Временный лагерь Девятой пехотной дивизии, наспех разбитый в выжженном лесу в нескольких километрах от передовой, гудел, как растревоженный улей. Но это был не гул боевой тревоги или панического отступления. Это был всепроникающий гул слухов, домыслов и откровенных баек, которые передавались из палатки в палатку, от костра к костру, обрастая с каждой передачей все новыми, совершенно фантастическими подробностями.

Все началось неделю назад, когда из полного небытия и ада, в который превратился сектор обороны Третьего батальона, вернулись восемь чудом уцелевших бойцов во главе с сержантом Ван Чуном. Их рассказ, поначалу принятый за бред контуженных, быстро подтвердился донесениями с наблюдательных постов и аэрофотосъемкой. Целый японский полк, штурмовавший их позиции, был стерт с лица земли буквально за полчаса. Уничтожен тремя неизвестными дирижаблями, появившимися из ниоткуда и исчезнувшими в никуда.

А затем эти дирижабли, с пугающе властными двуглавыми орлами на бортах, приземлились недалеко от расположения дивизии. И слухи хлынули новым, неудержимым потоком. Солдаты, сгрудившись вокруг чадящих костров, на которых в котелках булькала безвкусная рисовая баланда, говорили шепотом, с опаской оглядываясь на офицерские палатки.

— Говорят, эти «лаоваи» из самой России, — говорил один, старый ветеран с морщинистым лицом. — Личная гвардия их Царя.

— Да не, — возражал ему молодой новобранец, глаза которого горели любопытством. — Я слышал, это не люди вовсе. Это духи войны, которых призвал наш Император, чтобы наказать японских дьяволов. Видели их броню? Она светится!

— Дурак ты, Цзинь, — сплюнул на землю третий, капрал, потерявший в том бою двух братьев. — Какие духи? Это наемники. Очень дорогие наемники. Я видел, как они свой лагерь разбивали. У них такие палатки, как у нас дома у деревенского старосты не в каждом уезде есть. С отоплением и светом. И жрут они не эту нашу похлебку, а мясо. Настоящее мясо, в банках!

Зависть и восхищение в его голосе были почти осязаемы. Лагерь русских, разбитый в идеальном порядке чуть поодаль, был для китайских солдат окном в другой мир. Мир, где война была не синонимом грязи, голода и бессмысленной смерти, а высокотехнологичной, хорошо организованной работой. Даже вид полевых сортиров, аккуратных кабинок с химической обработкой, вызывал у китайских крестьян, привыкших справлять нужду в выгребную яму, почти что священный трепет.

Но главной темой для обсуждений, затмившей даже черные дирижабли и мясные консервы, была она, русская девушка-офицер.

Ее видели все. Высокая, статная, с волосами, заплетенными в тугую косу, и глазами цвета холодного неба. Она ходила по лагерю в своем облегающем тактическом комбинезоне, и каждый ее шаг, каждое движение были наполнены такой уверенностью и силой, что даже самые отпетые казарменные хулиганы замолкали и провожали ее восхищенно-испуганными взглядами.

О ней говорили с придыханием, как о богине войны. Восхищались тяжелой, но изящной северной красотой, цокали языками, обсуждая фигуру, которую не мог скрыть даже плотный бронежилет. Но делали это максимально тихо, в самом дальнем углу лагеря, чтобы никто не услышал. Потому что буквально вчера эта «богиня» наглядно продемонстрировала, что бывает с теми, кто относится к ней без должного уважения.

История уже стала легендой. Залетный капитан из соседней дивизии, отпрыск знатного маньчжурского рода, привыкший, что ему все дозволено, решил приударить за «смазливой варваркой». Капитан попытался то ли обнять ее, то ли похлопать по месту, которое хлопать не следовало. То, что произошло дальше, пересказывали с дрожью в голосе.

Деваха, не говоря ни слова, просто взяла его за руку, которой он пытался ее облапать, и сломала эту руку в двух местах. А потом, когда капитан, взвыв от боли и унижения, попытался достать свой пистолет, сбила его с ног одним ударом и принялась методично, с холодным профессионализмом, избивать. Ломала ребра, выбивала зубы, превращая его спесивое аристократическое лицо в кровавый блин.

Самое страшное было то, что остальные русские, в том числе и ее муж, молодой командир отряда, просто стояли и смотрели, не вмешиваясь. Более того, делали ставки и давали комментарии по технике китайского офицера, который пытался отбиваться.

— О, смотри, пытается сделать подсечку! Смело, но предсказуемо.

— Я бы на его месте попробовал уйти в глухую защиту, а не махать рукой, как поломанная мельница.

— Ставлю десять рублей, что она сейчас сломает ему нос.

Когда на шум примчался командир полка, которого вызвали друзья-товарищи незадачливого капитана, он застал финальную сцену. Русская валькирия стояла над поверженным, хрипящим телом, вытирая с перчатки чужую кровь. А напротив нее, прислонившись к броневику, стоял ее муж и с легкой усмешкой молча смотрел на китайского полковника. И во взгляде этого молодого паренька было столько угрозы, что полковник, боевой офицер, прошедший не одну кампанию, просто не решился отдать приказ об аресте.

Сегодня утром капитана, опозоренного и переломанного, под конвоем официально отправили на каторгу за «нападение на офицера союзной армии и срыв межгосударственных договоренностей». А мадам Строганова, как ни в чем не бывало, продолжала рассекать по лагерю, мило улыбаясь пробегавшим мимо солдатам. Только вот от этой ее улыбки у всего офицерского состава Девятой дивизии начинался нервный мандраж и дергался глаз.

Так прошла неделя. Русские жили своей, отдельной жизнью. При этом периодически куда-то улетали на своих черных дирижаблях в сторону линии фронта, возвращаясь через несколько часов грязными, пропахшими порохом, но явно довольными. Все встало на свои места, когда в одну из таких вылазок ушел сам командир отряда. Вернулся он спустя сутки. Но не один. Его штурмовики притащили с собой двух связанных и изрядно помятых японских полковников. Живых! Вид этих «языков», их форма, знаки различия, заставили офицеров из штаба дивизии, которым сдали эти живые трофеи, на несколько минут потерять дар речи. Захватить в плен офицера такого ранга, да еще и двоих сразу, было событием из ряда вон выходящим.

А еще через сутки по дивизии прошел приказ, от которого у всех ветеранов засосало под ложечкой. Девятую дивизию в полном составе снимали с передовой и отводили в тыл. Солдатская чуйка, выработанная годами войны и потерь, безошибочно подсказывала: ничего хорошего им это не сулит. И она ветеранов не подвела.

В нескольких десятках километров от фронта, на огромной, наспех выкорчеванной поляне, превращенной в импровизированный плац, их уже ждали. Те самые русские во главе со своим молодым, но уже наводящим ужас командиром. А рядом с ним, прямой, как скала, стоял сам командующий Северной армией, маршал Сюань Дэ. И выражение лица у старого маршала было таким, словно он приехал не инспектировать свои войска, а зачитывать им смертный приговор.

* * *

Я стоял на краю наспех сколоченной деревянной трибуны и с отстраненным интересом разглядывал колышущееся серо-зеленое море, в которое превратился плац. Девятая пехотная дивизия, вернее, то, что от нее осталось, была выстроена в «коробки». Тысячи людей, тысячи судеб. Со стороны могло показаться, что это грозная сила. Ровные шеренги, блеск штыков, знамена. Но я, благодаря анализу Алисы, видел нечто иное. Я видел статистику.

— Общая численность личного состава: восемь тысяч семьсот сорок два человека , — бесстрастно докладывала хвостатая у меня в голове, ее аватарка сменилась на строгую штабную даму в пенсне. — Боеспособны: не более шестидесяти процентов. Уровень боевого духа: низкий, граничащий с апатией. Потери за последний месяц: тысяча двести человек. Соотношение потерь с противником: один к семи, и не в нашу пользу. Основная причина потерь: некомпетентность командного состава, устаревшая тактика, отсутствие связи между подразделениями, тотальная коррупция в тыловом обеспечении. Вывод: соединение небоеспособно и в текущем состоянии представляет собой не армию, а хорошо организованную толпу смертников.

Я мысленно поблагодарил Алису за столь «оптимистичный» доклад и перевел взгляд на офицеров. Они стояли отдельной группой, ближе к трибуне. Спесивые, холеные лица. Идеально отутюженная форма, начищенные до зеркального блеска сапоги. Ни пылинки, ни пятнышка. Было очевидно, что большинство из них не то что в атаки не ходили, они даже передовую видели только через бинокль из глубокого тыла. Отпрыски знатных родов, получившие свои погоны не за заслуги на поле боя, а по праву рождения. И сейчас на их лицах читалась смесь недоумения и плохо скрываемого высокомерия. Какого черта их, элиту нации, заставили стоять на этом грязном плацу рядом с простым солдатским быдлом? И что здесь делает этот белобрысый варвар?

Рядом со мной, прямой и неподвижный, как гранитная статуя, стоял командующий Северной армией, маршал Сюань Дэ. Старый, умудренный опытом солдат с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. Он молчал, задумчиво окидывая взглядом свои войска. В отличие от подчиненных, маршал прекрасно понимал, что происходит. В Пекине, в императорском дворце, еще не решались произносить вслух страшное слово «катастрофа», но Сюань Дэ, здесь, на передовой, уже не просто видел ее своими глазами, он в ней жил, дышал ею. Пытался латать дыры в рассыпающемся фронте, отправляя на верную смерть тысячи своих солдат.

Маршал пытался донести правду до столицы. Его доклады, полные сухих, страшных цифр, ложились на стол императорских советников, но тонули в болоте дворцовых интриг, коррупции и трусливого нежелания признавать очевидное. Но его все-таки услышали. Только не так, как он хотел. Ему не дали новые дивизии, не прислали современное вооружение. Ему прислали меня…

Сопляка, варвара, выскочку с непомерными полномочиями и рекомендательным письмом от самого графа Воронцова, имя которого в военных и политических кругах России имело вес не меньший, чем подпись Императора или наследника престола, с которым уже все считались. Сюань Дэ смотрел на меня, и я читал в его усталых глазах целую гамму чувств. Недоверие, раздражение, но вместе с тем, слабую, отчаянную надежду. В его возрасте и в его мире, китаец мог только мечтать получить офицерский чин, а этот белобрысый паренек, годившийся ему во внуки, сейчас будет решать судьбу целой дивизии. Маршал снова сморщился, словно съел лимон целиком. Наивный… Не одной, а сразу десяти, только пока лучше об этом не говорить, а то еще удар хватит…

Обычно на таких построениях командир дивизии, генерал Лян, произносил громкую, пафосную речь. Рассказывал о том, что его дивизия — самая лучшая, что его солдаты, это тигры, которые голыми руками порвут минимум десять японцев каждый. Но сегодня генерал Лян, как и все его офицеры, стоял с каменным, подавленным лицом и молчал, как рыба об лед. Он знал, что сейчас говорить будет русский. И говорить он будет страшные и очень неприятные вещи.

Я шагнул к краю трибуны. Тишина, до этого нарушаемая лишь шелестом знамен на ветру, стала абсолютной. Десять тысяч глаз уставились на меня.

— Маршал Сюань! Генерал Лян! Офицеры и солдаты Девятой дивизии! — я начал говорить, и мой голос, усиленный нанитами, разнесся над плацем, четкий и безжалостный. Я говорил на идеальном мандаринском наречии, без малейшего акцента. Это был мой первый удар, психологический. Варвар, говорящий на их языке лучше, чем многие из них, это уже само по себе выбивало из колеи. Я сделал паузу, обводя взглядом застывшие лица.

— Скажите мне, уважаемый маршал, — я повернулся к Сюань Дэ. — У вас в Императорской военной академии есть отдельные курсы повышения квалификации, где ваших офицеров целенаправленно учат, как угробить вверенный им личный состав в кратчайшие сроки и с максимальной эффективностью?

На плацу пронесся сдавленный вздох. Офицеры побагровели от гнева. Это было неслыханное оскорбление. Плевок в лицо всему командному составу. Маршал Сюань даже не дрогнул, лишь его глаза сузились. Он ждал, что будет дальше.

— Последнюю неделю мой сводный отряд проводил разведку на вашем участке фронта, заодно изучали, что происходит на передовой — продолжил я, снова поворачиваясь к строю. — Мы наблюдали за действиями ваших офицеров. Как на тактическом, так и на стратегическом уровне. Не скрою, бардак и неразбериха есть в любой армии, и в нашей тоже. Но то, что я увидел здесь… господа, ваши тигры в сияющих погонах дадут фору многим в искусстве бессмысленного самоубийства!

Я указал рукой на группу офицеров.

— Каждый второй из вас думает о чем угодно: о своей чести, о репутации своего рода, о том, как выгодно продать налево партию сапог, но только не о выполнении поставленной боевой задачи! А каждый первый печется о своей драгоценной шкуре, отправляя солдат в лобовые атаки на пулеметы, даже не проведя разведку!

— Мои подчиненные готовы умереть за свою страну и за Императора! — не выдержав, выкрикнул из строя офицеров какой-то полковник с багровым от ярости лицом.

— Именно поэтому ты — кретин, — спокойно, но так, чтобы слышали все, ответил ему, не отводя взгляда от побагровевшего полковника. Его лицо исказилось от ярости, рука дернулась к эфесу сабли. — Идиот, который не понимает главной сути войны. Умирать должны не твои солдаты. Умирать должны японцы. Много и в мучениях. А твои солдаты должны возвращаться домой живыми. В этом, полковник, и заключается вся ваша проблема.

Я резко повернулся к командиру дивизии.

— Что хорошего в героической смерти, генерал Лян? Что в этом доблестного? Не видеть, как враг будет топтать ваши земли? Не слышать, как будут плакать ваши вдовы и сироты? Отличный ход, но мне он не нравится! Потому что я, в отличие от вас, хочу жить. Как можно дольше! И я хочу, чтобы мои люди тоже жили!

Возразить было нечего. Мои слова, жестокие и циничные, были пропитаны убийственной логикой, против которой не могли устоять их вековые понятия о чести и доблестной смерти.

— Я понимаю вас, барон, — наконец, подал голос маршал Сюань Дэ. Его голос был усталым. — Но что вы предлагаете?

— Я предлагаю отстранить от руководства всех ваших офицеров, — твердо сказал снова как можно громче. — Немедленно! Их переучивать, себя не уважать. Я предлагаю отправить всех на передовую в качестве рядовых. Пусть на своей шкуре почувствуют, что такое идти в атаку под минометным огнем, когда твой командир сидит в теплом блиндаже в пяти километрах от фронта.

— Но кто же будет командовать? — голос маршала дрогнул.

— Я. И мои люди, пока что — отрезал я. — И те из ваших унтер-офицеров и простых солдат, кто проявит себя в бою. Я буду растить новых командиров. С нуля. Тех, для кого жизнь солдата будет ценнее собственной чести.

— Предлагаю начать с одного батальона, — осторожно предложил маршал. — В качестве эксперимента.

— Нет, — тут же жестко возразил, не давая ему развить мысль. — У меня нет времени на ваши игры в этику, политику и постепенные реформы. И тем более его нет у вас. Японцы не будут ждать, пока ваш экспериментальный батальон научится воевать. Они вас вырежут гораздо раньше. Поэтому мы начнем прямо сейчас. С этой дивизии целиком!

Маршал Сюань Дэ снова сморщился, словно ему в рот насыпали битого стекла. Но он молчал и смотрел на меня, на этого наглого варвара, и понимал, что в моих жестоких, недипломатичных словах было больше правды и надежды, чем во всех пафосных докладах его генералов. И он сделал свой выбор.

— Хорошо, барон, — наконец, с трудом выдавил из себя старый маршал. — Делайте, как считаете нужным. С этого момента Девятая дивизия переходит под ваше полное оперативное командование.

На плацу повисла мертвая тишина. Солдаты и офицеры смотрели на меня с недоумением, страхом и ненавистью. Они еще не до конца понимали, что произошло. Но я-то знал хорошо. Их старый, привычный мир только что рухнул. И на его обломках я собирался построить нечто совершенно новое. Армию, которая умеет не умирать, а убивать.

* * *

Приказ маршала Сюань Дэ, отданный ровным, лишенным эмоций голосом, прозвучал над замершим плацем, как удар похоронного колокола. «Девятая дивизия переходит под ваше полное оперативное командование». И с этим ударом для сотен китайских офицеров, стоявших отдельной, холеной группой, закончилась их прежняя жизнь, полная привилегий, легкой службы и презрения к простому солдату.

— Всем офицерам, от младшего лейтенанта до полковника, выйти из строя!

Наступила секундная заминка. Офицеры растерянно переглядывались, не веря своим ушам. Они ожидали чего угодно: разноса, показательной порки, но не этого. Однако тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд старого маршала и вид моих бойцов, которые рассредоточились по периметру плаца, держа наготове свое оружие, заставил каждого из них подчиниться.

Нехотя, с лицами, белыми как бумага, начали выходить из парадных «коробок» своих полков и батальонов. На деревянных ногах, словно осужденные на казнь, они брели и выстраивались в отдельную, понурую шеренгу. К каждому из них подходили мои парни и, не говоря ни слова, вручали свертки. Внутри был новый комплект формы с пустыми погонами.

— Звание вам вернут, если проявите себя, — с легкой, издевательской ухмылкой бросил я в толпу разжалованных. — Или погибнете, пытаясь это сделать. Второй вариант, честно говоря, более вероятен.

Мой взгляд зацепился за одного из них. Это был тот самый майор, которого я встретил на развалинах позиций Третьего батальона. Его звали Го Вэй. Спесивый, тупой и наглый аристократ, который чуть не отдал под трибунал чудом выживших солдат. Сейчас он стоял, сжимая в кулаке сверток с солдатской робой, и его лицо было перекошено от ненависти.

— Щенок безусый… — тихо, но так, чтобы я услышал, прошипел он, принимая сверток от одного из моих бойцов.

Я остановился прямо напротив него.

— Стоять, — мой голос был тихим, но в нем прозвучали такие ледяные нотки, что майор инстинктивно вжал голову в плечи. Я подошел к нему вплотную, глядя ему прямо в глаза. Мой рост был почти таким же, но я смотрел на него сверху вниз. — Есть что сказать, майор? Так скажи это громко, в лицо. Если не можешь молчать. Но учти, мне глубоко насрать на твои детские заморочки с родовой честью и уязвленным самолюбием.

— Это повод для вызова на дуэль! — прорычал майор Го, его рука дернулась к эфесу сабли, которую у него еще не успели отобрать. Остальные офицеры за его спиной буравили меня ненавидящими взглядами, молчаливо поддерживая его.

Я рассмеялся, громко и от души.

— С тобой, что ли? — я смерил его презрительным взглядом с ног до головы. — В очередь, умник. Таких, как ты, желающих помериться со мной «честью», уже целый список. Да и какой в этом толк? Ну, сверну я тебе шею на потеху публике. Остальные тоже захотят. Ведь каждый из вас, — я повысил голос, обращаясь ко всей шеренге разжалованных, — считает себя самым умным, самым смелым и самым обиженным. Только проявляете вы свою смелость не там, где надо.

Я отошел от опешившего майора.

— Впрочем, я готов дать вам шанс. Всем вам. Предлагаю решить вопрос вашей хваленой офицерской чести не в дуэли, а на полосе препятствий. Кто пройдет ее и уложится в норматив, тому я лично верну погоны. Прямо здесь, на этом плацу.

Китайцы начали растерянно переглядываться. Слишком просто. Слишком легко. Они ожидали унижений, каторжных работ, но не этого. В чем подвох?

— И это все⁈ — едко спросил кто-то из толпы.

— А самому слабо, барон? — огрызнулся майор Го, придя в себя. — Или вы, русские, умеете только языком молоть и прятаться за спинами своих солдат?

— Это не обсуждается, — спокойно парировал я, даже не удостоив его взглядом. — Конечно, я пройду ее вместе с вами, причем первым, а то еще решите, что время слишком завышено.

— Условия? — спросил один из полковников, пожилой, но еще крепкий мужчина, который, в отличие от остальных, смотрел на меня не с ненавистью, а с настороженным интересом.

— Ваша стандартная полевая экипировка и ваше штатное вооружение, — я начал перечислять условия, и с каждым моим словом на лицах китайских офицеров появлялось все больше недоумения. — Три огневых рубежа. На каждом по пять мишеней. За каждый промах — плюс тридцать секунд штрафного времени к общему результату. Больше трех промахов на всю дистанцию — автоматическое снятие с дистанции. Время прохождения для зачета — не более десяти минут. Вопросы?

— Идет! — надменно, с усмешкой выкрикнул майор Го. Он был уверен в своей физической подготовке. Полоса препятствий в их армии была скорее формальностью, набором простых упражнений для поддержания формы. Пробежать, перепрыгнуть, проползти. Что может быть проще?

Вся его спесь и самоуверенность улетучились в тот момент, когда мы подошли к огромному полигону.

То, что открылось их взорам, заставило даже старого маршала Сюань Дэ застыть каменной статуей. Это была не полоса препятствий, скорее филиал ада на земле. Огромная площадка, на которой в нескольких местах полыхал огонь, извергая клубы черного, едкого дыма. Глубокие, заполненные грязной жижей траншеи, над которыми были натянуты спирали колючей проволоки. И повсюду мишени. Часть из них были стационарными, но большинство движущимися, появляющимися из-за укрытий всего на несколько секунд.

Мои инженеры и саперы потрудились на славу, чтобы возвести это чудовище. Эта полоса была точной копией той, на которой я гонял своих «волкодавов» на верфи, только адаптированная под местные условия. Она была спроектирована в первую очередь не для тренировки, а для отсева, чтобы сломать человека физически и морально.

Майор Го молча смотрел на это творение дьявольской инженерной мысли, и его лицо медленно приобретало зеленоватый оттенок. Маршал Сюань Дэ хотел что-то сказать, возможно, протестовать против такого откровенного издевательства над его офицерами, но я поймал его взгляд и едва заметно покачал головой. Старый солдат все понял. Это была публичная казнь их старой армии и старых понятий о войне. И он, как командующий, мог лишь молча смотреть на эту экзекуцию.

— Я пойду первым, как и договаривались.

Быстро переоделся, накинул броник и разгрузку под удивленные взгляды китайцев, которые посчитали, что я серьезно себя отяжелил. Встал на стартовую позицию. Матвеев, стоявший рядом с секундомером, коротко кивнул.

— Пошел!

И я побежал.

Для тысяч китайских солдат, смотревших на меня с плаца через трансляцию, которую наладили на одном из дирижаблей, это выглядело как чудо. Я почти летел, нормальная амуниция не стесняла движений, а вес был привычным от сотен таких тренировок. Огневые рубежи постепенно оставались за спиной. Последний, пятый, был главной ахиллесовой пятой для китайцев. Скорость ухода мишеней и обзора была такой, что даже при чистом прохождении всех предыдущих рубежей, здесь можно выхватить три страйка за раз. Ты тупо не успеешь передернуть затвор пять раз, нужен был именно автомат. Это был откровенный щелчок по носу технологиям и индивидуальной упаковке солдат. Поэтому, подбегая к рубежу, я дернул переводчик огня на автоматический огонь.

Я пересек финишную черту. Матвеев остановил секундомер.

— Четыре минуты двенадцать секунд, — ровным голосом объявил он.

На плацу стояла мертвая тишина.

Я медленно подошел к шеренге разжалованных офицеров. Подошел прямо к майору Го.

— Ну что, майор? Готов повторить? Или твоя хваленая честь не позволяет тебе соревноваться с «безусым щенком»?

Майор Го Вэй молча смотрел на меня. Потом его взгляд метнулся на полосу препятствий, потом на дымящиеся мишени, потом на автомат в моих руках. Он все понял. Дело было не в физической силе. Дело было в технологиях. В тактике. В совершенно ином подходе к войне.

Майор медленно опустил свою винтовку на землю.

— Ваша взяла, барон, — глухо произнес он.

Я кивнул. Первый раунд был за мной. Самый сложный. Я сломал гордыню, теперь можно было начинать строить.