Сырая, промозглая земля Маньчжурии неохотно отпускала ночной холод. Рассвет едва брезжил на горизонте, окрашивая низкие, рваные облака в болезненно-розовые и грязно-лиловые тона. Природа, в своем вечном, безразличном цикле, готовилась к новому дню, совершенно не обращая внимания на жалкие, кровавые дрязги крошечных двуногих созданий, копошившихся на ее теле. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы, влажной глины и тем особым, тошнотворно-сладким ароматом разложения, который навсегда въедается в память любого, кто хоть раз побывал на передовой.

В полуразрушенном блиндаже, больше похожем на неглубокую могилу, наспех вырытую на склоне небольшой, поросшей чахлым кустарником сопки, царила тишина. Не тишина спокойствия, а тяжелая, гнетущая тишина измотанных до предела людей, смирившихся с неизбежным. Их было пятеро. Пятеро выживших из трехсот пятидесяти бойцов Третьего батальона Девятой пехотной дивизии. Все, что осталось от некогда гордого подразделения, которое еще три дня назад маршировало по пыльным дорогам, распевая бравурные песни.

Сержант Ван Чун сидел, прислонившись спиной к влажной, осыпающейся стене укрытия. Его форма, некогда серо-зеленая, превратилась в грязную, бурую тряпку, пропитанную потом и грязью. Щуплое, жилистое тело ныло от усталости и десятка ссадин. Но физическая боль была ничем по сравнению с той тупой, выжигающей пустотой, что поселилась внутри. Всего два проклятых дня понадобилось японцам, чтобы перемолоть его батальон в кровавый фарш.

Он вспоминал, как это было. Первая атака… Они ждали ее, сидели в окопах, вслушиваясь в тишину. А потом с неба начал падать ад. Минометные батареи японцев работали с точностью часовщиков. Снаряды ложились идеально, перепахивая их позиции, вздымая фонтаны земли и человеческих останков. Их собственная артиллерия, несколько старых, изношенных пушек, смолкла в первый же час, накрытая ответным огнем. А потом пошли Кинетики.

Ван Чун с содроганием вспомнил эту картину. Десяток фигур в легкой броне, которые двигались с нечеловеческой скоростью. Они неслись по изрытому воронками полю, и пули из винтовок его солдат бессильно отскакивали от их мерцающих пылевых щитов. А потом Кинетики начали работать. Один взмахом руки поднимал земляной вал, который обрушивался на окопы, хороня под собой людей заживо. Другой создавал огненные вихри, сжигавшие все в радиусе десяти метров. Третий метал сгустки сжатого воздуха, которые разрывали тела на куски. Это была не битва, а бойня.

Его батальон, вооруженный старыми винтовками образца прошлого века и несколькими пулеметами, был для них просто мишенью в тире. Японцы, по самым скромным прикидкам, потеряли от силы полсотни человек, в основном от шальных пуль и нескольких удачно брошенных гранат. А Третий батальон просто перестал существовать.

Ван Чун открыл глаза. Рядом с ним, свернувшись калачиком и прижав к груди винтовку, спал рядовой Ли, совсем еще мальчишка, ему и девятнадцати не было. На той стороне блиндажа, вжавшись в угол, сидел капрал Чжао, он не спал, просто тупо смотрел в одну точку невидящими глазами. За последние два дня Чжао не проронил ни слова. Справа от него, облокотившись на ящик из-под патронов, дремали еще двое — старый ветеран Цзян и рядовой Фэн.

Ван Чун знал, что таких укрытий, где еще теплилась жизнь, на всей их бывшей линии обороны осталось всего три. Еще три или четыре бойца в соседнем блиндаже и, может быть, кто-то уцелел в пулеметном гнезде на фланге. Десяток человек. Все, что осталось, чтобы сдерживать японский натиск на этом участке фронта. И все они прекрасно понимали, что следующая атака станет для них последней. Спасать их было некому и нечем. Штаб дивизии молчал. Видимо, всех уже списали, как неизбежные потери.

Всю ночь, рискуя нарваться на японский патруль или снайпера, они ползали по трупам своих товарищей, собирая все, что могло еще стрелять. Винтовки, патроны, гранаты. Солдатам несказанно повезло, в развороченном пулеметном гнезде они нашли целый станковый пулемет и несколько ящиков с лентами. Это был их единственный козырь. Маленький, жалкий, но козырь. На ночном военном совете, состоявшем из пяти измученных, грязных людей, они решили продать свои жизни как можно дороже. Умереть не в панике, не моля о пощаде, а с оружием в руках, забрав с собой на тот свет как можно больше этих самодовольных ублюдков.

Ван Чун тяжело поднялся, разминая затекшие мышцы. Он взял свою флягу, в которой оставалось еще немного воды. Отхлебнув глоток, он плеснул остатки в ладони и ополоснул лицо, пытаясь хоть как-то освежиться, смыть с себя липкий налет страха и усталости. Вода была ледяной, она на мгновение прогнала сонливость и привела мысли в порядок.

Сержант выпрямился и осторожно выглянул в узкую смотровую щель в бруствере. В утренней дымке, цеплявшейся за верхушки деревьев, дальний лес казался размытым и нереальным. Тишина. Только где-то далеко, едва слышно, пела одинокая птица. Природе было плевать.

И в этот момент сержант заметил движение.

Сначала это была одна фигура. Потом еще одна. И еще. Японцы выходили из-за кромки леса, темные, бесформенные силуэты на фоне светлеющего неба. Двигались медленно, не таясь, с наглой уверенностью хозяев этой земли.

Ван Чун замер, его сердце на мгновение остановилось, а потом забилось в груди, как пойманная в силки птица. Он не издал ни звука. Просто медленно опустился обратно в блиндаж. Холодное спокойствие приговоренного, опустилось на него. Время вышло. Последний рассвет для остатков Третьего батальона наступил.

Ван Чун не стал кричать. Он просто молча, но с силой пнул ногой спящего рядового Ли. Мальчишка подскочил, испуганно хлопая глазами, его рука инстинктивно сжала винтовку. Сержант приложил палец к губам, а затем указал наверх, в сторону врага. Ли все понял без слов. Его лицо, еще по-детски пухлое, мгновенно осунулось, в глазах мелькнул страх, но тут же сменился той же решимостью, что была и у сержанта.

— Буди остальных, — прошептал Ван Чун.

Он сам подошел к капралу Чжао и потряс его за плечо. Чжао, казалось, даже не заметил этого, продолжая смотреть в пустоту. Пришлось дать ему увесистую пощечину. Капрал вздрогнул, его взгляд сфокусировался, и в нем промелькнуло осознание.

Ван Чун коротко свистнул, тонко, едва слышно, как птица. Это был условный сигнал для соседних укрытий. Через несколько секунд из блиндажа справа донесся ответный, такой же тихий свист. Соседи тоже были наготове. Там, в соседней яме, сейчас лихорадочно возились оставшиеся в живых бойцы, выкатывая на позицию свой единственный и последний аргумент, спасенный ночью станковый пулемет.

Все происходило в гнетущей, напряженной тишине. Каждый знал свой маневр. План, который они выработали ночью, был до отчаяния прост. Вся тактика строилась вокруг одного пулемета. За него сел самый опытный стрелок из всех выживших, старый капрал Ма, которого все за глаза звали «дедом» за почти белые, как снег, волосы и морщинистое, обветренное лицо. Ма прошел три войны и знал эту модель, как свои пять пальцев. Он должен был играть первую скрипку в их маленьком, предсмертном оркестре. Все остальные, как было решено на том ночном совете в грязи и крови, должны были прикрывать его до последнего патрона, до последнего вздоха, закрывая фланги и не давая японцам обойти пулеметчика.

Ван Чун снова выглянул в щель. Японцы вышли на открытое пространство и теперь двигались к их позициям, растянувшись в редкую цепь. Шли медленно, расслабленно, с винтовками наперевес. Офицер, шедший чуть впереди, даже не счел нужным пригнуться. Он что-то говорил своим солдатам, смеялся. Все до единого были абсолютно уверены, что после финальной атаки Кинетиков здесь не осталось ни одной живой души. Казалось, японцы шли не в атаку, а просто занимать очередную, уже зачищенную территорию.

Эта самоуверенность была единственным шансом для горстки обреченных китайских солдат.

— Сто метров… Семьдесят… Шестьдесят… — шепотом отсчитывал Ван Чун, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен по всему полю.

Когда до их позиций оставалось не больше пятидесяти метров, когда он уже мог разглядеть самодовольные ухмылки на лицах врагов, Ван Чун глубоко вздохнул и выкрикнул одно-единственное слово:

— Огонь!

И в тот же миг тишина взорвалась. Старый пулемет в соседнем окопе залаял, захлебываясь от ярости, и выплюнул первую длинную, смертоносную очередь. Свинцовый ливень ударил точно в центр вражеской цепи. Японский офицер, еще секунду назад смеявшийся, нелепо взмахнув руками, рухнул на землю, его грудь превратилась в кровавое решето. Еще несколько солдат, шедших рядом с ним, были скошены этой же очередью.

Одновременно с пулеметом застрекотали винтовки из всех уцелевших укрытий. Выжившие китайцы стреляли часто и лихорадочно, часть из них даже не целясь, просто посылая пулю за пулей в сторону врага. Кому-то даже повезло. Один из японских солдат, схватившись за горло, упал на колени, а потом завалился набок.

Японцы растерялись, но лишь на мгновение. Зазвучали короткие команды, солдаты, мгновенно выйдя из ступора, рассыпались по земле, прячась за складками местности, и открыли ответный огонь. Над головами китайцев засвистели пули.

Японская пехота резко ускорилась. Они больше не шли, передвигаясь короткими перебежками, от укрытия к укрытию, ведя плотный огонь на подавление из своих полуавтоматических карабинов. Это было оружие совсем другого поколения. Пока китайский солдат, передернув затвор своей старой винтовки, делал один выстрел, японец успевал выпустить минимум три.

В сторону китайских позиций полетели гранаты. Одна, вторая, третья. Китайцы не экономили свои собственные, швыряя «лимонки» в ответ, пытаясь остановить этот неумолимый вал. Взрывы смешались в сплошной грохот. Несколько японских солдат, накрытые удачной гранатой, умылись кровью, но остальные продолжали переть вперед.

Старый пулемет продолжал реветь, поливая наступающих свинцом, не давая им поднять головы. Капрал Ма работал, как одержимый, его руки слились с пулеметом в одно целое. Он косил врагов одного за другим, создавая вокруг своего гнезда гору из тел. Но силы были слишком неравны.

И тут случилось то, что должно было случиться. Внезапно, на полуслове, пулемет замолчал. Ван Чун услышал отчаянный, полный ярости мат старого капрала. Старый, изношенный механизм не выдержал бешеного темпа стрельбы и заклинил.

И в этот момент все стало понятно. Это был финал. Бойцы, сидевшие в соседних окопах, мысленно попрощались друг с другом, с товарищами, с этим проклятым, но таким прекрасным миром. Они крепче сжали в руках свои винтовки, готовясь к последнему, рукопашному бою.

Китайские солдаты вжались в дно своих укрытий, пытаясь пережить шквал свинца, обрушившийся на них. Пули щелкали над головами, вгрызались в брустверы, выбивая фонтанчики земли. Гранаты рвались совсем рядом, оглушая, засыпая грязью. Это была агония, просто пережидали этот плотный заградительный огонь, собирая последние силы для финального броска, для последней, безнадежной штыковой атаки.

И в этот самый момент, когда казалось, что смерть уже протянула к ним свои костлявые руки, с неба ударил огненный дождь.

Десятки и сотни огненных росчерков, похожих на метеоры, пронзили утреннее небо и обрушились на японские порядки. Но это были не мины, взрывы были другими, ослепительно-яркими, почти беззвучными, что оставляли после себя лишь дрожащее марево раскаленного воздуха. Там, где еще секунду назад бежали японские солдаты, теперь были лишь черные, дымящиеся воронки. Огненный шквал прошелся по наступающим порядкам, как коса по траве, отсекая их от разрушенной китайской линии обороны.

Один из китайских солдат, молодой рядовой Ли, не веря своим ушам, поднял голову. Через щель между бревнами парень увидел картину, которую его мозг отказывался принимать. Японских солдат рвало на части. Словно невидимая сила хватала их и разрывала, как бумажных кукол. Лишь изредка, в самом центре этого ада, на мгновение вспыхивали и гасли полупрозрачные барьеры Кинетиков, пытавшихся защититься от этого небесного гнева.

А потом Ли поднял глаза выше. И его дыхание перехватило.

Небо над их позициями потемнело. Огромная тень накрыла окопы, словно гигантская хищная птица. Это был дирижабль. Но не те неуклюжие, пузатые транспортники, которые он видел раньше. Это был монстр. Вытянутый, хищный силуэт, окрашенный в матово-черный цвет. Он висел в небе неподвижно, как приговор, и его корпус был усеян десятками орудийных башен.

И этот монстр вел методичный, прицельный огонь по земле. С его бортов срывались все новые и новые огненные росчерки, превращая японские позиции в выжженную пустыню.

Остальные китайцы, привлеченные гулом и светом, тоже подняли головы. И замерли, разинув рты. Смесь ужаса и дикого, иррационального восторга отразилась на грязных, измученных лицах. Они смотрели на этот корабль, как древние дикари смотрели бы на сошедшее с небес божество. Таких воздушных машин они не видели отродясь даже на пропагандистских плакатах.

Внезапно с земли, из уцелевших японских порядков, ударили ответные залпы. Несколько Кинетиков, переживших первый удар, объединили свои силы. Ярко-синие сгустки концентрированной энергии устремились к дирижаблю. Но лишь бессильно расплескались о невидимый барьер, заставив воздух вокруг корабля на мгновение замерцать.

В ответ дирижабль лениво, почти презрительно, ударил из своей носовой батареи. Ослепительно-белый луч сорвался с его носа, и там, где он коснулся земли, на опушке леса, разверзся ад. Деревья испарились, земля превратилась в расплавленное стекло. От группы японских Кинетиков не осталось даже пепла.

Словно по команде, прямо из воздуха, рядом с первым дирижаблем материализовались еще два таких же черных хищника. Они сбросили маскировочные поля и, не теряя ни секунды, открыли ураганный огонь, подавляя последние очаги сопротивления. А затем, продолжая стрелять, они пошли на снижение.

Огненная карусель, устроенная тремя дирижаблями, практически полностью выкосила передовые отряды японской пехоты и подавила большую часть их Кинетиков. Это позволило десанту без малейших проблем высадиться на изрытую воронками землю и мгновенно развернуться в атакующие порядки. Выжившие китайские солдаты, оцепенев от шока, смотрели из своих укрытий, как пара сотен закованных в броню штурмовиков готовится атаковать противника, все еще на порядок превосходящего их по численности.

Японский командир, судя по всему, рассуждал так же. Оправившись от первого шока, он отдал приказ, и уцелевшие минометные батареи, спрятанные в глубине японских позиций, перенесли сектор обстрела. Десятки мин устремились к зависшим над землей дирижаблям. Командиры воздушных кораблей были вынуждены среагировать. Вместо того чтобы продолжать поддерживать пехоту огнем, они подняли барьеры на полную мощность, превратившись в три огромных, мерцающих в воздухе пузыря.

Японский командир, должно быть, мысленно возликовал. Он лишил десант поддержки с воздуха. Но это никак не отразилось на ходе наземного сражения. Наоборот, казалось, штурмовики только этого и ждали.

Перед атакующими группами, как по команде, развернулись пылевые барьеры, похожие на большие овальные щиты из вибрирующего света. А вперед, в первую линию, вышли бойцы с тяжелым вооружением. Это были пулеметчики, но их оружие не было похоже ни на что, виденное китайцами раньше. Массивные, многоствольные пулеметы были соединены гибкой подачей с тяжелыми ранцами за спиной бойцов.

Сплошной, непрерывный рев, сливающийся в единый звук рвущегося металла. Шквальный огонь трассирующих снарядов за считанные минуты выкосил всех японских солдат, которые, подбадриваемые криками офицеров, бежали в отчаянную банзай-атаку. Их просто стирало в пыль, разрывало на куски, превращало в кровавое месиво.

С японской стороны в дело снова вступили уцелевшие Кинетики. Несколько элитных воинов, собравшисьв несколько небольших команд, развернули свои собственные мощные барьеры, пытаясь прикрыть остатки пехоты.

Вот только это не сильно помогло. Штурмовые группы, заняв удобные позиции, сделали свой следующий ход. Из задних рядов вышли всего четверо бойцов, вооруженных странными, невероятно длинными, массивными винтовками. Они не спеша установили свое оружие на сошки, спокойно прицелились и, как по команде, дали залп.

Четыре тяжелые пули, окруженные мерцающим ореолом концентрированной Пыли, ударили в центральный барьер японцев. Раздался громкий, похожий на хлопок лопнувшего пузыря, звук, и защитное поле, еще секунду назад казавшееся непробиваемым, просто исчезло, развеявшись, как дым.

Пулеметчики не стали ждать второго приглашения. Концентрированный огонь тут же ударил по беззащитным японцам, превратив их стройное построение в братскую могилу. Остальные японские Кинетики замерли в ужасе. Они поняли, что этот козырь, их неуязвимость за мощным барьером, больше не работает. Эти странные стрелки могли уничтожать такую защиту на солидном расстоянии фактически по щелчку пальцев.

Второй залп. Снова хлопок лопнувшего барьера. И снова кровавая баня.

Это стало точкой невозврата. Японские солдаты просто развернулись и побежали, не оглядываясь, бросая раненых и оружие. Спустя пятнадцать минут все закончилось. Штурмовики хладнокровно добили последних пытавшихся сопротивляться японцев.

Китайские солдаты медленно, не веря своим глазам, начали выбираться из своих укрытий. Солдаты стояли, шатаясь от слабости и потрясения, посреди поля, усеянного сотнями трупов врагов.

В этот момент со стороны тыла послышался рев двигателей. Из-за сопки показались первые грузовики с флагами Китая. Колонна остановилась, и из головной машины, оттолкнув ординарца, выпрыгнул офицер с погонами майора. Его форма была идеально чистой, сапоги сияли, а лицо выражало крайнюю степень раздражения.

— Какого черта здесь происходит⁈ — еще не успев спрыгнуть на землю, заорал он на выживших. — Почему батальон не выходит на связь⁈ И что здесь делают эти лаоваи⁈

Старый сержант Ван Чун, с трудом стоя на ногах, попытался отдать честь.

— Докладывает сержант Третьего батальона Ван Чун! — хрипло произнес он. — После двухдневных боев с превосходящими силами противника от батальона осталось в живых восемь человек!

— Восемь⁈ — майор побагровел от гнева. — Дезертиры! Трусы! Я вас всех под трибунал отдам! Вы опозорили знамя Девятой дивизии!

В это время к ним, не спеша, подошли двое из штурмовиков. Майор смерил их презрительным взглядом. От желания немедленно отдать приказ на арест этих непонятных пришельцев его остановило только то, что на их броне и на бортах дирижаблей, которые уже начали подниматься в воздух, четко виднелся двуглавый орел Российской Империи.

— Кто такие? Почему не доложили о своем прибытии в штаб сектора? — резко, намеренно коверкая русские слова, бросил майор.

— А мы не обязаны, — на чистейшем столичном диалекте китайского языка ответил тот, что был повыше ростом. — Нас сюда направил лично командующий Северной армией, а твое мнение, майор, нас интересует в последнюю очередь.

Затем оба, как по команде, начали снимать свои глухие шлемы.

Майор опешил. Боец, что был поменьше ростом, оказался девушкой. Потрясающе красивой девушкой европейской внешности с тонкими чертами лица и огромными серыми глазами, в которых плескалось откровенно презрение к майору.

— Фух, как вы в них вообще ходите, — пожаловалась Елена, поправляя выбившиеся из косы пряди волос. — Душно же!

— Девка в армии⁈ — взъярился майор, его мозг, воспитанный на конфуцианских догмах, отказывался принимать увиденное. — Совсем в вашей России мужики кончились, раз баб на войну посылают? Ну, хоть смазливая, будет чем в штабе заняться…

Он не успел договорить.

— Еще одно слово, дебил, и я прострелю твою тупую башку, — тихим голосом произнес второй штурмовик. Он тоже снял шлем. Под ним оказалось молодое, волевое лицо с пронзительными глазами, которые сейчас смотрели на майора с нескрываемым омерзением. Кирилл тяжело глянул на китайца. — Ты только что прилюдно оскорбил не просто женщину-офицера союзной армии. Ты оскорбил баронессу Елену Александровну Строганову, урожденную Воронцову. Уверен, даже в твоей забитой рисом башке что-то щелкнет, когда ты услышишь фамилию одного из самых влиятельных родов Российской Империи.

Майор резко проглотил слова, которые уже готовы были сорваться с его языка. Воронцовы. Эту фамилию знали даже здесь, в маньчжурской глуши. Генерал-губернаторы, министры, герои войн. Это была не просто аристократия. Это была власть. Он по-другому, уже с заискивающими нотками, посмотрел на девушку, которая теперь смотрела на него как на мусор под ногами.

— Я… я… Добро пожаловать в Китай, — наконец, выдавил из себя майор, пытаясь изобразить на лице подобие радушной улыбки.

— А вот это ты зря, дружок, — оскалился Строганов, и от этой улыбки у майора по спине пробежал холодок. — Ты просто еще не знаешь, что тебя ждет. Добро пожаловать в мою армию! Здесь не будет ни смазливых девок, ни легкой службы. Только кровь, пот и пули. И ты, майор, хлебнешь этого сполна. Обещаю…