидывания трупами», а он, Косигава, получит новые генеральские погоны за блестяще проведенную операцию. Просто и элегантно.

В этот момент внутрь блиндажа, шатаясь, влетел его личный помощник, лейтенант Танака. Лицо у молодого офицера было цвета пожелтевшего пергамента, а глаза вылезали из орбит.

— Господин полковник! — задыхаясь, выпалил он. — Китайцы! Они атаковали наши позиции! И не только наши!

— Успокойтесь, лейтенант, — холодно произнес Косигава, не отрываясь от бумаг. — Еще одна бессмысленная «банзай-атака»? Я не видел в утренних донесениях сведений о подготовке китайцев к наступлению. Наши наблюдатели ничего не докладывали.

— Это не атака, господин полковник! Это… это вторжение! — лейтенант сглотнул, пытаясь перевести дух. — Массированный воздушный десант! Прямо за вторую линию нашей обороны! Артиллерийские позиции, склады, штабы батальонов! И одновременно удар по фронту шириной в десять километров!

Косигава замер. Он продолжал смотреть на бумаги, но буквы на них расплывались. Его мозг отказывался верить в услышанное. Десант за вторую линию? Это было невозможно. Для этого нужны были десятки, если не сотни, транспортных дирижаблей. Идеальная координация! И полное подавление ПВО. У китайцев не было ни того, ни другого, ни третьего.

Полковник резко, с грохотом отодвинув стул, сорвался с места. Через пять минут они с Танакой уже были в узле связи.

Картина, открывшаяся им, была похожа на преддверие ада. В узле связи из динамиков всех станций связи доносилась какофония из криков, паники, треска стрельбы и грохота взрывов.

— «Сокол-3»! «Сокол-3», я «Ястреб-1»! Повторяю, мы атакованы с воздуха! Вижу минимум тридцать вражеских дирижаблей! Они высаживают десант прямо у нас в тылу!

— Я «Дракон-7»! Нас накрыла артиллерия! Бьют прицельно по… треск, помехи, тишина

— Внимание! В тылу диверсионные группы! Взорван арсенал Шестидесятого батальона!..

Косигава слушал этот хор агонии, и его лицо становилось все более каменным. Он заметил страшную закономерность. Подразделения, державшие первую линию обороны, уже не отвечали. Вообще никто. С каждой минутой связь обрывалась со все большим количеством подразделений, которые считались находящимися в достаточно глубоком, безопасном тылу.

Внезапно из одного из динамиков, откуда еще минуту назад истерично верещал командир артиллерийского дивизиона, донесся громкий, отчетливый одиночный хлопок. Затем еще несколько. Потом тишина. Кто-то, находившийся в захваченном штабе, несколько раз постучал по микрофону, проверяя связь.

А затем из динамика раздался спокойный, до издевательства вежливый, насмешливый голос. Голос говорил на идеальном японском, но с легким, едва уловимым варварским акцентом.

— Полковник Косигава? Вы меня слышите? Надеюсь, связь хорошая. Девятая дивизия передает вам свой пламенный привет.

Голос помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. В узле связи стояла мертвая тишина, было слышно лишь, как тяжело дышат радисты.

Затем послышались удаляющиеся шаги и смех. Связь оборвалась.

Штаб продолжал молчать. Косигава, белый, как полотно, только открыл рот, чтобы отдать приказ связаться с командующим фронтом, доложить о катастрофе, запросить подкрепление…

Как вдруг из того же динамика снова послышался треск помех. Но на этот раз заговорил другой голос. На чистом русском языке. Голос явно принадлежал человеку в возрасте, привыкший отдавать приказы.

— Мы бьём по струнам что есть мочи…

Трое связистов-Кинетиков, которых Косигаве насильно прислали из Генерального Штаба и в приказном порядке назначили работать с особой аппаратурой, резко вскочили и побежали к выходу из помещения.

— Оркестр наш желает вам спокойной ночи…

Последнее слово потонуло в ослепительной вспышке и оглушительном взрыве.