Князь Александр Юрьевич Голицын ехал в Зимний дворец в самом приподнятом настроении, какого не испытывал с того самого дня, когда пламя на дуэльном полигоне поглотило его сына и наследника. Сегодняшний вызов на личную, притом внеплановую, аудиенцию к самому Императору казался ему знаком, перстом судьбы, указывающим на то, что справедливость, наконец, восторжествовала. Все его усилия, все его тайные переговоры, все риски, на которые он шел для усиления позиций при дворе, были не напрасны.

Его черный, гербовый автомобиль, мягко шурша шинами по брусчатке Дворцовой площади, остановился у главного подъезда. Лакей в императорской ливрее распахнул дверцу. Князь вышел, оправив складки на своем безупречном костюме из лучшего английского сукна. Он вдохнул холодный, влажный воздух Петербурга и самодовольно улыбнулся.

Город, еще вчера бившийся в лихорадке хаоса, сегодня был на удивление спокоен. Усиленные патрули полиции на улицах, машины Особого Корпуса на ключевых перекрестках, гвардейские пикеты у правительственных зданий — все это говорило не о панике, а о том, что власть, наконец, взяла ситуацию под контроль. А значит, время слабых и нерешительных прошло. Настало время сильных. Таких, как он.

Князь был уверен, что Император, напуганный недавними событиями, наконец, осознал, что опираться на безродных выскочек, подобных Строганову, — гибельный путь. Этот мальчишка, этот инженер-нувориш, нанес Империи больше вреда, чем все японские шпионы вместе взятые. И теперь, когда барон, по слухам, лежал при смерти, Императору снова понадобились старые, проверенные рода, опора трона. И род Голицыных, один из древнейших и влиятельнейших, был первым в этом списке.

— Князь Голицын, — козырнул ему дежурный офицер в холле, отделанном белым мрамором. — Его Императорское Величество ожидает вас. Прошу.

Голицын проследовал за офицером. Князь ожидал, что его проведут в одну из приемных, где ему, возможно, придется подождать в компании других вельмож. Но его повели по другому маршруту. Через закрытые для посторонних коридоры личных апартаментов императорской семьи. Это было неслыханной честью. Сердце князя сладко заныло в предвкушении. Значит, разговор будет действительно важным и конфиденциальным. Возможно, речь пойдет о новом назначении. Глава Сената? Или, может быть, даже пост в Государственном совете?

Коридоры, по которым его вели, были непривычно оживленными. Сновали адъютанты с папками, в углах стояли усиленные посты гвардейцев в полной боевой выкладке, их лица были серьезны и сосредоточены. Но Голицын не обращал на это внимания, списывая все на последствия недавнего кризиса.

Наконец, личный секретарь государя, сухопарый чиновник с цепкими глазами по имени Анатолий Петрович, остановился у массивной двери.

— Прошу, ваше сиятельство.

Голицын вошел в кабинет. Это было просторное, залитое утренним светом помещение, где строгая функциональность рабочего места сочеталась с имперской роскошью. Огромный письменный стол из красного дерева, заваленный картами и бумагами, книжные шкафы до самого потолка, на стенах — портреты предков Императора в тяжелых золоченых рамах. Сам Николай Александрович стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на раскинувшийся внизу город.

— Ваше Императорское Величество, — начал было князь, отвешивая положенный поклон.

— Давай без чинов, Александр, — не оборачиваясь, произнес монарх. Его голос был спокойным и на удивление усталым. — Проходи, садись.

Голицын, слегка озадаченный таким приемом, прошел и опустился в одно из кресел, обитых темно-зеленой кожей.

— Знаешь, — продолжил Император, все так же глядя в окно, — я всегда помнил о долгах своей семьи. Обо всех долгах. Даже о тех, которым уже не одна сотня лет. Так учил меня отец: Романовы всегда платят по счетам. Это залог стабильности трона.

Князь удовлетворенно кивнул. Он знал, о чем говорит Император. Род Голицыных не раз выручал династию в самые смутные времена. И деньгами, и людьми, и мечом. Пришло время получить плату по этим старым векселям.

— Это всем известно, государь, — мягко проговорил Голицын. — Именно за ваше железное слово и верность долгу вас уважают и друзья, и враги.

— Но вот в чем проблема, — медленно произнес монарх, и в его голосе прорезались ледяные нотки. — Некоторые мои подданные почему-то со временем начинают считать, что эти старые долги дают им право на особые поблажки. Что им позволено чуть больше, чем остальным. Что на их мелкие шалости можно закрывать глаза. И я, признаться, часто так и делал. Во имя старой дружбы, во имя стабильности. Но всему есть свой предел, Александр. Всему.

Император, наконец, обернулся. Его лицо было бледным и осунувшимся, но глаза, обычно добрые и немного печальные, сейчас были холодны и тверды, как сталь. Он медленно подошел к своему столу, но не сел, а оперся на него руками, глядя на Голицына сверху вниз.

— Я закрывал глаза на многое, князь. На твои серые и черные схемы по приобретению активов по всей Империи, которые иначе как рейдерством и не назовешь. На твои бесконечные склоки с другими родами, которые вносили раздор в аристократическое собрание. На твоих людей, которые вели себя, как удельные князьки, творя беззаконие в твоих сибирских вотчинах. Я терпел. Я ждал, что ты одумаешься, что твой аппетит, наконец, утолится.

Он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как на каминной полке тикают старинные часы. Голицын сидел, как на иголках, не понимая, к чему клонит Император. Ему очень не нравился этот разговор.

— Но ты не одумался. Ты решил, что тебе позволено все. И ты перешел черту, — голос монарха стал тихим, почти шепотом, но от этого шепота у Голицына по спине пробежал холодок. — Ты перешел черту в тот самый день, когда не приволок на порог Лубянки тех, кто пришел к тебе с заманчивым предложением. Предложением, которое сулило тебе отмщение за сына и безграничную власть. Предложением, от которого ты, ослепленный горем и жадностью, не смог отказаться.

Князь застыл, его сердце пропустило удар. Он почувствовал, как ледяные пальцы страха сжимают его горло.

— Я… я не понимаю, о чем вы, государь, — пролепетал он, и его собственный голос показался ему чужим и жалким.

— Не понимаешь? — Император криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Сейчас поймешь.

Он протянул руку и нажал на кнопку на селекторе, стоявшем на столе.

— Введите.

Дверь кабинета открылась, и в нее вошли двое. Двое гвардейцев Преображенского полка. Но вели они себя не как почетный караул. Они встали по обе стороны от двери, отрезая Голицыну путь к отступлению. А за ними в кабинет вошел еще один человек. Майор ИСБ Волков.

Голицын замер. Все его самодовольство, вся уверенность испарились в один миг.

— Даже не смей отрицать, Саша! — голос Императора, до этого тихий и вкрадчивый, внезапно стал жестким, как удар бича. Использование этого мальчишеского, почти уничижительного имени вместо полного титула было пощечиной, публичным низвержением с пьедестала. — Ложь — это последнее, что я хочу слышать в этом кабинете сегодня. Ты думал, я слепец? Думал, я ничего не знаю? Я знал о каждом твоем шаге, о каждой твоей встрече. Я просто давал тебе веревку, чтобы ты сам затянул петлю на своей шее. И ты это сделал. С блеском!

Голицын вскочил с кресла, его лицо, до этого бледное, налилось багровой кровью. Страх сменился яростью — яростью загнанного в угол хищника.

— В чем вы меня обвиняете⁈ В том, что я хотел отомстить за своего сына⁈ — рыкнул он, уже не заботясь о придворном этикете. — Этот безродный щенок Строганов, сжег его! Сжег заживо! И вы… вы не сделали ничего! Вы еще и наградили его! А я должен был это стерпеть⁈

— Себе-то не лги! — оборвал его монарх, и его кулак с такой силой опустился на стол, что подпрыгнули чернильница и пресс-папье. — Ты сейчас пытаешься прикрыть свою алчность и предательство горем отца. Но это не сработает. Не со мной. Ты говоришь, Строганов сжег твоего сына? Нет! Это ты его сжег! Ты! Своими руками! Ты вырастил его таким — заносчивым, жестоким, уверенным в своей безнаказанности. Ты внушил, что ему, Голицыну, позволено все! Ты позволил ему связаться со всякой швалью, использовать артефакты усиления, запрещенные в Империи! Ты сам толкнул его на этот полигон! И только ты один виноват в том, что вместо сына у тебя теперь горстка пепла в усыпальнице!

Слова Императора били, как хлыст, срывая с князя маску скорбящего отца и обнажая его истинное, уродливое нутро. Голицын отшатнулся, словно от удара.

— Где доказательства? — прохрипел он, цепляясь за последнюю соломинку. — Где ваши доказательства, Ваше Императорское Величество? Все это — лишь слова! Домыслы!

— Доказательства? — Император горько усмехнулся. — Давно ли князь Голицын, чьи люди творят беспредел по всей Сибири, стал таким ревностным поборником закона? Но раз ты просишь — ты их получишь. Волков!

Майор, стоявший до этого неподвижно у двери, сделал несколько шагов вперед и положил на стол перед Голицыным плоскую металлическую пластину. Затем нажал на ее боковую грань.

Стена за спиной Императора, до этого увешанная портретами, вдруг погасла, превратившись в огромный темный экран. А в следующую секунду на ней вспыхнуло сразу несколько изображений. Камеры из допросных комнат ИСБ.

Голицын в ужасе смотрел на эти экраны. Сначала он увидел людей из гвардии барона фон Мекка, затем — парочку уцелевших сибирских авторитетов, которых все-таки выловили на границе аномалии. Князь внутренне выдохнул. Это были пешки, шестерки. Они ничего не знали. Он всегда работал через несколько уровней посредников.

Но затем картинка сменилась. На одном из экранов он увидел бледное, измученное лицо своего швейцарского банкира, который клялся ему в вечной верности и конфиденциальности. На другом — одного из тех самых европейских наемников, которые проводили зачистку в Иркутске и других городах Сибири. А на третьем… на третьем экране Голицын увидел его. Своего гвардейца Кинетика в черной униформе, который лично координировал удар по поместью Воронцова. Его лицо было искажено от ужаса, глаза безумно вращались, а с губ срывался бессвязный бред о какой-то девушке-кошке, которая копалась в его мозгах.

У Голицына подкосились ноги. Он рухнул обратно в кресло, хватая ртом воздух. Все. Это был конец.

— Это так, выжимка, — ледяным тоном произнес Император, пока Волков выключал экраны. — У меня на столе, благодаря твоему «другу» Строганову, теперь лежит все твое грязное белье за последние двадцать лет. Все твои скелеты в шкафу, Саша. Не знаю, как ему это удалось, но ты сейчас сидишь передо мной абсолютно голый. И по всем законам Империи, и человеческим, и Божеским, тебе отсюда одна дорога — на эшафот.

Голицын молчал, уронив голову на грудь. Он был раздавлен.

— Но, — продолжил монарх, и в его голосе появилась странная, задумчивая интонация, — я не отправлю тебя на виселицу прямо сейчас. Это было бы слишком просто. Слишком милосердно. У меня для тебя другой путь. Более… соответствующий старым традициям, которые ты так любишь.

Император взял со стола лист гербовой бумаги и протянул его Голицыну.

— Прочти.

Князь дрожащими руками взял документ. Это было официальное прошение, поданное на имя Императора. Прошение об объявлении родовой войны. Войны до полного уничтожения одного из родов. И подпись внизу, выведенная изящным женским почерком, принадлежала Елене Дмитриевне Строгановой, урожденной графине Воронцовой.

— Девочка, конечно, пылкая, но, черт возьми, умная, — с кривой усмешкой прокомментировал Император. — Обрати внимание на последний пункт. В случае победы род Строгановых требует лишь одного — вычеркнуть фамилию Голицыных из Дворянской книги Империи. На твои активы, на твои земли, на твои заводы она не претендует. Представляешь, какой подарок для казны? Она, по сути, купила меня, стерва. Купила право на твою кровь.

— Значит… продался, Николай? — с ненавистью прошептал Голицын. — Недешево, поди, взял за голову старого друга?

В глазах Императора полыхнула такая ярость, что Голицын инстинктивно вжался в кресло.

— Ты смеешь говорить мне о продажности⁈ — рыкнул монарх, и его дар Кинетика на мгновение вырвался наружу, заставив воздух в кабинете затрещать от напряжения. — Ты, измазавшийся в дерьме с ног до головы, заключивший сделку с тварями, которые чуть не угробили моего сына! МОЕГО СЫНА, СЛЫШИШЬ ТЫ, МРАЗЬ⁈

— Ты сдохнешь в любом случае, это не обсуждается. Но я, как и обещал, верну тебе последний долг, — Император перевел дух, снова взяв себя в руки. — Долг чести. Я даю тебе шанс умереть как воин, а не как крыса в камере. Кровная месть будет объявлена ровно в полдень. Циркуляры уже разосланы по всем инстанциям. С этого момента и до полудня ты под моей личной защитой. Никто тебя не тронет. А в полдень… в полдень на тебя начнется охота. И охотниками будут только люди Строгановой, таково условие. Воронцовы будут стоять в стороне, как и Ростовы.

Голицын слушал, и его лицо становилось все белее.

— Но я верну тебе последний долг, — повторил Император, и его голос стал похож на шелест могильной земли. — Дотянешь до девяти утра следующего дня — позвони мне лично. Если будешь жив, я остановлю войну. Твой род будет жить. Твоих детей и внуков не тронут. Я заберу почти все, но титул останется, может когда-то Голицыны снова обретут силу. Если же нет… если до девяти утра твое сердце перестанет биться… род Голицыных прекратит свое существование.

Он выпрямился и снова отвернулся к окну.

— Не смею вас более задерживать, князь. Часы уже тикают. До полудня осталось чуть больше трех часов. Я бы на вашем месте поторопился…