Князь Александр Юрьевич Голицын вышел из кабинета Императора, и его шаг, обычно упругий и исполненный самодовольства, был тяжелым, словно он нес на плечах невидимый груз. Холодный, отполированный до зеркального блеска мрамор коридоров Зимнего дворца отражал его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, в которых застыло выражение человека, заглянувшего в бездну и увидевшего там собственное отражение. Унижение, ярость и страх смешались в тугой, удушливый комок где-то под ребрами, мешая дышать.

Он шел по бесконечным, гулким коридорам, и взгляды, которые он ловил на себе — любопытные, сочувствующие, злорадные — казались ему невыносимыми. Каждый шепот адъютантов, каждый косой взгляд гвардейцев на постах воспринимался им как подтверждение его падения. Новость о том, что древнейший род Голицыных вступает в родовую войну не с кем-то, а со Строгановыми, наверняка уже разнеслась по дворцу, и теперь вся аристократия, затаив дыхание, ждала кровавой развязки, делая ставки, как на собачьих боях.

У парадного подъезда его уже ждал личный автомобиль с гербом рода на дверце. Гвардеец распахнул дверцу, но князь на мгновение задержался, вдыхая промозглый воздух Петербурга. Он посмотрел на серое, низкое небо, и ему показалось, что оно давит на него, готовое обрушиться и похоронить под своей свинцовой тяжестью.

«Дотянешь до девяти утра…» — слова Императора, тихие, почти безразличные, звучали в его ушах, как похоронный колокол. Шанс. Он дал ему шанс. Но это был не акт милосердия. Это была самая изощренная пытка, какую только можно было придумать. Обнадежить, дать призрачную надежду, чтобы потом с наслаждением наблюдать за агонией рода.

— Мышеловка… — с горечью подумал Голицын, садясь на мягкое кожаное сиденье. Император был прав. Он сам, своими руками, построил эту ловушку, а теперь в ней оказался.

Едва дверца автомобиля захлопнулась, как на приборной панели ожил коммуникатор. На экране высветилось улыбающееся, холеное лицо его младшего брата, князя Варфоломея, или просто Барта, как его звали в семье. Барт, вечный повеса и прожигатель жизни, сейчас сиял, как начищенный медный таз.

— Саша, дорогой, принимай поздравления! — голос брата в динамике был полон неприкрытого восторга. — Я только что узнал! Наконец-то! Эта девка Воронцова сама сунула голову в петлю! Родовая война! Мы же их сотрем в порошок! У этого Строганова и людей-то нет! Наши сибирские полки их просто…

— Заткнись, идиот! — рык Голицына был таким, что водитель вздрогнул и инстинктивно вжал голову в плечи и заодно педаль газа до упора. — Просто заткнись и слушай меня внимательно!

Улыбка на лице Барта мгновенно увяла, сменившись растерянным и немного испуганным выражением.

— Что… что случилось, Саша?

— Все случилось, идиот! — Голицын потер виски, пытаясь унять пульсирующую в них боль. — У нас нет времени. Ни секунды. Ты меня слышишь? Поднимай всех! Всех, кто может держать оружие! Гвардию, личную охрану, отставников, псарей, конюхов — всех!

— Но зачем такая спешка? — пролепетал Барт. — Война объявлена с полудня. У нас еще три часа. Мы успеем собрать…

— Мы не успеем ничего, если ты не перестанешь задавать идиотские вопросы! — в голосе Голицына зазвучали истерические нотки. — Слушай приказ! Всех женщин, детей и стариков — немедленно в родовое имение под Петергофом! Всех! Закрыть ворота, активировать защитный барьер на полную мощность. И никого, слышишь, никого не выпускать до девяти утра завтрашнего дня! Ни под каким предлогом!

— Но какой в этом смысл, Саша? — недоуменно спросил Барт. — У Строгановых, по самым оптимистичным данным, хорошо если шестьсот человек наберется. Причем половина из них — это охрана его заводов, они их снять не смогут, согласно указу. А у нас только в столице больше тысячи гвардейцев, не считая резерва! Да мы их просто числом задавим!

Голицын тихо простонал и закрыл глаза. Его окружали одни идиоты. Самоуверенные, напыщенные, неспособные видеть дальше собственного носа. Такие же, каким был его сын. Таким же, каким до сегодняшнего утра был он сам.

— Барт, — он заговорил медленно, отчетливо, как с умственно отсталым. — Сделай то, что я сказал. Просто сделай. Если к полудню все не будут в имении, под защитой, я приеду и пристрелю тебя лично. Ты меня понял?

На том конце провода помолчали.

— Понял, Саша, — испуганно пробормотал Барт. — Все будет сделано.

Голицын, не прощаясь, прервал связь. Он откинулся на спинку сиденья и уставился в окно, на проносящиеся мимо серые фасады петербургских домов. Машина уже мчалась по Невскому, увозя его в его собственный дворец, который на ближайшие сутки должен был стать его крепостью. Или его могилой.

Он достал свой второй, защищенный коммуникатор, тот, по которому велись самые деликатные переговоры. Пальцы, лихорадочно, но уже без прежней дрожи, забегали по списку контактов. Нужно было действовать. Быстро, решительно, отбросив гордость и старые обиды. Сейчас речь шла не о власти и не о деньгах. Речь шла о выживании. О том, чтобы дожить до девяти утра.

Первым он набрал одного сенатора, который был должен Голицыным за поддержку на выборах. Длинные гудки. Никто не отвечал.

Второй звонок — главе крупнейшего банковского дома Империи. С его отцом они вместе проворачивали темные дела на бирже.

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — бесстрастно сообщил механический голос.

Третий звонок — князю Юсупову.

— Я на охоте, мне неудобно говорить, — пробурчал в трубку голос, и связь прервалась.

Четвертый, пятый, десятый… Картина была одна и та же. Словно вокруг него образовалась невидимая стена. Глухая, непробиваемая стена молчания. Те, кто еще вчера искал его расположения, лебезил и клялся в вечной дружбе, теперь либо не отвечали, либо находили тысячу предлогов, чтобы немедленно закончить разговор. Он, князь Голицын, глава одного из могущественнейших родов Империи, в одночасье стал прокаженным и чумным, от которого все шарахались, как от огня.

— Боятся… — прошептал князь, и в его голосе было не только удивление, но и толика уважения. — Они боятся.

Но кого? Императора? Да, безусловно. Никто не хотел идти против воли монарха, который ясно дал понять, что Голицыны отныне в опале. Но было в их молчании и что-то другое. В тех редких, обрывочных фразах, которые ему все же удавалось услышать, сквозила не только боязнь гнева государя. Сквозил другой страх. Страх перед Строгановым⁇

Голицын с трудом, но был вынужден признать первую, еще до начала битвы, одержанную бароном победу. Этот мальчишка, которого он презирал и считал пылью под своими ногами, сумел сделать то, что не удавалось никому. Он, даже находясь на смертном одре, сумел полностью изолировать его. Все те нелегальные и полулегальные связи, вся та «теневая» инфраструктура, которую Голицын выстраивал десятилетиями, — все это было уничтожено. Вырезано под корень в те несколько дней, пока сам Голицын, праздновал свою скорую победу. Армия наемников, прошедшая огненным смерчем по Сибири и Уралу, действовала не хаотично Строганов заранее, методично, отрубал ему все пути к отступлению, лишал всех союзников, оставляя его одного, голого, перед лицом неотвратимой мести.

«Ты сейчас сидишь передо мной абсолютно голый», — снова всплыли в памяти слова Императора.

Князь закрыл глаза. Он был один. Против всего мира. И у него оставалось меньше трех часов, чтобы подготовиться к своей последней битве…

Кабинет князя Голицына в его дворце на окраине Петербурга был похож на штаб осажденной крепости. Старинные гобелены были сдернуты со стен, на их месте висели огромные тактические карты города и его окрестностей. Громоздкий дубовый стол был заставлен аппаратами защищенной связи, а в углу, на специальной подставке, мерцал кристалл пылевого сканера, выводивший на стену трехмерное изображение воздушного пространства над имением.

Сам князь, сменивший свой парадный костюм на простой полевой китель, стоял у окна, глядя на то, как его гвардейцы занимают позиции во внутреннем дворе. До полудня оставалось чуть больше получаса.

— Сколько нас? — не оборачиваясь, спросил он.

За его спиной, вытянувшись в струнку, стоял полковник Зарубин, командир гвардии рода, пожилой, суровый вояка.

— В столице и ближайших окрестностях удалось собрать тысячу двести сорок три штыка, ваше сиятельство, — четко доложил полковник. — Все гвардейцы отозваны с постов. Пришлось полностью оголить охрану всех ваших объектов в столице и области.

— Плевать, — отмахнулся Голицын. Сейчас его не волновали ни банки, ни заводы. Все это было уже неважно. — Главное — продержаться первые несколько часов. Баронесса нанесет удар сразу и молниеносно, всей своей мощью. Попытается взять нахрапом, пока мы не успели организовать оборону.

Он повернулся и посмотрел на Зарубина. В глазах князя плясали нехорошие, лихорадочные огоньки.

— Им нужна моя голова, Зарубин. И как можно быстрее. Эта девка, возомнившая себя воительницей, она хочет бросить мою голову к ногам своего подыхающего муженька. Чтобы он, испуская дух, мог улыбнуться.

Князь нехорошо усмехнулся.

— Но она ее не получит. Я не собираюсь умирать, полковник. Ни сегодня, ни завтра.

Зарубин молча кивнул. Он знал, о чем говорит князь. У Голицына всегда были пути к отступлению. Тайные каналы на границе, которые десятилетиями использовались для контрабанды оружия, Пыли, произведений искусства. Теперь пришло время самому стать контрабандой. План был прост и дерзок: выдержать первый, самый яростный натиск, связать боем все силы Строгановых, а под покровом ночи, когда битва достигнет своего апогея, уйти. Уйти через тайный подземный ход, ведущий из подвалов дворца прямо в систему городских коллекторов, а оттуда — к Неве, где его уже будет ждать неприметный катер. Дальше — Финский залив, а там его уже встретит одна из яхт, постоянно курсирующих в Балтике.

Он потеряет все в Империи. Титул, земли, дворцы. Но он останется жив. И у него останется то, о чем не знал никто. Даже Император. Его заграничные счета. Его «пенсия». Десятки миллионов в швейцарских, американских, панамских банках. Достаточно, чтобы начать новую жизнь. И чтобы когда-нибудь вернуться. И отомстить. Всем без исключения…

Голицын подошел к огромному, встроенному в стену сейфу. Открыв его, он достал три невзрачных на вид, но абсолютно защищенных коммуникатора. Его личная страховка. Прямая связь с тремя управляющими его заграничными активами, с которыми вел дела лично, никого не посвящая.

Первым делом он набрал номер Мюллера, своего финансового поверенного в Цюрихе. Педантичный, исполнительный немец, который вел его дела уже пятнадцать лет.

Длинные гудки. Никто не отвечал.

Князь нахмурился. Это было странно. Мюллер всегда был на связи. Он набрал номер снова. Тот же результат.

Второй коммуникатор. Связь с Нью-Йорком, с его человеком на американской бирже.

«Аппарат абонента выключен…»

Третий. Рио-де-Жанейро. Карлос Рибейро, отвечавший за его «серые» инвестиции в Южной Америке.

Гудки, гудки, гудки…

Голицын с силой швырнул коммуникаторы на стол. Что за чертовщина⁈ Не могли же они все трое в один день заболеть, умереть или уйти в отпуск! Это было невозможно. Его люди, проверенные, преданные, купленные с потрохами…

И тут один из коммуникаторов, тот, что был настроен на Цюрих, внезапно ожил. Экран загорелся, показывая входящий вызов. Номер был скрыт. Голицын, надеясь, что это Мюллер перезванивает с другого аппарата, схватил трубку.

— Мюллер⁈ Это ты, старый осел⁈ Какого черта ты…

— Господин Мюллер сейчас немного занят, — ответил ему звонкий, веселый девичий голос, едва заметным акцентом, который Голицын не смог идентифицировать. — Он дает показания в Федеральной прокуратуре Швейцарии. Кажется, по делу об отмывании денег и финансировании терроризма. Очень скучное занятие, доложу я вам.

Голицын замер.

— Кто это? — прошипел он.

— А это имеет значение? — рассмеялся голос в трубке. — Дедуль, тебе не надоело еще заниматься этой фигней? Тебе же скоро умирать, надо успеть привести дела в порядок. Написать завещание, попрощаться с родными, помолиться, в конце концов. А ты все названиешь.

— Тварь! — заорал Голицын, теряя остатки самообладания. — Я найду тебя! Я вырву твой язык!

— Обязательно, — хохотнул голос. — Если доживешь до завтра. А теперь, извини, у меня другой звонок. Приятных тебе похорон!

Связь прервалась.

Князь стоял, раскачиваясь, посреди своего кабинета. Его лицо было искажено от ярости и бессилия.

Всё. Его «пенсия» и «страховка» — все это превратилось в пыль. Строганов добрался и туда. Он достал его даже за границей, обрушив все, что он строил десятилетиями.

Голицын, издав какой-то нечленораздельный рык, схватил со стола тяжелый бронзовый бюст Наполеона и со всей силы швырнул его в стену. Затем, подойдя к сейфу, сгреб оттуда оставшиеся коммуникаторы и швырнул их внутрь.

Он с силой захлопнул тяжелую стальную дверь сейфа.

И в ту же секунду, когда раздался глухой металлический хлопок, старинные часы на камине пробили двенадцать раз. Полдень.

И одновременно с двенадцатым ударом часов, откуда-то с улицы, со стороны Невы, донесся оглушительный, раскатистый взрыв, от которого задрожали толстые стены дворца.

Война началась…

* * *

Первый взрыв был лишь прелюдией. За ним последовал второй, третий, четвертый. Они слились в непрерывный, оглушительный грохот, от которого, казалось, содрогалась сама земля. Это был методичный, выверенный артиллерийский обстрел. Кто-то, находясь на другом берегу Невы, планомерно, квадрат за квадратом, обрабатывал внешний периметр обороны имения Голицыных.

— Докладывай! — рявкнул князь, бросаясь к своему рабочему в центре своего подземного бункера.

Он успел спуститься сюда за те первые несколько минут, что прошли после первого взрыва. Подвал дворца на самом деле был огромным, многоуровневым командным центром, способным выдержать прямое попадание авиационной бомбы. Отсюда, как на ладони, он мог видеть все, что происходит на поле боя.

— Противник ведет огонь из мобильных артиллерийских установок, ваше сиятельство! — доложил один из операторов, не отрываясь от своего экрана. — Бьют по внешним заграждениям и барьеру дворца!

— Барьер! Что с барьером⁈ — Голицын смотрел на главный экран, где над его имением мерцал, идя волнами от попаданий, полупрозрачный купол защитного поля.

— Энергия на восьмидесяти процентах! Держим! Но бьют очень плотно! Используют снаряды с пылевым зарядом, пробивная способность очень высокая!

Снаружи донесся новый звук — визг рвущегося металла и рев мощных двигателей. На экранах появились изображения. Несколько тяжелых, бронированных штурмовых машин, похожих на гигантских черепах, таранили чугунную ограду имения, сминая ее, как картонную. За ними, прикрываясь броней, двигалась пехота — бойцы в черной форме, те самые «волкодавы» Строгановых.

— Огонь! Огонь по штурмовым машинам! — приказал Зарубин, координируя оборону.

Гвардейцы Голицына, укрывшиеся в заранее подготовленных огневых точках, открыли шквальный ответный огонь. Тяжелые пулеметы, автоматические гранатометы, снайперы-Кинетики — все это обрушилось на атакующих.

Но князь, глядя на это, не испытывал страха. Наоборот, на его лице появилась торжествующая улыбка. Он ждал этого. Он был готов.

— Активировать «Последний рубеж»! — приказал он.

Оператор откинул прозрачную крышку и повернул ключ на отдельной панели.

И в тот же момент весь ландшафт вокруг дворца пришел в движение. Идеально подстриженные газоны, клумбы с розами, мраморные фонтаны — все это с гидравлическим шипением начало уходить под землю или разваливаться в разные стороны. А из-под земли, вырастая, как зубы дракона, поднимались стальные стены, бетонные доты, противотанковые укрепления и целые секции траншей, облицованных броневыми листами. За несколько секунд изящный дворцовый парк превратился в настоящий укрепрайон, в лабиринт смерти, где каждый метр простреливался с нескольких точек.

— Вот так, сучка, — прошипел Голицын, глядя на главный экран. — Попробуй теперь, возьми меня.

Это была его главная гордость. Его «сюрприз». Система обороны, которую он тайно, в течение нескольких лет, монтировал под своим имением. Он заплатил целое состояние инженерам, подкупил десятки чиновников, чтобы получить разрешение на «прокладку новых коммуникаций». И теперь его вложения окупались сторицей.

Штурмовые машины Строгановых, прорвав внешний периметр, оказались в западне. Они уперлись в стальные стены, оказавшись в узких коридорах, где их тут же начали расстреливать в упор из безоткатных пушек. Одна из машин, получив несколько попаданий в борт, задымила, перегородив проход. Пехота, лишившись прикрытия, была вынуждена залечь, ведя огонь из-за обломков. Атака захлебнулась.

— Так держать, Зарубин! — торжествующе крикнул Голицын. — Жгите их! Жгите этих псов!

Он был в эйфории. План работал. Его гвардейцы, укрытые в неприступных дотах, методично расстреливали атакующих. Потери у Строгановых должны были быть огромными. А у него — минимальными. Нужно было просто продержаться. Продержаться пять часов. Через пять часов с Урала должны были прибыть его лучшие сибирские батальоны, две тысячи закаленных в боях с аномальными тварями головорезов, которые сметут остатки строгановских «волкодавов» и раскатают их в кровавый блин.

— Жаль, конечно, что придется покинуть Империю, — с долей сожаления подумал князь, наливая себе в бокал коньяк из хрустального графина. — Но ничего. У меня есть счета, о которых не знает никто. Даже эта всезнающая девчонка. Этого хватит, чтобы не просто безбедно жить, но и чтобы собрать новую армию. И вернуться. Я обязательно вернусь. И тогда ты, Николай, и ты, сопливая баронесса, умоетесь кровью…

Он поднес бокал к губам, собираясь сделать победный глоток.

И в этот момент один из опорных пунктов его обороны, самый мощный, расположенный на центральном направлении, вдруг превратился в огненный шар. Огромный, белый, ослепительный шар, который на мгновение залил светом все вокруг, а затем взорвался изнутри с такой силой, что взрывная волна докатилась даже до бункера, заставив его содрогнуться.

Князь поперхнулся коньяком.

— Что это было⁈ — прохрипел князь, глядя на дымящуюся воронку на месте дота.

— Не знаю, ваше сиятельство! — растерянно ответил оператор. — Похоже на детонацию боекомплекта! Но как⁈ Его защита…

— Что со связью⁈ Свяжитесь с командиром сектора!

— Связи нет, ваше сиятельство! Все каналы молчат!

Голицын в ярости стукнул кулаком по столу.

— Что значит «связи нет»⁈ Если ее нет, то как, черт возьми, я смотрю эту трансляцию⁈

— Потому что я так хочу, — раздался в его ушах тот же самый, до тошноты знакомый, звонкий девичий голос, лившийся из динамиков.

Князь дико огляделся. Операторы в бункере замерли, глядя на него с испугом.

— Наслаждайся своим триумфом, пока можешь, дедуля, — ехидно продолжил голос. — Правда, недолго. Тебе же еще надо успеть сдохнуть сегодня. Как бешеной псине!

И голос исчез. В тот же миг все операторы, как по команде, убрали руки со своих консолей и сняли наушники.

— Ваше сиятельство, — сказал один из них, поворачиваясь к князю, его лицо было белым от ужаса. — Системы не отвечают. Мы полностью потеряли управление обороной.

Голицын посмотрел на экраны. Трансляция с поля боя продолжалась. Он все так же видел, как его гвардейцы ведут огонь, как взрываются снаряды. Но он больше не мог отдать им ни одного приказа. Его отрезали от собственной армии. Он превратился из полководца в простого зрителя. Зрителя, которому предстояло в прямом эфире наблюдать за уничтожением всего, что он построил.

Осознание того, что он больше не контролирует ситуацию, пришло не сразу. Сначала была ярость, потом — отрицание. Князь Голицын метался по своему бункеру, как зверь в клетке, выкрикивая приказы, которые никто не мог выполнить. Он орал на своих операторов, обвиняя их в некомпетентности и предательстве, но они лишь беспомощно разводили руками, указывая на мертвые, не отвечающие на команды консоли.

Трансляция с поля боя продолжалась. Это было самым унизительным. Враг не просто отрезал его от управления, он оставил ему возможность видеть. Видеть, как его идеально выстроенная оборона, его «Последний рубеж», превращается в братскую могилу для его людей.

И тут один из экранов, тот, что показывал общую панораму боя, вдруг мигнул, подернулся рябью, а затем картинка на нем сменилась. Это была не помеха. Это был умышленный, демонстративный взлом.

На экране появилось новое изображение. Крупный план, показанный, очевидно, с небольшого, зависшего в воздухе беспилотника. Картинка была кристально четкой и стабилизированной, но звук отсутствовал. На экране была баронесса.

— Мелкая дрянь, — прошипел князь, вглядываясь в изображение.

Баронесса Елена Строганова стояла возле огромной, ощетинившейся антеннами командно-штабной машины, развернутой в нескольких сотнях метров от линии фронта, за спинами атакующих. Князь ожидал увидеть ее в тылу, в безопасном месте, в шелках и кружевах, с заплаканными глазами. Но то, что он увидел, заставило его застыть от изумления и еще большей ненависти.

Она была неотличима от своих солдат. На ней был городской камуфляж, который, тем не менее, идеально сидел на ее точеной фигуре. Высокие армейские ботинки с тяжелой подошвой. Легкий, но, очевидно, очень прочный бронежилет, плотно облегавший грудь. На голове — тактический шлем с активными наушниками и встроенным коммуникатором. Волосы, обычно уложенные в сложную прическу, были собраны в тугую косу. Никаких украшений, никакой косметики. Только сосредоточенное, строгое лицо, на котором не было и тени страха или сомнения.

Единственное, что выдавало в ней командира, а не простого бойца — это отсутствие в руках оружия. Но князь, с его наметанным глазом, тут же заметил две массивные кобуры на ее бедрах. И рукоятки, видневшиеся из них, были явно не дамскими. Это были тяжелые, крупнокалиберные пистолеты, способные пробить легкую броню на армейской машине.

Баронесса не просто праздно, она работала. За ее спиной, в открытом отсеке командной машины, мерцали десятки экранов, на которых отображались тактические карты, потоки данных, показатели жизнедеятельности бойцов. Сама Елена, указывая на один из экранов, что-то быстро и отрывисто говорила стоящему рядом с ней бойцу в глухом шлеме, который, кивая, тут же отдавал команды в свой коммуникатор. Она корректировала огонь артиллерии, перенаправляла штурмовые группы, руководила боем с холодной, расчетливой эффективностью опытного полководца.

Голицын смотрел на нее, и в его душе кипела черная, удушливая злоба. Эта девчонка, эта аристократическая кукла, которую он помнил еще трепещущей дебютанткой на балах, теперь стояла здесь, на поле боя, и методично уничтожала его армию. В ней не было ничего от той утонченной графини Воронцовой. Это была волчица, под стать своему муженьку.

Внезапно Елена замерла. Она будто к чему-то прислушалась, склонив голову набок. Ее губы едва заметно шевельнулись, отвечая на не слышный никому, кроме нее, вопрос. А затем она медленно, очень медленно, повернулась и посмотрела прямо в объектив дрона. Прямо в глаза князю Голицыну, сидевшему за сотни метров от нее, в своем бетонном гробу.

В ее взгляде не было ни ненависти, ни злорадства. Только холодное и безмерное презрение.

Она смотрела на него несколько секунд, а затем ее правая рука, облаченная в тактическую перчатку, медленно поднялась. И большим пальцем она провела себе по горлу. Медленный, демонстративный, абсолютно однозначный жест. Жест, понятный без слов любому солдату на любом языке мира.

Этот жест был более красноречивым и унизительным, чем любая угроза или оскорбление. Это был жест палача, обращенный к приговоренному. Князь в ярости взревел и со всей силы ударил кулаком по столу. Хрустальный бокал с недопитым коньяком подпрыгнул и, упав на пол, разлетелся на мелкие осколки.

— Тварь! Мерзавка! Я вырежу весь твой род до седьмого колена! Лично придушу твоего папашку! — орал он, брызгая слюной. Его операторы и телохранители испуганно попятились.

Изображение на экране снова сменилось. Унизительный крупный план баронессы исчез, уступив место панораме боя. Но то, что увидел Голицын, заставило его замолчать на полуслове.

С левого фланга, там, где его оборона была наиболее слабой, в бой вступали свежие силы Строгановых. Еще как минимум две сотни «волкодавов», которые до этого, очевидно, были в резерве. Они двигались быстро, под прикрытием тяжелых бронемашин, обходя его укрепления и защитников дворца, которые уже были связаны боем с основными силами.

Князь смотрел на это и понимал, что это начало конца. Сейчас рухнет фланг. А потом они, как вода, прорвавшая плотину, хлынут дальше, отрезая и уничтожая его людей сектор за сектором. Его сибирские отряды, даже если они прибудут, уже не успеют. К их прилету все будет кончено…