Последние слова Кирилла, тихие, как шелест осенних листьев, повисли в воздухе. Они были похожи на пророчество, на спустившийся с небес приговор, от которого застыла кровь в жилах. «…И грянет ночь…» Глаза Кирилла закрылись, и его голова безвольно откинулась набок. Тело, еще мгновение назад бывшее средоточием невероятной силы, теперь обмякло, превратившись в изломанную, дымящуюся куклу, брошенную в угол комнаты.

На несколько ударов сердца воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием разгоравшегося в проломе крыши пламени и далекими криками слуг. Ростова, стоявшая у камина, смотрела на неподвижное тело. Она прикрыла рот рукой, чтобы не закричать, ее глаза расширились до предела, отражая пляшущие языки огня.

Елена была первой, кто вышел из оцепенения. Боль, страх, отчаяние — все это сжалось внутри нее в один тугой, ледяной комок, который не давал ей плакать или кричать. Вместо этого он породил только одно желание, которое очистило ее разум от всего лишнего, оставив только одну цель: спасти.

Она подскочила к Кириллу, опустилась на колени на усыпанный осколками стекла и штукатурки пол. Пальцы, не дрогнув, нащупали сонную артерию на шее. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, готовый оборваться в любую секунду, но он был.

— Он жив! — голос Елены был резким, как удар хлыста. Она оглянулась и увидела Наталью, которая, наконец, разрыдалась, опустившись на пол и сотрясаясь от беззвучных рыданий. — Ростова!

Наталья не реагировала, погруженная в свое горе.

Елена, не раздумывая, подскочила к ней и с размаху влепила звонкую, унизительную пощечину. Звук удара прозвучал в тишине комнаты, как выстрел.

— Соберись, тряпка! — прошипела Елена. — Реветь будешь на его могиле! А пока он жив, ты будешь мне помогать! Или я вышвырну тебя отсюда прямо в огонь! Поняла⁈

Наталья, ошеломленная, с красным отпечатком ладони на щеке, подняла на Елену заплаканные, полные непонимания глаза. Но во взгляде баронессы она увидела нечто такое, что заставило ее судорожно кивнуть и тут же прекратить плакать.

— Матвеев! — крикнула Елена, не оборачиваясь, зная, что верный сержант где-то рядом. — Аптечки! Все, что есть у твоих ребят! Живо!

Тяжелые шаги за спиной подтвердили, что приказ был услышан. Елена вернулась к Кириллу. Она действовала быстро, четко, с холодной точностью хирурга на поле боя. Ее аристократические руки, привыкшие к клавишам пианино, теперь без малейшего содрогания срезали остатки обгоревшей одежды с тела мужа, обнажая страшные раны. Левая сторона тела, от плеча и до бедра, представляла собой одно сплошное месиво из обожженной плоти, кое-где обуглившейся до костей. Левая рука была вывернута под неестественным углом, сломанная в нескольких местах.

— Господи… — прошептала подбежавшая Наталья, прижимая к губам платок.

— Не стой столбом! — рявкнула Елена. — Возьми вон ту подушку с дивана и аккуратно приподними ему голову! Помогай повернуть тело на бок, чтобы он не захлебнулся кровью! Да не бойся ты, не сломаешь! Там уже все сломано…

Рядом, как из-под земли, вырос Матвеев. В руках он держал стандартные полевые аптечки «волкодавов».

Елена, не говоря ни слова, выхватила одну, быстро вскрывая. Внутри, в специальных ячейках, лежали ампулы, шприцы и несколько плоских пакетов с серебристой, вязкой пастой. Это были индивидуальные пакеты с медицинской Пылью. Экспериментальная разработка Кирилла, которая еще не пошла в серийное производство, слишком дорого. Но для своих парней выпустил с запасом.

Елена разорвала один из пакетов и густо, не жалея, начала наносить серебристую мазь прямо на ожоги. При контакте с кожей паста начинала светиться мягким зеленым светом, и раны на глазах начинали затягиваться тонкой пленкой. Это была лишь первая помощь, попытка остановить некроз тканей и предотвратить заражение.

В этот момент ее коммуникатор, валявшийся на полу, зазвонил.

— Возьми! — приказала она Наталье, не отрываясь от своего занятия. — Скажи, что я занята!

Наталья, дрожащими руками, подняла аппарат.

— Это твой отец.

Елена на мгновение замерла, а затем выпрямилась.

— Давай сюда.

Она взяла коммуникатор и прижала его плечом к уху, продолжая вскрывать вторую аптечку.

— Да, отец, — ее голос был ровным и холодным, как будто она говорила не о своем умирающем муже, а обсуждала цены на овес.

— Лена, дочка! Слава Богу, ты жива! — голос генерала Воронцова на том конце был полон тревоги. — Мне только что доложили… Что у вас там? Что с Кириллом?

— Он жив. Пока что, — скупо ответила Елена. — Состояние критическое. Нужна срочная медицинская помощь.

— Я уже отдал приказ! — заторопился генерал. — Лучшие врачи из Центрального военного госпиталя, машина с полным реанимационным комплектом… Они будут у тебя через пятнадцать минут! Мы немедленно перевезем его в госпиталь, там…

— Нет! — жестко прервала его Елена. — Никаких госпиталей.

На том конце провода повисла недоуменная тишина.

— Что значит «нет»? Лена, ты в своем уме? Ему нужна лучшая помощь, а она…

— Лучшая помощь, отец, сейчас находится на его верфи. Я уже связалась с ними. Транспортный дирижабль с медицинским модулем будет здесь через пять минут. Там есть стазис-капсула и все необходимое оборудование, которое он сам и создал. Только это может дать ему шанс.

— Но…

— Но мне нужна твоя помощь, — не дала ему вставить слово Елена. Ее голос стал еще более твердым. — Мне нужна медицинская Пыль.

— Пыль? Какая? Сколько? Говори! Я достану все, что нужно! — с готовностью отозвался генерал.

— Класс «Экста». Высшей степени очистки. Тридцать килограмм, из одной партии. Немедленно!

На том конце провода снова повисла тишина. Но на этот раз это была тишина, полная шока и неверия.

— Лена… — голос генерала стал тихим и растерянным. — Тридцать килограмм «Экстры»? Ты… ты понимаешь, что ты просишь? Это же… это годовой запас всего столичного военного округа! Никто не держит таких объемов на складах! А из одной партии… это просто невозможно!

— Значит, сделай невозможное возможным! Обзвони всех! Всех этих напыщенных индюков, которые ворочают тоннами Пыли! Всех, кто наживается на поставках для армии! Всех, кто обязан Кириллу своим благосостоянием!

— Дочка, они не дадут, — вздохнул Воронцов. — Ты же знаешь… после китайского контракта, Кирилл как кость в горле. Они ненавидят его. Боятся. И будут счастливы, если он умрет. Найдется тысяча разных слов, но итог будет один…

— Тогда попроси их еще раз, отец! — рявкнула Елена, и в ее голосе прорвалась вся та боль и ярость, что она до этого сдерживала. — Попроси! И добавь от меня лично. Если они не продадут мне то, что я прошу, тогда выкуплю, выменяю на верфь эту Пыль у Императора, я вытрясу все резервы из государственной казны, я пошлю своих людей в самые страшные сибирские аномалии, я отдам любые деньги, я продам все, что у меня есть! Но спасу Кирилла! А вот когда все закончится, когда Кирилл откроет глаза, я лично найду время для каждого из них. Найду формальный повод — обвинение в измене, неуплату налогов, неправильную парковку дирижабля, мне плевать! — и лично, своими руками, прострелю башку каждому, кто мне сегодня отказал! И мне будет абсолютно плевать, кто будет передо мной: барон, граф или князь! Передай им это, отец!

Елена с силой швырнула коммуникатор на пол. Аппарат, ударившись о паркет, вырубился.

Генерал Воронцов на том конце невидимой линии несколько секунд молчал, оглушенный этим потоком ярости. А затем, тяжело вздохнув, набрал на своем коммуникаторе первый номер из списка. И уже заранее знал, какой ответ он сейчас услышит.

* * *

Зимний дворец, обычно погруженный в это время суток в полусонную тишину, был полон движения как никогда. В огромном, залитом светом Оперативном штабе, царил лихорадочный, управляемый хаос. Адъютанты носились из одного конца зала в другой, передавая папки с донесениями. Связисты, склонившись над своими мерцающими консолями, выкрикивали позывные и докладывали обстановку. А в центре всего этого, у огромной голографической карты столицы, стоял сам Император.

Николай Александрович был внешне спокоен. Он стоял у высокого стрельчатого окна, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел на предрассветное, серое небо над Петербургом. Лишь плотно сжатые губы и едва заметная складка между бровей выдавали то чудовищное напряжение, в котором он находился последние несколько часов.

Весь его ближний круг, от начальника Генштаба до главы его личной канцелярии, прекрасно видел это. Когда связь с группой Наследника, ушедшей на штурм этого проклятого центра, внезапно прервалась, Император на несколько минут превратился из просвещенного монарха в дикого, разъяренного зверя. Он уже был готов отдать приказ, который вверг бы столицу в кровавую баню — приказ перевернуть весь этот район, квартал за кварталом, силами не просто гвардии, а самых безжалостных подразделений ИСБ, тех самых «чистильщиков», которых использовали для самых грязных операций.

Потеря старшего сына, Наследника, того, на кого он возлагал такие огромные надежды, стала бы не просто личной трагедией. Это был бы сокрушительный удар по трону, по всей тщательно выстроенной системе власти. Но в те минуты он думал не о политике. Он думал как отец, который мог потерять своего ребенка. Своего Лешку.

И вот, наконец, после часа, показавшегося вечностью, пришло донесение: связь восстановлена, противник уничтожен, Наследник жив. Ранен, но жив. Николай Александрович, стоявший до этого неподвижно, как статуя, незаметно выдохнул и почувствовал, как с плеч свалилась невидимая гора. Он выпрямился, и его фигура снова обрела царственную осанку. Кризис миновал.

И вот он, момент истины. Двери Оперативного штаба распахнулись, и в зал, сопровождаемый Волковым и несколькими офицерами, вошел сам Цесаревич.

Алексей был бледен, левая рука в черной перевязи, на кителе — пятна крови. Но шел он твердо, с высоко поднятой головой, и в его глазах не было ни тени слабости. Все офицеры и генералы, находившиеся в зале, как один, вытянулись в струнку и склонили головы в молчаливом знаке уважения. Они приветствовали не просто сына Императора. Они приветствовали воина, вернувшегося с поля боя.

Николаю Александровичу уже доложили. И про засаду, и про то, как его сын, отбросив подавители, бросился в атаку, и про ранение. Отцовское сердце защемило от гордости и страха. Он годами скрывал истинные способности Алексея, его дар Кинетика, делая все, чтобы тот казался «одним из многих», обычным аристократом с базовыми навыками. Он боялся зависти, боялся интриг, боялся, что этот дар станет для сына проклятием. А теперь… теперь шила в мешке было не утаить. Весь Петербург, вся Империя завтра будет говорить о том, как Цесаревич, подобно древнему герою, размахивая пылевым клинком, рубился с десятками врагов.

— А может, оно и к лучшему, — усмехнулся про себя Император, разглядывая волевое, повзрослевшее за одну ночь лицо сына. — Показательно вышло. С огоньком. Пусть боятся! Сильного правителя должны не только любить, но и бояться…

Алексей подошел к отцу и уже было открыл рот, чтобы отрапортовать по всей форме, как того требовал устав. Но Император, наплевав на все формальности, шагнул вперед и крепко, по-мужски, обнял сына.

— С возвращением, сын, — тихо сказал он, так, чтобы слышал только Алексей.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество, — так же тихо ответил Алексей, морщась от боли в раненом плече.

— До свадьбы заживет, — усмехнулся Император, отстраняясь. — Не волнуйся, я как раз присмотрел для тебя парочку хорошеньких невест из гессенского дома. Милые, кровь с молоком, и приданое хорошее.

— Отец, сплюнь! — сморщился Наследник с таким неподдельным ужасом, что несколько стоявших рядом генералов невольно улыбнулись. — Знаю я твоих «хорошеньких невест»! Я ту баварскую принцессу, похожую на бегемота в балетной пачке, до сих пор в кошмарах вижу!

— Ой, подумаешь, какие мы нежные! — рассмеялся Николай. — Ладно, не до невест сейчас. Поведай нам, что там вообще произошло?

Смех и улыбки мгновенно исчезли. Лицо Алексея снова стало серьезным и жестким.

— Дело дрянь, отец, — сказал он, понизив голос. — Среди персонала центра было полно Кинетиков, все те, кого мы считали пропавшими без вести, причем не только в аномалиях. Асалиев из ИСБ, Оболенский, Трубецкой-младший… десятки наших людей. Только это были уже не они, словно куклы. Сражались, как машины, не чувствуя ни боли, ни страха.

Император нахмурился. Это было хуже, чем он думал. Гораздо хуже. Разведка докладывала, что есть кто-то, кто старательно копает под его трон, но вычислить заинтересованных лиц так и не удалось, при этом все основные конкуренты за ленточкой были как на ладони и никто не дергался в сторону Российской Империи. И вот теперь оперативный центр нашелся не где-нибудь на Урале, а прямо здесь в Петербурге. Все это вызывало откровенную тревогу…

— Понятно, — задумчиво произнес Николай Александрович, прохаживаясь по залу. — Значит, барон был прав. Все гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Кстати, где он? Надо бы с ним встретиться, очно. Поблагодарить. Уже второй раз отличился на благо всей Империи, как никак. — добавил монарх, намекая на Владивосток.

И в этот момент двери штаба снова резко распахнулись, и в зал, расталкивая адъютантов, влетел бледный, как полотно, офицер связи.

— Ваше Императорское Величество! — выкрикнул он, задыхаясь. — Только что! Срочное сообщение!

— Что еще стряслось? — раздраженно спросил Император.

— Покушение на барона Строганова!

В зале воцарилась тишина.

— В загородном поместье графа Воронцова, — продолжал связист, переводя дух. — Групповой удар Кинетиков. Защитный барьер разрушен буквально один ударом.

— Что с бароном⁈ — спросил Наследник.

Связист опустил глаза.

— Он жив, Ваше Высочество. Но… по докладу с места, раны смертельные. Шансов практически нет.

— Видать, не судьба, — произнес Император, отворачиваясь к окну. Но в его голосе не было ни разочарования, ни злорадства. Только тяжелая усталость. Он только что снова обрел сына, но, похоже, потерял того, кто мог бы стать самым надежным щитом для его трона. И, возможно, самым опасным мечом.

* * *

Медицинский блок на верфи Строганова был похож на храм будущего, случайно оказавшийся в эпохе пара и электричества. Стерильная белизна стен, мягкий, рассеянный свет, идущий, казалось, отовсюду, жужжание сложнейшей аппаратуры, все это резко контрастировало с грохотом и лязгом металла, доносившимся из соседних цехов.

В центре этого храма, под прозрачным колпаком стазис-капсулы, лежал его создатель. Тело Кирилла, покрытое датчиками, было почти полностью скрыто под слоем регенеративной пены. Лишь лицо оставалось открытым. Бледное, неподвижное, с плотно сомкнутыми веками, оно было похоже на посмертную маску. Мониторы вокруг капсулы бесстрастно выводили на экраны ровные, но угрожающе низкие показатели жизненных функций.

Елена сидела на стуле рядом с капсулой. Она не отходила от нее уже несколько часов, с того самого момента, как медицинский дирижабль доставил их сюда из разгромленного поместья. Она молча смотрела на неподвижное лицо мужа, и ее собственное лицо было таким же бледным и уставшим. Вся та ярость, что двигала ею в первые минуты после катастрофы, иссякла, уступив место всепоглощающему отчаянию.

Она сделала все, что могла. Но этого оказалось недостаточно. Нужной медицинской Пыли, того самого редчайшего класса «Экста», который только и мог запустить процесс полного восстановления тканей, пораженных оружием такого уровня, не нашлось. Отец обзвонил всех. Всех, кто был должен ему, всех, кто был должен Кириллу. И все отказали. Вежливо, с сожалениями, ссылаясь на пустые склады, на резервы для нужд армии, на бюрократические проволочки. Но Елена знала истинную причину. Они хотели, чтобы он умер. Они боялись его, и теперь, когда Строганов был слаб и беспомощен, они решили просто дать ему умереть, не марая рук.

Оставался последний, призрачный шанс — императорские резервы. Но главный врач Центрального военного госпиталя, старый, осторожный царедворец в генеральских погонах, узнав о требуемых объемах, пришел в ужас. Он не отказал прямо — отказать графине Воронцовой, дочери боевого генерала и жене спасителя Наследника, он не посмел. Но начал откровенно блеять о правилах, о согласованиях, о специальной комиссии, которая должна была рассмотреть этот «беспрецедентный случай». А это означало дни, если не недели ожидания. Время, которого у Кирилла просто не было.

Отчаяние начало захлестывать Елену, как холодная, темная вода. Она уже была готова разрыдаться, сдаться, признать свое поражение, когда в ее голове раздался тихий, почти беззвучный голос.

«Елена».

Елена вздрогнула и огляделась. В помещении, кроме нее, никого не было.

«Это я, Алиса», — снова прозвучал голос. На этот раз он был более отчетливым.

— Алиса? — прошептала Елена. — Как?..

«Хозяин перед… перед тем, как отключиться, отдал последний приказ. Перенес часть моих управляющих протоколов на тебя. На случай, если с ним что-то случится».

Елена нащупала в кармане свой коммуникатор, который ей вернул один из гвардейцев.

— Что с ним будет, Алиса? — спросила Елена уже вслух, и ее голос дрогнул. — Скажи мне правду.

В воздухе перед ней на мгновение замерцало и соткалось из света полупрозрачное изображение девушки-кошки. Алиса выглядела подавленной, ее ушки были поникшими, а хвост безвольно лежал на полу.

— Все очень плохо, — тихо ответила девушка. — Ранения… они несовместимы с жизнью. Даже для него. Энергетический удар повредил не только ткани, но и саму структуру нанитов в его теле. Консоль пытается самовосстановиться, но для этого она вытягивает из него последние остатки его собственного каркаса. Если в ближайшие сутки мы не запустим процесс принудительной регенерации с использованием внешней Пыли высочайшего класса, он…

Алиса не договорила.

— … умрет?' — закончила за нее Елена.

— Хуже, — покачала головой Алиса. — Консоль, чтобы сохранить себя, снова кристаллизуется. Превратится в тот самый куб, который он когда-то нашел. Поэтому все так тяжко, Консоль тянет одеяло на себя. Очень может быть, что будет поврежден мозг, и Кирилл просто станет овощем, протянув после потери Консоли еще несколько лет. При это испытывая адские боли…

Слезы, которые Елена так долго сдерживала, хлынули из ее глаз. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Все было кончено.

Именно в этот момент двери медицинского отсека бесшумно разъехались в стороны.

Елена, услышав шум, подняла заплаканные глаза. И замерла. На пороге стояли Император Российской Империи и Цесаревич.

Николай Александрович, в простом походном кителе, без всякой свиты, и Алексей, с рукой на перевязи, смотрели на нее с молчаливым сочувствием.

— Ваше… Ваше Императорское Величество… — неуверенно пролепетала Елена, пытаясь встать и сделать реверанс.

— Сидите, баронесса, — мягко сказал Император, делая шаг вперед.

Алексей ободряюще улыбнулся ей. А за их спинами в помещение начали входить люди. Целая делегация. Военные врачи в мундирах, профессора из Императорской Медицинской Академии. И среди них — невысокий, седовласый старик, на чьем кителе красовался знак Альфа-Кинетика, специализация — медицина. Это был Ратманов, личный врач императорской семьи, легенда русской медицины.

Ратманов, не обращая внимания на присутствие монарха, тут же подскочил к стазис-капсуле.

— Потрясающе! — воскликнул он, разглядывая показания приборов. — Какая компактная и эффективная система! Наша стационарная капсула в госпитале занимает целую комнату и потребляет энергии, как небольшой завод! А эта… эта же просто чудо инженерной мысли!

— Кирилл создал десяток таких для своих гвардейцев, — с горькой усмешкой ответила Елена. — На случай тяжелых ранений в полевых условиях. Ирония судьбы, что он стал первым пациентом своего же детища.

— Простите меня, милочка, я не хотел… — стушевался старый врач.

— Я вас прекрасно понимаю, — слабо улыбнулась Елена. — Здесь, на этой верфи, мы все до сих пор каждый день удивляемся чему-то новому.

Император молча подошел к капсуле. Он долго смотрел на бледное, неподвижное лицо Кирилла. На этого простого мальчишку, не имевшего ни капли голубой крови, который за какой-то год перевернул весь уклад Империи, спас его сына и, возможно, его трон.

К нему подошел майор Волков и что-то тихо сказал ему на ухо, протянув свой коммуникатор. Император взял аппарат, посмотрел на экран, и его лицо стало жестким. Он отошел в сторону и набрал номер.

— Здравствуй, Петя, — нарочито негромко, почти ласково, произнес Николай Александрович в трубку. — Это я…

На том конце, очевидно, раздались испуганные приветствия.

— Да, да, и тебе не хворать, — продолжил Император. — Говорят, к тебе сегодня от имени Баронессы Строгановой обращались. С небольшой просьбой. А ты… как бы это помягче сказать… послал ее. Нехорошо как-то, Петя. Очень нехорошо.

На том конце, видимо, начали лепетать какие-то оправдания.

— Тридцать килограмм? — продолжал Император, делая вид, что удивлен. — Да ты что! И все за деньги, наверное? Даже не в долг? Нет? За очень большие деньги, я слышал? И ты после этого ломаешься, как институтка на первом балу?

Император сделал паузу, слушая ответ.

— Угрожала? — он с лукавой ухмылкой посмотрел на Елену, которая от этих слов густо покраснела и опустила глаза в пол. — Чем же? Говорит, что лично башку прострелит? Какая пылкая девушка!

Он снова замолчал, а затем его голос стал задумчивым и очень тихим.

— А ты знаешь что, Петя… Я вот тут подумал. За те деньги, что она тебе предложила… Если бы я был чуточку беднее, я бы, наверное, и сам тебя голыми руками удавил. Да, вот прямо так. За жадность и за глупость. И за такие деньги, да да…

На том конце провода, похоже, все поняли.

— Вот и хорошо, что ты все понял, — удовлетворенно кивнул Император. — Значит, так. Через час курьер от баронессы будет у тебя на складе. И если, не дай Бог, Пыль будет не того качества или не из одной партии… Петя, ты же знаешь, я человек не злой. Но нервный. Очень… Ну, бывай. Не кашляй. И жду тебя и всю вашу медицинскую мафию завтра у себя. В девять утра. Без опозданий. Будем долго и обстоятельно говорить на тему, что дети за отцов, конечно, не отвечают. Но вот отцы за свои грехи — очень даже.

Император закончил разговор и положил коммуникатор в карман. Затем подошел к Елене.

— Уверен, с вашим мужем все будет хорошо, баронесса, — сказал он, и его взгляд был на удивление теплым. — У него есть то, ради чего стоит жить.

Он окинул Елену долгим, оценивающим взглядом с ног до головы.

— И знаете… «Графиня» вам шло гораздо больше…

Елена подняла на него удивленные глаза.

— Так что давайте, — подмигнул ей Император. — Поднимайте своего супруга на ноги. Империи нужны живые герои!

Император развернулся и, кивнув на прощание врачам, направился к выходу, оставив за собой ошеломленную Елену и целый консилиум врачей, которые теперь смотрели на стазис-капсулу с совершенно другим выражением на лицах. Теперь это был не просто умирающий пациент. Это был приказ Императора.

* * *

Центральный воздухоплавательный порт Санкт-Петербурга, величественное здание из стекла и стали, напоминавшее гигантский кристалл, жило своей обычной, деловой жизнью. Под его огромным куполом, откуда открывался вид на швартовые мачты, к которым были причалены десятки дирижаблей всех размеров и мастей, сновали сотни людей. Богатые купцы, спешившие на деловые встречи в Москву или Нижний Новгород, аристократы с семьями, отправлявшиеся на курорты в Крым или на Лазурный берег, иностранные дипломаты, инженеры, коммивояжеры — вся эта пестрая, многоязычная толпа создавала непрерывный гул, который был привычной музыкой этого места.

Три девушки за стойкой регистрации первого класса, скучая, провожали взглядами очередную партию пассажиров, поднимавшихся по трапу на борт роскошного лайнера «Император Александр III», отправлявшегося в Париж.

— Смотри, Маш, опять эта княгиня Юсупова со своими собачками, — лениво проговорила одна из них, поправляя и без того идеальную прическу. — Десять чемоданов! И все для двух болонок. Ума не приложу, что можно в них напихать.

— Золотые ошейники и платиновые миски, — хмыкнула ее соседка, не отрываясь от журнала мод. — У аристократов свои причуды.

В этот момент к ним, цокая каблучками, подошла четвертая девушка, их сменщица, только что вернувшаяся из отпуска.

— Девоньки, привет! — с улыбкой прощебетала она, бросая на стойку свою сумочку. — Ну, рассказывайте, что я пропустила, пока нежилась на солнышке в Ялте? Цесаревич не женился? Война с Японией не началась?

— Танюха, с возвращением! — обрадовались девушки. — Да нет, все по-старому. Только…

Маша, та, что читала журнал, внезапно понизила голос и кивнула в сторону соседнего терминала, откуда как раз началась высадка пассажиров с прибывшего рейса.

— Ты только глянь туда.

Татьяна проследила за ее взглядом. К терминалу был пришвартован огромный корпус лайнера «Франц-Фердинанд», прибывшего из Берлина. По широкому трапу, спускавшемуся с его борта, плотным, непрерывным потоком шли люди.

Улыбка медленно сползла с лица Татьяны. Она работала здесь уже три года и привыкла к самым разным пассажирам. Но таких и в таком количестве она не видела никогда.

Все до единого были мужчинами. Крепкими, широкоплечими, коротко стриженными. Они были одеты в добротную, но неброскую гражданскую одежду, но их выправка, то, как они двигались — слаженно, не толкаясь, сохраняя дистанцию, — выдавало в них военных. Их лица были обветренными, загорелыми, многие — со шрамами. Но самым жутким были их глаза. Спокойные, холодные, внимательные. Глаза людей, которые видели смерть, и не один раз. Татьяна знала этот взгляд. Ее отец, отставной майор, прослуживший двадцать лет в Туркестане, смотрел на мир точно так же.

— И так уже пятый день, — шепотом продолжила Маша, пока поток хмурых мужчин проходил мимо стойки, даже не взглянув в их сторону. — Представляешь, Танюха, «Франц» ведь по расписанию летает раз в неделю. А теперь — каждый день. Как какой-то грузовик, честное слово. И с каждым рейсом привозит вот таких вот «туристов».

— И не только он, — добавила третья девушка, Оля. — Из Лондона «Королева Виктория», из Рима «Юлий Второй», из Мадрида «Изабелла Кастильская» — все крупнейшие европейские лайнеры вдруг изменили свои расписания. И все летят сюда, в Петербург. И все битком набиты вот такими персонажами. Кто-то, видать, отвалил просто сумасшедшие деньги за эти чартеры.

Татьяна молча смотрела на этот бесконечный поток суровых лиц. Немцы, англичане, итальянцы, испанцы — она различала их по едва заметным деталям в одежде и чертам лица. Целая армия наемников со всей Европы стекалась в столицу Российской Империи. Но зачем?

И тут в этом плотном мужском потоке, как три ярких цветка среди серых камней, показались женские фигуры. Три девушки, которые шли вместе, окруженные несколькими особенно крупными и мрачными мужчинами, игравшими роль телохранителей. Они были одеты по-европейски, стильно и дорого, но держались с той же военной выправкой, что и их спутники.

Одна, высокая блондинка с холодными голубыми глазами и резкими чертами лица. Вторая, жгучая брюнетка с карими глазами и хищной улыбкой. И третья, рыжеволосая, с зелеными глазами и россыпью веснушек на носу, выглядевшая самой молодой и задорной из них.

Татьяну, которая прекрасно говорила по-немецки (ее мать была из поволжских немок), разобрало бешеное любопытство. Аккуратно, стараясь не привлекать внимания, она выскользнула из-за стойки и, поравнявшись с тремя иностранками, с самой милой своей улыбкой обратилась к ним на чистом немецком:

— Прошу прощения, фрау. Добро пожаловать в Санкт-Петербург. Если не секрет, что привело столь прекрасных дам в нашу северную столицу в такое нетуристическое время года?

Высокая блондинка на мгновение остановилась и смерила Татьяну холодным, оценивающим взглядом. Затем на ее губах появилась странная, нехорошая улыбка.

— На похороны, — ответила она на таком же идеальном немецком, но с легким австрийским акцентом.

Татьяна растерянно моргнула.

— На похороны? Простите, я, наверное, не расслышала…

— Вы все правильно расслышали, — усмехнулась блондинка. — Мы все, — она широким жестом обвела нескончаемый поток мрачных мужчин, который все так же лился из чрева дирижабля, — прилетели на похороны.

— На чьи, фрау? — пролепетала Татьяна.

— Мы пока еще не знаем…