Рукопожатие было крепким, почти судорожным. Старый князь Ростов вцепился в мою руку своей костлявой, но на удивление сильной дланью, словно боясь, что я сейчас растворюсь в воздухе вместе с его надеждами на баснословные барыши. Воронцов, мой тесть, держался более сдержанно, но и в его пожатии чувствовалось напряжение, как в натянутом канате. Альянс был заключен. Не на крови, не на клятвах, а на чем-то гораздо более прочном в этом мире, на общей, головокружительной жадности и предвкушении безграничной власти.

— Невероятно! Просто невероятно! — первым нарушил тишину Ростов, отпуская, наконец, мою руку. Он плюхнулся обратно в кресло, но сидеть спокойно не мог. Вскочил и заходил по кабинету, размахивая руками, как дирижер перед оркестром. Трость, верная спутница, была забыта в углу. Сейчас она ему была не нужна, его несли на крыльях эйфории.

Старый князь был в экстазе. Его обычная аристократическая сдержанность слетела, как позолота с дешевой безделушки, обнажив нутро хищника, дорвавшегося до самой большой добычи в своей жизни.

— Мы перекроим весь рынок! — продолжал вещать он, обращаясь то к Воронцову, то ко мне. — С такими деньгами можно будет без особых проблем влиять на решения в Военном министерстве! Это… это новая тороговая империя, Кирилл! Твоя и наша!

Воронцов тоже постепенно отходил от шока. Генерал был более сдержан, но в его глазах я видел тот же огонь. Только у него был другой оттенок. Если Ростов видел в этом в первую очередь деньги и политическую власть, то генерал мыслил категориями военного.

— Одна дивизия, оснащенная по твоим стандартам, Кирилл, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес Александр Сергеевич. — Одна такая дивизия сможет остановить целый корпус японцев. Это ключ к победе. Не просто в отдельном сражении, а во всей войне.

Он посмотрел на меня с каким-то новым, незнакомым мне выражением. Не как на зятя или делового партнера. А как на абсолютное оружие, которое по счастливой случайности оказалось в его руках. И это мне не слишком понравилось.

— Вот именно! — подхватил Ростов. — Мы дадим армии оружие победы, а себе обеспечим контракты на следующие пятьдесят лет! Гениально! Кирилл, зятек, ты мой золотой!

Я слушал их восторженные речи и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Они видели лишь верхушку айсберга, сияющую и манящую. Но не представляли, какая темная и холодная масса скрывается под водой.

— Господа, я рад, что вы оценили потенциал, — решил немного остудить пыл. — Но давайте вернемся с небес на землю. Презентация, это хорошо. Но теперь начинается самое сложное, реализация процесса.

— Ерунда! — отмахнулся Ростов. — С моими и Сашиными связями мы проломим любую стену в министерствах! Этот контракт будет наш, даже если мне придется лично придушить министра финансов его же подтяжками!

И вот тут прозвенел первый тревожный звоночек. Тот самый, который я ожидал, но не думал, что он прозвучит так скоро.

— Боюсь, с министром финансов как раз и возникнут самые большие проблемы, — тихо, но отчетливо произнес Воронцов. Эйфория на его лице медленно угасала, уступая место привычной озабоченности государственного мужа. Ростов удивленно уставился на него.

— В каком смысле?

— В прямом, Игорь, — вздохнул генерал. — Все это прекрасно. Новые винтовки, бронежилеты, миллионные тиражи. Но казна Империи, увы, не резиновая. Даже при такой, прямо скажем, низкой себестоимости, полное перевооружение всей армии по стандартам нашего Кирилла… — он сделал паузу, — обойдется в сумму, при виде которой у князя Коковцова случится удар. И его можно будет понять! У нас дефицит бюджета, внешний долг, неспокойная обстановка в стране. Нам просто не дадут таких денег.

— Но позвольте, Александр Сергеевич, — я подался вперед. — Не совсем понимаю, в чем проблема. Мои расчеты…

— Твои расчеты безупречны, Кирилл, — прервал меня Воронцов. — Я в этом не сомневаюсь. Проблема не в твоих расчетах. Проблема в реальности. В той, в которой мы все живем.

— Но отпускная цена за полный комплект на одного бойца не превышает ста пятидесяти рублей, — я все еще пытался достучаться до его логики, показывая данные с планшета. — Это почти втрое дешевле, чем нынешние, абсолютно неэффективные закупки! Это же экономия для казны! Огромная экономия!

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Генерал Воронцов, посмотрев на мое искренне недоумевающее лицо, вдруг замолчал. Он смотрел на меня долго, несколько секунд, и я видел, как в его глазах гаснет последняя искра делового азарта. На смену ей приходило удивление, смешанное с… жалостью? Нет, не жалостью. Это было выражение, с которым смотрят на гениального, но абсолютно оторванного от жизни ученого. На инопланетянина, который спустился с небес и пытается объяснить дикарям принципы работы синхрофазотрона.

— Боже мой… — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — Ты… ты же и вправду не понимаешь… Ну, конечно! Тебя сразу отправили в Корпус, да еще в офицерском звании…

Граф перевел взгляд на Ростова, который тоже смотрел на Воронцова с каким-то новым, странным выражением.

— О чем ты, Саша? — не понял Ростов.

— Он не понимает, Игорь, — Воронцов медленно покачал головой. — Он всерьез думает, что проблема в деньгах. Что если предложить дешевле, то все тут же согласятся. Он мыслит категориями эффективности, экономии и здравого смысла. А нашего мира он не видел совсем…

Генерал снова посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел бездну непонимания между нашими мирами. Он, человек, всю жизнь проживший в этой системе интриг, откатов, подковерной борьбы. И мой мир, где дважды два всегда четыре, а самый короткий путь между двумя точками — прямая.

Я вдруг почувствовал себя голым. Вся моя уверенность и логика, все мои расчеты рассыпались в прах перед этой простой, но убийственной истиной, которую я не знал.

— Знаешь что, Кирилл… — голос Воронцова вывел меня из оцепенения. Его лицо было серьезным и уставшим. — Словами это не объяснить. Это нужно увидеть. Один раз, своими глазами.

Он подошел ко мне и положил свою тяжелую руку мне на плечо.

— Я организую тебе небольшую экскурсию, прямо завтра. В самую обычную, строевую пехотную часть на окраине столицы. Без предупреждения, без показухи и парадных мундиров. Ты просто посмотришь, как живет и чем воюет настоящий, рядовой солдат Империи. А потом мы вернемся к этому разговору на тему, как продать тысячи новой винтовок.

Он говорил это тихо, почти по-отечески. Но я чувствовал, что эта «экскурсия» будет для меня страшнее любого боя.

— Хорошо, — кивнул в ответ, чувствуя, как во рту пересохло. — Я готов в любое время.

На следующий день, ровно в десять утра, к воротам моей верфи подкатил неприметный темно-серый «Руссо-Балт» без каких-либо опознавательных знаков. Не бронированный монстр из моего кортежа, и не роскошный лимузин, на которых передвигались патриархи, а обычный, серийный автомобиль, какие сотнями сновали по улицам Петербурга. За рулем сидел человек в штатском, с незапоминающимся лицом и пустыми глазами отставного сотрудника охранки. На заднем сиденье, в таком же неброском пальто, сидел генерал Воронцов.

Я вышел из проходной, одетый в простой, но добротный гражданский костюм. Никакой формы, никаких знаков различия. Сегодня я просто любопытствующим гражданским, которого влиятельный родственник решил сводить на «экскурсию».

— Садитесь, Кирилл Андреевич, — кивнул мне Воронцов, когда я открыл дверь.

Я сел рядом. В салоне пахло старой кожей и табаком. Никаких встроенных баров или мультимедийных систем. Просто функциональный, утилитарный автомобиль. Транспорт, чтобы добраться из точки А в точку Б, не привлекая лишнего внимания.

Машина плавно тронулась и влилась в утренний поток. Мы ехали молча. Воронцов смотрел в окно на проплывающие мимо дома, и его лицо было непроницаемым. Он не пытался начать разговор, не пытался подготовить меня к тому, что я увижу. Он просто вез меня навстречу реальности, как везут приговоренного к месту казни.

Я тоже молчал, но внутри все гудело от напряжения. Вчерашняя уверенность, подкрепленная коньяком и успешными переговорами, испарилась без следа. Я чувствовал себя курсантом перед первым боевым выходом. Неизвестность пугала. Что я там увижу? Что такого страшного может быть в обычной пехотной части, что заставило вчера так помрачнеть боевого генерала?

Я пытался анализировать, строить предположения. Ну, да, скорее всего, у них не самое новое оружие. Возможно, проблемы с питанием или обмундированием. Я был готов к этому. В моем прошлом мире армия тоже не всегда блистала идеальным снабжением. Но то, с каким выражением лица Воронцов говорил об этом, наводило на мысль, что я даже близко не представляю масштабов катастрофы.

Алиса, почувствовав мое состояние, попыталась было вмешаться.

— Кирилл, уровень кортизола повышен. Может, просканировать пункт назначения? Собрать предварительную информацию?

— Отставить, — мысленно оборвал хвостатую. — Никакой предварительной информации. Хочу увидеть все так, как есть. Чистый эксперимент.

— Как скажешь, хозяин. Но рекомендую приготовить пару ампул успокоительного. Интуиция подсказывает, они тебе понадобятся.

Машина, миновав шумные центральные проспекты, свернула на окраину. Пышные фасады доходных домов сменились серыми, унылыми коробками рабочих казарм. Воздух стал гуще, в нем появился запах угольного дыма, которым топились бесчисленные фабрики и заводы. Мы ехали по разбитой, вымощенной грубым булыжником дороге. Машину трясло, и эта тряска лишь усиливала внутренний дискомфорт.

Наконец, мы подъехали к длинному серому забору с колючей проволокой поверху. За ним виднелись такие же серые, облупленные трехэтажные здания казарм. КПП представлял собой ветхую деревянную будку, из которой на шум машины высунулся заспанный усатый вахтер в форме, которая, казалось, была старше его самого.

Он было открыл рот, чтобы что-то грозно крикнуть, но наш водитель, не говоря ни слова, просто молча показал ему какой-то жетон. Вахтер мгновенно сдулся, вытянулся по струнке и, козырнув, бросился открывать скрипучие ворота. Мы въехали на территорию полка. И я сразу понял, что попал в другой мир. И хуже того, в другую эпоху.

Плац, огромный и немощеный, после вчерашнего дождя превратился в грязное месиво. По нему, с трудом переставляя ноги в раскисших сапогах, маршировала рота солдат. Их было человек сто, и они представляли собой удручающее зрелище. Серые, застиранные до блеклости гимнастерки, мешковатые штаны, заправленные в стоптанные сапоги. На плечах они несли винтовки, и даже с расстояния я узнал их, легендарные трехлинейки. Сейчас, в мире дирижаблей и Кинетиков, это выглядело дико. И тут до меня дошло, что я ведь ни разу не поинтересовался соотношением тех или иных образцов оружия в армии. Трехлинейками в ведомостях, которые я изучал назывались полуавтоматические карабины. Но я никак не ожидал увидеть мосинку, как основной рабочий инструмент!

Машина остановилась у штабного здания, такого же серого и унылого, как и все вокруг. Мы вышли из машины, к нам уже спешил невысокий, суетливый капитан, видимо, дежурный по части. Увидев Воронцова, он на секунду замер, потом его глаза округлились, и капитан бросился к нам, пытаясь на ходу застегнуть все пуговицы на кителе.

— Ваше сиятельство! Генерал Воронцов! Какая честь! — затараторил он, козыряя и пытаясь угадать цель нашего визита. — Мы не ждали… Проверка?

— Успокойтесь, капитан, — устало махнул рукой Воронцов. — Не проверка. Так, частный визит. Хотим посмотреть, как служба идет. Проведите нас куда-нибудь. В казармы, например.

— В казармы? — капитан растерялся еще больше. — Но… ваше сиятельство, у нас там… не прибрано…

— Тем лучше, — отрезал Воронцов. — Ведите, капитан. И без лишней суеты.

Мы вошли в ближайшую казарму. И я понял, что имел в виду капитан, говоря «не прибрано». Помещение было огромным и мрачным. Двухъярусные железные кровати, грубо сколоченные тумбочки, тусклые лампочки под потолком. На кроватях сидели и лежали солдаты, свободные от занятий. Они смотрели на нас с тупым, безразличным любопытством, как смотрят на зашедших в коровник чужаков. Молодые парни, лет по восемнадцать-двадцать, но в их глазах не было ни молодости, ни задора. Только усталость и апатия.

— Ваше сиятельство, может, лучше в офицерское собрание? — не сдавался капитан, пытаясь увести нас из этого убожества. — Я прикажу самовар поставить, пироги…

— Молчать, капитан, — оборвал его Воронцов. Он медленно шел вдоль строя кроватей, и я видел, как на его лице застывает печальная маска. Старый генерал видел все это не раз, и зрелище все равно било по нервам.

Я же смотрел на детали. На рваные одеяла. На белье неопределенного серого цвета. На портянки, развешанные для просушки на спинках кроватей. Это была не армия, скорее какая-то смесь тюрьмы и работного дома. Место, куда сгоняли бесправных мужиков, чтобы на несколько лет вырвать их из привычной жизни, сломать, обезличить и выплюнуть обратно.

— Ведите в оружейную, — сказал Воронцов, не в силах больше выносить этот запах и вид.

Экскурсия в реальность только начиналась. И я чувствовал, что самое страшное еще впереди.

Капитан, по-прежнему бледный и вспотевший, повел нас по гулким, обшарпанным коридорам казармы. На стенах висели потемневшие от времени плакаты с изображением каких-то усатых генералов прошлого века и лозунгами вроде «Тяжело в учении — легко в бою!». Глядя на апатичные лица солдат, которых мы только что видели, этот лозунг звучал как злая насмешка.

Оружейная комната располагалась в подвале. Массивная железная дверь с амбарным замком и сургучной печатью, все как положено по уставу. Дежурный дневальный, испуганный паренек с глазами затравленного кролика, при виде начальства заметался, уронил ключи, потом долго не мог попасть в замочную скважину. Воронцов молча наблюдал за этой сценой, и я видел, как на его скулах играют желваки.

Наконец, дверь со скрежетом отворилась. Мы вошли внутрь, помещение было небольшим, с низким сводчатым потолком и единственной тусклой лампочкой. В нос ударил густой, въедливый запах ружейной смазки и застарелого металла.

Вдоль стен стояли пирамиды. И в них, как сельди в бочке, теснились сотни винтовок. И все, как я начал подозревать, были мосинки. Я подошел к одной из пирамид и взял в руки ближайший ствол. Винтовка была тяжелой и неуклюжей. Деревянное ложе истерто до блеска, местами виднелись глубокие царапины и вмятины. На ствольной коробке я разглядел клеймо: «Императорский Тульский оружейный заводъ, 1879 годъ». Этот вентарь был старше меня любимого

Я машинально передернул затвор, он шел туго, со скрежетом. Я заглянул в ствол, нарезы были сбиты, местами виднелись раковины от ржавчины. Из такой винтовки попасть во что-то дальше метров семидесяти было бы большой удачей.

— Какого года выпуска оружие, капитан? — мой голос прозвучал глухо в тесной комнатке.

— Так… разное, ваше благородие, — замялся капитан. — Есть и новые, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. А есть и постарше. Но все в рабочем состоянии! Регулярно чистим, смазываем…

Я молча поставил винтовку на место. «Новые», ага, как же. Это был даже не смешно.

Помимо винтовок, в углу стояло несколько станковых пулеметов на громоздких колесных лафетах. Оружие, безусловно, надежное и грозное для своего времени. Но сейчас, в начале эпохи маневренной войны, эти тяжелые, неповоротливые монстры были анахронизмом.

— Ручные пулеметы есть? — спросил я, уже зная ответ.

— Никак нет, ваше благородие, — отрапортовал капитан. — Не положено по штату.

— Полуавтоматические карабины, автоматы? — продолжил допытываться.

— Помилуйте, ваше благородие! — глаза капитана округлились — у нас и стрелять из них никто не умеет, даже среди офицеров. Такое оружие разве что в частях постоянной готовности имеется!

Ясно. То есть, огневая мощь пехотного отделения ограничивалась винтовками и штыком. Никаких автоматических средств подавления на уровне взвода. В случае реального боя с противником, вооруженным хотя бы примитивными автоматами, этих ребят просто сметут, они даже головы не успеют поднять.

Я прошел дальше. На полках лежали ящики с патронами. Я открыл один, патроны были тусклыми, местами покрытыми зеленоватым налетом окиси.

— Гранаты?

— Есть, ваше сиятельство! — оживился капитан, видимо, решив, что хоть здесь ему есть чем похвастаться. Он подвел нас к железному шкафу в углу. — Ручные гранаты системы Рдултовского, образца тысяча девятьсот четвертого года. Последнее слово техники!

Он с гордостью открыл шкаф. На полках лежали странные, похожие на консервные банки, предметы с длинными деревянными ручками. Я знал эту конструкцию, примитивный запал, огромный разлет осколков, низкая надежность. В моем мире от таких отказались еще до Первой мировой.

Я молча закрыл шкаф. Картина была ясна, арсенал этого полка, одной из строевых частей столичного округа, застыл где-то на уровне середины прошлого века. И это в мире, где элитные части уже вовсю использовали пылевое оружие, бронежилеты и системы связи. Пропасть была просто чудовищной.

— А теперь на склад, капитан, — голос Воронцова был похож на скрип льда.

Склад вещевого довольствия располагался в соседнем здании, таком же ветхом и унылом. Здесь пахло нафталином и слежавшейся, прелой тканью. В огромном, плохо освещенном помещении громоздились до потолка штабеля тюков и ящиков.

Воронцов, не говоря ни слова, подошел к ближайшему штабелю с формой и резким движением вспорол обшивку одного из тюков своим ножом. Из разреза вывалились гимнастерки. Все того же мышино-серого цвета, из грубого, колючего сукна.

— Открой ящик с сапогами, — приказал генерал дневальному.

Солдат с трудом поддел ломиком крышку. Внутри, ровными рядами, лежали сапоги, черные, из грубой юфти, с деревянными гвоздями в подошвах. Я взял один, он был тяжелым, как гиря. Я представил, каково это, пройти в таких колодках двадцать километров по раскисшей дороге.

— Бронежилеты? — мой вопрос прозвучал как издевательство.

Капитан посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Какие бронежилеты, ваше благородие? Солдату броня не положена. Солдату положена смелость и штык-молодец!

Я вздрогнул, вспомнив мудака Орлова, и посмотрел на Воронцова. Он стоял, скрестив руки на груди, выжидающе смотря на меня в ответ. Генерал ждал моей реакции. А я… я не знал, что чувствовать. Я вдруг понял, что все мои расчеты, вся моя экономика и гениальные планы были построены на песке. Я собирался вооружать армию будущего, а передо мной была армия прошлого, застрявшая в другом столетии, которой не нужно ничего, кроме штыка и храбрости!

— Медпункт, — только и смог выдавить из себя.

Медпункт, или, как его здесь называли, лазарет, занимал две комнаты на первом этаже штабного здания. Здесь пахло карболкой и безнадежностью. Несколько коек, на которых лежали больные. В основном с простудой и расстройством желудка. За столом сидел пожилой, усатый фельдшер с усталым лицом.

— Что у вас из медикаментов? — спросил у него.

Фельдшер, вытянувшись при виде генерала, открыл шкафчик. На полках стояли склянки с йодом, касторкой, аспирином и марганцовкой. Рядом лежали рулоны бинтов и ваты.

— Индивидуальные перевязочные пакеты есть?

— Никак нет, — развел руками фельдшер. — В случае чего, так перевязываем, — он кивнул на рулоны бинтов.

— А если ранение серьезное? В живот? В грудь? Жгуты, кровеостанавливающие препараты?

Фельдшер посмотрел на меня с недоумением.

— Если ранение серьезное, ваше благородие, то мы отправляем в госпиталь. Если доедет. А так… на все воля Божья.

Я вышел из лазарета, шатаясь. Воздух на улице показался мне сладким и свежим после спертой атмосферы казарм и лазарета. Я стоял посреди этого грязного плаца, смотрел на серые стены, на солдат в их убогой форме, и меня накрыло.

Я понял, почему Воронцов в итоге так отреагировал на мои расчеты. Он знал, что даже мои, удешевленные втрое, комплекты будут для этой армии непозволительной роскошью. Не потому, что на них не было денег в казне. А потому, что система не была готова их принять. Система, где солдат был не ценной боевой единицей, а бесправным расходным материалом, которому не положено ни брони, ни нормальной аптечки. Где воровство интендантов и наплевательство командиров были нормой.

В этой системе мои технологии были не нужны. Они были опасны, ведь ломали привычный уклад. Требовали другого подхода, другого отношения к солдату. И самое главное, особенно страшное, требовали ответственности…

— Пойдем, — тихо сказал Воронцов, тронув меня за плечо. — Тебе нужно увидеть последнее.

Он повел меня на учебный полигон, который располагался за казармами. То, что я увидел, стало последним гвоздем в крышку гроба моих иллюзий.

Полигон представлял собой унылое, раскисшее поле, усеянное воронками от редких учебных гранат. В дальнем конце виднелась гряда мишеней, грубо сколоченные из досок ростовые силуэты, выкрашенные в черный цвет. Сейчас там как раз проходили учебные стрельбы.

Рота, которую мы видели на плацу, теперь лежала в грязной земле. По команде офицера, раздававшейся из рупора, они давали залп, потом долго и мучительно перезаряжали свои трехлинейки, потом снова давали залп. Никакого движения, никакой тактики. Просто механическое, тупое повторение одного и того же действия.

Я стоял на небольшом возвышении рядом с Воронцовым и наблюдал за этим удручающим зрелищем. У меня был с собой полевой бинокль, который я захватил с собой. Я навел его на мишени. После трех залпов всей роты, а это почти триста выстрелов, я насчитал на силуэтах от силы два десятка попаданий. Большинство пуль ушло «в молоко».

Это была не стрельба, а ритуальная трата патронов. Я опустил бинокль и посмотрел на самих солдат. На лицах не было сосредоточенности. Лишь все та же глухая, всепоглощающая апатия. Каждый просто отбывал повинность. Им было абсолютно все равно, попадут они или нет. Скорее бы все это закончилось, и можно было пойти на обед, где дадут очередную порцию серой каши.

— КПД три процента, — пробормотал я, обращаясь скорее к себе.

— Что? — не расслышал Воронцов.

— Коэффициент полезного действия, — пояснил ему. — Из ста процентов усилий, боеприпасов и времени в цель попадает только три. Остальные девяносто семь уходят в никуда.

Я снова посмотрел на солдат. И увидел не просто плохую выучку. Это была системная проблема. Этих парней никто не учил воевать. Их учили маршировать, чистить оружие и беспрекословно подчиняться приказам, о есть к прохождению проверок.

Я представил этих ребят в реальном бою. Против японцев, с их фанатичной преданностью императору и чутка более современным оружием. Против Кинетиков, способных в одиночку выкашивать целые отделения. И мне стало страшно. Не за себя, за них. Всех и каждого просто сметут и перемелют. Погибнут тысячами, десятками тысяч, удобряя своими телами поля Маньчжурии и окраины Владивостока. И никто даже не спросит, почему. Потому что система так устроена. Потому что солдат, это винтик, расходный материал.

Мы возвращались в город в том же гнетущем молчании. Я смотрел в окно, но не видел проплывающих мимо домов. Перед глазами стояли лица тех солдат. Пустые, безразличные глаза людей, у которых отняли будущее. Машина остановилась у ворот моей верфи. Прежде чем я вышел, Воронцов, наконец, нарушил молчание.

— Теперь ты понимаешь? — его голос был тихим и бесконечно усталым. — Понимаешь всю глубину этого бардака?

Я повернулся к нему. Он смотрел на меня с сочувствием, ожидая, что я раздавлен. Я молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. А потом ответил, спокойно и твердо, глядя ему прямо в глаза.

— Да, Александр Сергеевич, теперь понимаю.

Я вышел из машины и, не оборачиваясь, пошел к проходной. Воронцов еще несколько минут сидел в машине, глядя мне вслед.

А я не сдался. Я все понял, но понял совсем не так, как ожидал старый граф. Я увидел абсолютную, жизненную необходимость того, что я делаю. Проблема была не в деньгах. Проблема была в прогнившей и неэффективной системе, которая пожирала и людей, и ресурсы. Система, которая готовилась вести войну двадцатого века методами середины девятнадцатого. И эту систему нужно было ломать, жестко через колено и как можно быстрее.

И тут в моей голове все сложилось в единую картину. Эта убогая пехотная часть. И моя Академия, где я готовил офицеров нового типа. И настойчивость, с которой Цесаревич проталкивал мои реформы. Он знал! Наследник знал и понимал эту пропасть. Уже начал строить мост через нее с одного берега. А я должен был начать строить с другого.

Мой проект был не просто бизнесом. Это была диверсия, удар под дых всей старой военной машине. Дав этим парням новое, эффективное оружие, я не просто повышал их шансы на выживание, менял самосознание. Давал им понять, что их жизнь чего-то стоит. И это неизбежно привело бы к конфликту, столкновению новой армии со старой системой.

Я вошел в свой кабинет и рухнул в кресло. В голове гудело.

— Алиса, анализ завершен?

— Да, Кирилл , — голос хвостатой был на удивление серьезным. — Я проанализировала все, что мы сегодня видели. Уровень боеспособности линейных частей на тридцать семь процентов ниже расчетного минимума. В случае полномасштабного конфликта с противником, обладающим более современным вооружением, прогнозируемые потери в первые три месяца составят до шестидесяти процентов личного состава. Это не война, это будет бойня.

— Я знаю, — я потер виски. — И что ты предлагаешь?

— Предлагаю? — в ее голосе прозвучало удивление. — Я не предлагаю, я констатирую. Твой проект по перевооружению, это не коммерческое предприятие. Это единственный шанс этой страны выжить.

— Я знаю, — повторил в пустоту. — И теперь знаю, что делать.

Я вызвал Грушина.

— Семен, собирай всех начальников цехов и конструкторов. Через час общее совещание.

— Что-то срочное, шеф? — удивился он.

— Очень, — я посмотрел в окно, на свою гудящую, кипящую жизнью верфь. — Мы меняем производственный план. Удваиваем темпы. Все, что мы планировали сделать за год, мы должны сделать за шесть месяцев. Ввод в эксплуатацию новых цехов ускорить насколько это возможно. Найми столько людей сколько потребуется, работа в три смены без остановок. Свяжись с моим отцом, закажи поставки на год вперед. Перебивай цены, плевать на картели, пусть утрутся!

— Это пустит тебя по миру, Кирилл! — встревоженно ответил Грушин. — даже с твоими доходами от Корпуса…

— Знаю, исполняй. — устало, ответил ему, разворачивая перед собой каскад экранов для новых расчетов.