Слова, произнесенные спокойным, чуть насмешливым голосом князя Барятинского, упали в наступившую тишину, как капля яда в бокал с вином, мгновенно отравляя атмосферу фальшивого торжества. Ветер, до этого лениво трепавший имперские штандарты на трибуне, казалось, тоже замер, боясь нарушить это звенящее, наэлектризованное молчание.

Генерал Скобелев, ректор Академии, застыл с полуоткрытым ртом, его лицо, и без того бледное, приобрело нездоровый, сероватый оттенок. Полковник Вяземский, еще минуту назад сиявший, теперь напоминал проколотый воздушный шар, из которого стремительно выходил весь его напыщенный гонор. Он смотрел на князя, потом на двух неприметных господ в штатском, стоявших за его спиной, и в его глазах медленно формировалось понимание, что сдохнуть на дуэли от руки кого-то из Воронцовых не такая уж и плохая идея. Он, как никто другой, понимал, что означает появление этих тихих незаметных людей.

Князь Барятинский, не обращая больше ни малейшего внимания на окаменевшее руководство Академии, медленно, с откровенной вальяжностью и уверенного в своей силе, двинулся вдоль строя. Но не к батальону Строганова и не к рядам гробов, которые молчаливым, страшным укором чернели на плацу.

Он подошел к сводному батальону аристократов. К этим холеным и чистеньким «победителям» в их сверкающих парадных мундирах. Князь остановился перед первым же курсантом, высоким блондином с надменным выражением на красивом лице.

— Фамилия, звание, специализация, — голос Барятинского был тихим, почти ленивым, но в нем звучала такая мощь, что курсант невольно вздрогнул.

— Княжич Мещерский, ваше сиятельство! Курсант третьего курса, стрелок-снайпер! — бодро рапортовал он, пытаясь сохранить самодовольную вальяжность.

— Снайпер, говоришь? — Барятинский чуть склонил голову, его глаза с насмешливым интересом разглядывали курсанта. — Прекрасно! И сколько же зарубок на прикладе твоей винтовки после этого боевого выхода, княжич? Сколько врагов Отечества ты отправил к праотцам?

Мещерский залился краской. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, но вместо ответа из его горла вырвалось лишь невнятное мычание.

— Я… мы… нам не довелось стрелять на поражение, ваше сиятельство…

— Не довелось? — Барятинский картинно удивился, но глаза его остались холодными. — Какая жалость, а я-то думал, вас посылали на войну, а не на пикник. Впрочем, — он окинул взглядом его безупречный китель, — судя по вашему виду, пикник удался на славу.

Князь двинулся дальше по строю, и этот его проход превратился в публичную порку, в медленную, унизительную экзекуцию. Он останавливался перед каждым вторым курсантом, и сцена повторялась с безжалостной точностью.

— Артиллерист? И сколько же вражеских орудий ты подавил в контр-батарейной стрельбе? Ноль? Занятно…

— Кинетик-штурмовик? Должно быть, стены вражеских бункеров дрожали от твоей мощи? Ах, вы занимались лишь медитацией для концентрации Пыли? Похвально, весьма похвально…

Каждый его вопрос был как удар хлыста. Каждое «ноль», «не пришлось», «не было приказа» срывало с этих «цветов нации» покровы родовой спеси, обнажая пустоту и никчемность. Аристократы, еще недавно смотревшие на всех свысока, теперь стояли, опустив головы, бледные и униженные, чувствуя на себе сотни презрительных взглядов своих товарищей-простолюдинов.

Один из них, отпрыск древнего и влиятельного рода, не выдержал.

— Ваше сиятельство, мы лишь выполняли приказ! — выкрикнул паренек, его голос дрожал от обиды.

Барятинский резко остановился и повернулся к нему.

— Приказ, говоришь? — он подошел вплотную. — А приказ умереть за Императора ты бы тоже с таким рвением выполнял? Или нашел бы тысячу причин, почему это «нецелесообразно»?

— Я…

— Упал, отжался, — нейтральным тоном приказал князь. — Тридцать раз. Живо!

Курсант, побагровев, на мгновение замер, не веря своим ушам. Но, встретившись с взглядом Барятинского, полным такого холодного бешенства, что у него подкосились ноги, рухнул на брусчатку и, пыхтя, как паровоз, начал отжиматься.

— Смотрите! — Барятинский обвел рукой строй пристыженных аристократов. — Вот он, цвет нации! Будущее нашей армии! Герои, не сделавшие ни одного выстрела! Победители, не видевшие врага! Их мундиры чисты, потому что они прятались за спинами вот этих парней! — он указал на батальон Строганова, а затем на ряды гробов. — Их руки не испачканы кровью, потому что эту кровь, свою и чужую, проливали за них другие!

Князь развернулся и медленно пошел к трибуне, где, как соляные столпы, застыли Скобелев и Вяземский. Подойдя к начальнику Академии, он остановился и тихо, но так, что его услышали все на трибуне, произнес:

— Знаете, генерал, я всегда считал, что армия, это институт, где из мальчишек делают мужчин. Но, глядя на это, — он кивнул в сторону аристократов, — я начинаю сомневаться. Ваша Академия, похоже, научилась делать обратное.

Скобелев молчал, лишь желваки ходили на его бледных щеках.

— Не волнуйтесь, мы это исправим, — пообещал Барятинский. Он повернулся к плацу и его голос, усиленный магией, прогремел над площадью. — Приказом министерства Обороны занятия в Императорской Военной Академии временно прекращаются! Всем курсантам — академический отпуск, явиться в расположение, как только будет приказ! Позже будет доведен новый распорядок и учебный план! Разойдись!

Плац, до этого замерший в напряжении, взорвался. Курсанты-простолюдины, не скрывая своего злорадства, с гиканьем и криками бросились к своим товарищам из батальона Строганова, обнимая их, хлопая по плечам. Аристократы же, наоборот, понуро, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, спешили покинуть плац, который только что стал местом их публичного унижения.

На трибуне тоже началось движение. Два неприметных человека в штатском подошли к полковнику Вяземскому.

— Господин полковник, — вежливо, но непреклонно произнес один из них. — Пройдемте с нами. Возникло несколько вопросов.

Вяземский посмотрел на них обезумевшими глазами, потом на Скобелева, ища защиты. Но генерал лишь отвернулся, все прекрасно понимали, ему конец. Вяземского с двух сторон взяли под руки и повели с трибуны. Такая же участь постигла еще нескольких офицеров из штаба учений.

Князь Барятинский, не обращая внимания на происходящее, подошел к Строганову, который все это время неподвижно стоял у края плаца, опираясь на свою трость.

— Ты как, капитан?

— Жить буду, ваше сиятельство, — хрипло ответил Кирилл.

— Это хорошо, — кивнул князь. — Потому что у Империи на тебя большие планы. Очень большие…

Он снова хлопнул Кирилла по плечу и, не говоря больше ни слова, направился к своей «Валькирии», оставив за собой гудящий, как растревоженный улей, плац и полностью изменившуюся реальность Императорской Военной Академии.

— Лишь бы не надорваться от начальственной любви — проворчала сидящая на плече Алиса.

* * *

Новость о событиях в Академии разлетелась по столице со скоростью степного пожара. Но она стала лишь одной из искр в том грандиозном фейерверке, который устроил князь Барятинский при негласной поддержке своего августейшего покровителя. Политическое болото Санкт-Петербурга, до этого дремавшее в тине интриг и подковерной борьбы, взорвалось.

Первым и самым громким аккордом в этой симфонии перемен стала развязка дипломатического скандала с Японией. Аристократические салоны и закрытые клубы, еще вчера предвкушавшие отставку и опалу Барятинского, замерли в изумлении. Вместо того чтобы извиняться и платить контрибуции, Российская Империя нанесла ответный удар, убийственный в своей наглости и эффективности.

В Зимний дворец, на экстренную аудиенцию к министру иностранных дел графу Ламздорфу, был вызван японский посол, что уже было тревожным звоночком для японцев, раз Император решил, что это дело не его уровня. Посол шел по гулким коридорам, размышляя о резком повороте в этом деле.

В одном из залов его «случайно» встретил сам Цесаревич Алексей Николаевич. Наследник, которого многие до сих пор считали неопытным юнцом, был холоден и официален. Он молча указал послу на большие панорамные окна, выходившие на Дворцовую площадь.

А там, на брусчатке, под конвоем гвардейцев Преображенского полка, стояли двести пленных японских солдат и офицеров, захваченных на острове Удачи. Грязные, оборванные, с потухшими взглядами. Живое и неопровержимое доказательство вероломного нападения.

Лицо японского посла за несколько секунд сменило несколько оттенков, но японец все же пытался держать самурайскую выдержку.

— Как видите, господин посол, — безразличным тоном произнес Цесаревич, — мы весьма обеспокоены судьбой ваших заблудившихся «рыбаков». Поэтому мы решили вернуть их вам. Но, — он сделал паузу, и в его голосе прорезалась сталь, — это в последний раз.

В этот момент в зал вошел граф Ламздорф и протянул послу официальную ноту.

— Его Императорское Величество, — сухо произнес министр, — выражает крайнюю обеспокоенность агрессивными и ничем не спровоцированными действиями ваших вооруженных сил. В следующий раз, господин посол, никаких пленных не будет. Будут только гробы. И счет пойдет на тысячи. Надеюсь, я ясно выразился?

Это был дипломатический нокаут. Япония, пойманная с поличным, была вынуждена замолчать и утереться.

А на следующий день грянул второй гром. Императорский указ, зачитанный во всех подразделениях армии и флота, а также опубликованный на первых полосах всех газет. «За исключительную доблесть, решительность и верность долгу при защите интересов Отечества на Дальнем Востоке…» — князь Константин Павлович Барятинский не только не был отстранен, но и награждался орденом Святого Георгия второй степени и получал личную благодарность от Государя. Род Барятинских получал новые земельные наделы и торговые привилегии.

Это был четкий и недвусмысленный сигнал всей политической элите: правила игры изменились. Цесаревич, до этого державшийся в тени своего отца, открыто заявил о себе как о серьезной, безжалостной и крайне эффективной силе. Его враги и оппоненты, еще вчера праздновавшие победу, в панике бросились искать пути к отступлению, но было уже поздно, маховик был запущен.

Сразу после этого по всей Империи, от Варшавы до Владивостока, началась «Великая Ревизия». Специальные комиссии, сформированные из молодых, амбициозных офицеров Генштаба, верных лично Наследнику, и молчаливых, неприметных аналитиков из ИСБ, нагрянули во все крупные военные учебные заведения.

Они работали быстро и жестко. Никаких предупреждений и вежливых запросов. Ранним утром ворота училища или корпуса блокировались бойцами Особого Корпуса, а в кабинеты начальства и канцелярии входили люди в сером. Они изымали всю документацию: учебные планы, личные дела курсантов, финансовые отчеты, экзаменационные ведомости.

Начался тотальный аудит. Ревизоры, как опытные хирурги, вскрывали десятилетиями гнившие нарывы. Находиличь чудовищные факты, системная коррупция, когда за звания и оценки платили не знаниями, а деньгами и связями. Непотизм, когда бездарные отпрыски знатных фамилий занимали места талантливых простолюдинов. Устаревшие, не менявшиеся с прошлого века учебные программы, которые готовили не боевых офицеров, а паркетных шаркунов. Преподаватели, не нюхавшие пороха, но читавшие лекции о тактике. Разворованные интендантские склады. «Мертвые души» в списках курсантов, на которых списывались огромные средства.

Часть этой информации, тщательно отфильтрованная и дозированная, просачивалась в прессу. Газеты, до этого печатавшие лишь светскую хронику, теперь пестрели скандальными заголовками: «Генералы-капиталисты или как украсть на сапогах», «Гниль в мундирах: кто учит наших защитников?». Общественное мнение, подогретое этими публикациями, кипело от возмущения.

И полетели головы, первыми пали ректоры. Одного за другим вызывали в столицу, в мрачное здание на Литейном, и после короткого, но исчерпывающего разговора с людьми Цесаревича они либо писали прошение об отставке «по состоянию здоровья», либо отправлялись в долгое путешествие в Сибирь, меняя роскошный кабинет на скромную должность управляющего каким-нибудь казенным по производству рукомойников. Десятки профессоров и офицеров были арестованы, разжалованы, уволены со службы с «волчьим билетом».

Очередь генерала Скобелева, начальника Императорской Военной Академии, подошла через неделю. Он до последнего надеялся, что его минет чаша сия. Что былые заслуги и связи, его безупречная репутация станут для него щитом, но он ошибался. В новой реальности, которую строил Цесаревич, былые заслуги не имели значения. Имела значение лишь эффективность и преданность. А Скобелев не был ни тем, ни другим.

Вечером, в его кабинете, зазвонил правительственный коммуникатор. Звонил личный адъютант Наследника. Голос в трубке был безупречно вежлив.

— Добрый вечер, ваше превосходительство. Его Высочество Цесаревич интересуется вашим здоровьем. А также хотел бы уведомить вас, что завтра, в девять часов утра, в ваше расположение прибудет специальная комиссия Имперской Службы Безопасности для оказания помощи в систематизации архивов.

Скобелев молча положил трубку. Он все понял. «Помощь в систематизации архивов» на языке ИСБ означало только одно — тотальную проверку с последующим арестом. Бежать было некуда, как и жаловаться.

Генерал подошел к сейфу и достал оттуда тяжелый наградной револьвер и бутылку старого французского бренди, которую он хранил для особого случая. Этот случай настал. Он налил себе полный стакан, осушил его одним глотком, даже не поморщившись. Затем сел за свой массивный дубовый стол, на котором он подписывал приказы, решавшие судьбы тысяч молодых людей. Достал лист гербовой бумаги и каллиграфическим почерком, которому его учили в Пажеском корпусе, написал короткую записку: «Честь имею».

Он посмотрел на портрет Государя, висевший на стене. Затем на свой собственный парадный портрет, где он, молодой и полный надежд, стоял в мундире с первым георгиевским крестом. Генерал Скобелев поднес дуло револьвера к виску.

Громкий хлопок выстрела потонул в толстых стенах старинного здания.

Когда через пять минут в кабинет, не постучавшись, вошли два человека в штатском, они увидели лишь тело, лежащее на дорогих персидских коврах, и тонкую струйку дыма, вьющуюся из ствола револьвера. Смерть генерала Скобелева стало последним, трагическим аккордом в этой быстрой и безжалостной чистке. Эпоха старой сословной армии, жившей по понятиям девятнадцатого века, закончилась…

* * *

Академия, опустевшая и притихшая на целый месяц, снова наполнилась жизнью. Но это была уже другая жизнь. Курсанты, вернувшиеся из вынужденного отпуска, не узнавали свою альма-матер. Изменилось все: от цвета стен в коридорах (их перекрасили в строгий серый цвет) до выражений лиц уцелевшего преподавательского состава. Исчезла вальяжность, пропали снисходительные улыбки. Вместо них появились напряженность и деловитость.

В день возобновления занятий всех курсантов, и старых, и новый набор, снова построили на центральном плацу. Воздух был морозным и колким, изо рта шел пар. Курсанты ежились, переминались с ноги на ногу и возбужденно перешептывались, обсуждая грядущие перемены.

— Говорят, ректором назначили самого Алексеева, — шепнул своему соседу Грушин, который за время отпуска успел не только полностью восстановиться, но и, кажется, еще больше раздаться в плечах.

— «Мясника» Алексеева? — присвистнул тот. — Ну, теперь держись. Говорят, он на прошлой инспекции в Кадетском корпусе заставил ректора вместе с кадетами маршировать три часа по плацу за неправильно отданную команду.

Среди аристократов тоже царило уныние, смешанное с плохо скрываемым страхом. Многие из товарищей не вернулись в Академию, кто-то был отчислен, кого-то родители в панике перевели в гражданские вузы, подальше от гнева Цесаревича. Оставшиеся чувствовали себя неуютно, как рыбы, выброшенные на берег.

Один из них, молодой барон Савинов, известный своим заносчивым нравом, не выдержал.

— И долго мы будем тут мерзнуть? — громко, с вызывающей интонацией, произнес он. — Что за балаган? Могли бы и в актовом зале собрать.

Он не успел договорить. Рядом с ним, как из-под земли, возникла фигура в форме майора Особого Корпуса. Это был один из новых преподавателей, мужчина лет сорока, с жестким обветренным лицом и шрамом, пересекавшим бровь.

— Устали, господин курсант? — участливо, почти ласково, спросил он.

Савинов, не ожидавший такой реакции, на мгновение растерялся.

— Н-ну… прохладно стоять, — промямлил он.

— Понимаю, — понимающе кивнул майор. — Кровь нужно разогнать. Движение — жизнь. Присядьте пятьдесят раз, курсант. Вам сразу станет теплее.

Барон уставился на него, вытаращив глаза. Ему приказывают приседать на плацу, как какому-то новобранцу⁈

— Я не…

Взгляд майора мгновенно стал стальным.

— Выполнять, курсант, — рявкнул майор, и в его голосе прозвучала такая угроза, что у Савинова по спине пробежал табун мурашек.

Под дружный сдавленный хохот курсантов-простолюдинов барон, красный от стыда и злости, начал неуклюже приседать. Этот маленький эпизод стал для всех наглядной демонстрацией нового порядка.

В этот момент на центральную трибуну поднялась группа офицеров. Впереди шел коренастый генерал-лейтенант с суровым, волевым лицом. Это и был он, легендарный «Мясник» Алексеев, герой нескольких войн, человек, который не признавал ни чинов, ни званий, а только воинский долг и результат.

Он окинул строй тяжелым взглядом, задержался на пыхтящем Савинове.

— Что здесь происходит, майор? — его голос был хриплым, но в нем чувствовалась властность.

— Курсант замерз, ваше превосходительство, — не моргнув глазом, доложил майор. — Согревается.

— Вижу, — кивнул Алексеев. — За нарушение формы одежды и создание беспорядка в строю — три наряда вне очереди. И чтоб после отбоя лично проверил чистоту в офицерских сортирах. Не будут блестеть, как у кота сами знаете что, получите еще пять. Надеюсь, я понятно излагаю, курсант?

— Т-так точно, ваше превосходительство! — прохрипел Савинов, едва не плача от унижения, продолжая приседать.

Алексеев вышел к микрофону. Его речь была короткой, как выстрел.

— Господа курсанты! — начал он, и слово «господа» в его устах прозвучало как издевательство. — Забудьте все, чему вас учили раньше, лафа кончилась. С сегодняшнего дня Императорская Военная Академия перестает быть пансионом для благородных девиц. Она становится местом, где готовят боевых офицеров, а не паркетных клоунов.

Он сделал паузу, обводя строй своим тяжелым взглядом.

— Все старые учебные программы аннулированы. Основанием для получения звания и выпуска теперь будут только ваши реальные знания и навыки. Умение отличить вилку для рыбы от вилки для устриц больше не является обязательной дисциплиной. А вот умение в полевых условиях, с помощью ножа и грязной тряпки, собрать и разобрать пулемет теперь будет. Рейтинги этого и прошлого года будут полностью пересмотрены. Те, кто оказался здесь по протекции, а не по уму, отправятся домой, махать папеньке ручкой.

По рядам аристократов пронесся стон.

— Ваши новые преподаватели, — Алексеев обвел рукой стоявших за его спиной офицеров. — Это не теоретики из пыльных кабинетов. Все боевые офицеры, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Они будут учить вас не тому, как красиво умирать, а тому, как эффективно убивать и, что еще важнее, как выживать. С некоторыми из них вы уже знакомы.

Все курсанты как по команде устремили взгляды на группу новых преподавателей. И в этот момент по строю, особенно по рядам «штрафников», пронесся изумленный вздох.

Среди суровых, обветренных лиц ветеранов стоял Кирилл Строганов. В новенькой форме майора, которая сидела на нем идеально. Он стоял, чуть опираясь на свою трость, и спокойно, с легкой усмешкой, смотрел на своих бывших сокурсников.

— А также, — невозмутимо продолжил Алексеев, наслаждаясь произведенным эффектом, — хочу еще немного вашего внимания. Майор Строганов, выйти из строя…

* * *

Я услышал свое имя и, сделав глубокий вдох, шагнул вперед. Каждый шаг отдавался тупой болью в спине, но я старался идти ровно, как и подобает офицеру. Трость подхватил майор Корпуса, подмигнув напоследок с усмешкой.

Я чувствовал на себе сотни взглядов своих бывших сокурсников-простолюдинов, в которых читались радость и гордость. Взгляды аристократов, полные ненависти, зависти и бессильной злобы. Но больше всего я чувствовал один взгляд, который прожигал меня даже на расстоянии.

Я нашел ее в строю. Елена смотрела на меня, и в ее глазах было все: и тревога за мое здоровье, и гордость за мой новый чин, и та всепоглощающая нежность, которая давала мне силы идти вперед. Наши взгляды встретились, и в этот момент весь остальной мир для меня перестал существовать. Елена чуть повела пальцами левой руки, на которой блеснуло подаренное мною кольцо.

Остановился в центре плаца, отдав воинское приветствие генералу Алексееву, который спустился с трибуны мне навстречу. В его руках был свернутый свиток пергамента, перевязанный золотым шнуром с сургучной печатью.

— Вольно, майор, —произнес генерал, и в его суровых глазах я на мгновение увидел что-то похожее на одобрение.

Он развернул свиток.

— Именем Его Императорского Величества, Государя Императора Николая Александровича, Самодержца Всероссийского! — его голос прогремел над затихшим плацем, и все, от последнего курсанта до генерала, вытянулись в струнку.

Я слушал эти архаичные, высокопарные слова, и они казались мне чем-то из другой, сказочной реальности.

— … за проявленную на поле брани исключительную храбрость, за нестандартное тактическое мышление, приведшее к победе над многократно превосходящими силами противника, за выдающиеся инженерно-технические достижения в области создания новых систем вооружений, укрепивших обороноспособность Отечества, и волю несокрушимую в служении Престолу… — Алексеев делал паузы, и каждое его слово падало в тишину, как удар молота.

— … всемилостивейше жалуем Строганову Кириллу Андреевичу потомственное дворянство Российской Империи, с присвоением ему и его потомкам титула барона!

На мгновение на плацу воцарилась абсолютная, мертвая тишина. А затем она взорвалась криками. Сотни глоток курсантов-простолюдинов в едином порыве проорали троекратное «Ура!». Аристократы стояли молча, их лица были белыми, как полотно. На их глазах безродный купеческий сын, выскочка и мужлан, стал одним из них. И они ничего не могли с этим поделать.

Генерал Алексеев вручил мне свиток. Я принял его, рука чуть дрожала.

— Служу Отечеству! — твердо и громко произнес, принимая монаршее решение, хотя в голове проносились совсем другие слова.

— Вольно, майор, — Алексеев пожал мне руку. Его рукопожатие было крепким, как у кузнеца. — Заслужил. Империи нужны такие, как ты. Не подкачай.

Я молча кивнул и повернулся к плацу, к этому ликующему морю людей. Но я не видел их. Мой взгляд снова искал Елену. Она стояла, прижав руки к груди, и плакала. И в этот момент я понял, что должен сделать.

Не обращая внимания на рев толпы, на ошеломленные взгляды генералов, я пошел к ней прямо через плац. И толпа, видя, куда я иду, расступилась передо мной, как воды Красного моря перед Моисеем. Крики стихли, сменившись любопытным, выжидающим шепотом.

Я подошел к Елене, она смотрела на меня своими огромными, сияющими от слез глазами.

Я не сказал ни слова, просто, превозмогая боль в спине, опустился на одно колено. Затем достал из кармана кителя маленькую бархатную коробочку, которую хранил все это время, как талисман. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Простое, элегантное платиновое кольцо с одним-единственным, но безупречно чистым бриллиантом, который я сам же и вырастил в своей лаборатории.

— Елена Дмитриевна Воронцова, — мой голос, без всякого усиления, прозвучал на удивление твердо и чисто. — Ты выйдешь за меня?

Она не ответила, просто кивнула, и слезы хлынули из ее глаз с новой силой. А потом, сквозь эти слезы, она улыбнулась. Такой ослепительной, счастливой улыбкой, что у меня самого перехватило дыхание.

И прошептала, так тихо, что услышал только я:

— Да…

Я надел ей кольцо на палец и в этот миг плац снова взорвался криками «Ура!». Но теперь это были не только голоса простолюдинов. К ним присоединились и многие из молодых офицеров, и даже некоторые из аристократов, те, в ком еще осталась хоть капля чести и романтизма.

Я поднялся, опираясь на ее руку. Мы стояли в центре этого ревущего, ликующего мира, и я знал, что это только начало моей новой жизни. Но сейчас, в этот момент, я был абсолютно счастлив.