В одном из самых дорогих и закрытых клубов Санкт-Петербурга, скрытом от посторонних глаз за толстыми стенами старинного особняка на Миллионной улице, воздух был насыщенным и неподвижным. Пропитан ароматами кубинских сигар, столетнего арманьяка и самодовольства. Здесь, в мягком свете зеленых абажуров, в глубоких кожаных креслах, напоминавших троны, вершились судьбы, заключались сделки на миллионы и велись игры, ставки в которых были выше, чем жизни каких-то безродных курсантов.

Князь Долгоруков, седовласый патриарх, чье семейство пережило и дворцовые перевороты, и опалу нескольких императоров, медленно повертел в пухлых пальцах бокал, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет на хрустале маслянистые «ножки».

— Константин Павлович, конечно, всегда был авантюристом, — его голос был мягким, почти вкрадчивым, но в нем слышался холод веков. — Но в этот раз, кажется, наш блистательный князь Барятинский заигрался. Потопить два торговых судна нейтральной державы в мирное время… Это даже для него слишком.

— Торговых ли? — хмыкнул граф, молодой, холеный аристократ с хищным блеском в глазах. Он был из той ветви Орловых, что всегда держала нос по ветру и умела извлекать выгоду из чужих промахов. Даже казнь родственников не изменила взгляды на жизнь. — Говорят, на борту были… интересные грузы. Но кого это волнует? Факт остается фактом. Японский посол сегодня утром был в Зимнем, имел долгую и, как говорят, весьма громкую беседу с министром иностранных дел. Нота протеста, переданная им, была составлена в таких выражениях, что ее можно без перевода зачитывать на дуэли в качестве оскорбления.

В клубе раздался приглушенный смех. Собравшиеся здесь прекрасно понимали, что означает подобный дипломатический демарш.

— И что Государь? — поинтересовался третий собеседник, барон фон Врангель, сухой, подтянутый пруссак на русской службе, чьей страстью была не столько война, сколько штабные интриги.

— А что Государь? — Орлов пожал плечами, стряхивая пепел с сигары в малахитовую пепельницу. — Государь, как всегда, обеспокоен сохранением мира. Цесаревич, говорят, рвет и мечет, но в этот раз даже его влияния не хватит. Барятинский подставился так знатно, что даже его покровителям придется сделать шаг назад, чтобы не забрызгало. Слишком громко и топорно.

В этот момент в зал вошел еще один член их узкого круга, молодой повеса князь Куракин, служивший в Канцелярии Его Величества и знавший все придворные слухи раньше, чем они успевали родиться.

— Господа, свежайшие новости! — провозгласил он, плюхаясь в свободное кресло и наливая себе бокал. — Только что из Зимнего. Готовятся указы, срочные. И все по Дальнему Востоку.

Все взгляды устремились на него.

— Не томи, Жорж! — поторопил его Орлов.

— В указе, — Куракин сделал драматическую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, — будет учреждена специальная комиссия по расследованию инцидента. И на время работы комиссии… князь Барятинский отстраняется от командования Особым Корпусом.

В зале повисла тишина, а затем ее разорвал дружный, торжествующий хохот. Это была чистая, безоговорочная победа. Барятинский, этот любимчик Цесаревича, который посмел затронуть их интересы, наконец-то споткнулся. Его карьера, если не была окончена, то получила такую пробоину, залатать которую будет почти невозможно.

— Кто же займет его место? — по-деловому спросил Врангель. — Хотя бы временно.

— Обсуждают кандидатуру генерала Ренненкампфа, — ответил Куракин. — Человек старой закалки, консерватор. Ненавидит все эти новомодные штучки… И, что самое главное, — Куракин подмигнул, — он всем нам немного должен.

Собравшиеся понимающе заулыбались. Генерал Ренненкампф был идеальной кандидатурой. Управляемый, предсказуемый, а главное, благодарный. С ним всегда можно будет договориться. Промышленная империя Барятинского и его протеже Строганова, которая росла как на дрожжах, теперь окажется без своей «крыши». Их контракты можно будет пересмотреть, патенты оспорить, а самые лакомые куски их производств прибрать к рукам.

— А что с тем вторым… как его… Строгановым? — лениво поинтересовался Долгоруков. — С тем мальчишкой-капитаном, из-за которого вся эта каша и заварилась?

Орлов махнул рукой.

— А кому он теперь нужен? Пешка без ферзя. Если и выжил в той мясорубке, то его ждет трибунал за превышение полномочий и срыв учебной операции. В лучшем случае, разжалуют и отправят дослуживать в какой-нибудь забайкальский гарнизон, где медведи по улицам ходят. Его песенка спета.

— Прекрасно, — подытожил Долгоруков, поднимая свой бокал. — Тогда, господа, предлагаю выпить за порядок и стабильность.

Бокалы со звоном соприкоснулись. В этот вечер в дорогом петербургском клубе праздновали победу. Они были уверены, что партия выиграна, а дерзкий гамбит Барятинского провалился.

* * *

Императорская Военная Академия в эти дни напоминала не храм науки и воинской доблести, а пороховую бочку с уже подожженным фитилем. Воздух, казалось, потрескивал от напряжения. Официальная версия событий, спущенная сверху, была до смешного нелепой и оскорбительной в своей лживости, и в нее не верил никто, кроме, пожалуй, тех, кто ее сочинил.

Негласное противостояние между «белой костью», родовитыми дворянами, и курсантами-простолюдинами, существовавшее всегда, теперь переросло в открытую вражду. Простолюдины, для которых Кирилл Строганов, выходец из купеческой семьи, был живым символом того, что не только происхождение решает все, восприняли молчание о судьбе его батальона как личное оскорбление. Они видели в этом заговор аристократов, попытку «замолчать» подвиг простого парня, чтобы не умалять «заслуги» своих благородных отпрысков.

И они начали действовать.

Первый вызов прозвучал в столовой. Князь Трубецкой, один из приятелей погибшего на дуэли Голицына, громко, на весь зал, рассказывал сальный анекдот, в котором фигурировал «один безродный капитан, возомнивший себя Наполеоном». В этот момент к его столику подошел один из служивых.

— Князь, — тихо, но так, что услышали все вокруг, сказал сержант. — Вы оскорбили честь офицера. Я требую сатисфакции.

В столовой воцарилась тишина. Трубецкой, побагровев, вскочил. Вызов от простолюдина! Это было неслыханно.

— Ты, мужлан, мне⁈ — взвизгнул он. — Да я тебя…

— Вы принимаете вызов, князь? Или предпочитаете, чтобы вся Академия знала вас как труса? — спокойно спросил сержант.

Отказаться было невозможно. Это означало бы покрыть себя несмываемым позором.

Дуэль состоялась на следующее утро, на специальной площадке. Собралась вся Академия. Трубецкой, уверенный в своем превосходстве, фехтовал красиво, выписывая в воздухе сложные пируэты, как его учили лучшие мастера Петербурга. Сержант же дрался просто и страшно. Он не делал лишних движений. Он использовал ту самую, спартанскую, эффективную манеру боя, которую практиковали на тренировках у Строганова. Короткие жесткие блоки, быстрые, экономные выпады. Через две минуты красивого «танца» Трубецкого, служивый просто шагнул вперед, принял его удар на жесткий блок, от которого у князя едва не вылетел из рук клинок, и следующим движением нанес ему глубокий порез на плече, а затем, развернувшись, ударил эфесом в висок. Князь рухнул без сознания.

Это была только первая ласточка. В тот же день состоялось еще четыре дуэли. И все они закончились одинаково: простолюдины, дравшиеся в непривычной для аристократов, жесткой и прагматичной манере, отправляли своих «благородных» оппонентов на больничную койку.

Академия буквально взорвалась. В кабинет начальника, генерала Скобелева, летели разъяренные сообщения от отцов и дедов проигравших. Они требовали крови, требовали отчислить «зарвавшихся мужланов». Но Скобелев, оказавшийся между молотом и наковальней, уперся. Он прекрасно понимал, что за простолюдинами, осмелившимися на такой бунт, стоит нечто большее, чем просто обида. Он чувствовал за их спинами тень Барятинского и Особого Корпуса, связываться с которыми было себе дороже. Ссылаясь на Дуэльный кодекс и устав Академии, он отказывал всем, чем приводил аристократию в еще большую ярость.

Новая волна вызовов, брошенная на следующий день, имела обратный эффект. Дворяне, напуганные судьбой своих товарищей, начали массово отказываться от дуэлей, прикрываясь «незначительностью повода» или «недостоинством противника». Но это уже не работало. Слухи об их трусости мгновенно разлетались по Академии, становясь темой для насмешек и презрительных перешептываний. Авторитет, державшийся на происхождении и спеси, таял на глазах.

В этой гнетущей атмосфере и состоялось прибытие «героев», сводного батальона, состоявшего сплошь из аристократов.

* * *

День был выбран идеально. Солнце, редкий гость в осеннем Петербурге, пробилось сквозь облака, залив плац Императорской Военной Академии золотистым светом. По периметру были выстроены все курсанты, даже занятия отменили по такому поводу. На центральной трибуне, под сенью имперских штандартов, застыло все руководство: бледный, но пытающийся сохранить лицо генерал Скобелев, сияющий, как начищенный самовар, полковник Вяземский, и еще с десяток профессоров и офицеров в парадных мундирах. Играл оркестр, все было торжественно, благолепно и до тошноты фальшиво.

В назначенное время в небе появились три дирижабля типа «Орел». Но это были не те потрепанные «старички», на которых улетал батальон Строганова. Корабли последней модификации, их корпуса блестели свежей краской, а в иллюминаторах из затемненного стекла отражалось солнце. Машины плавно и величественно, как три огромных лебедя, опустились на плац.

Откинулись аппарели, и на землю, чеканя шаг, начали сходить «победители».

Первое, что бросилось в глаза и заставило толпу курсантов-простолюдинов презрительно хмыкнуть, была форма. Все до одного были в идеально отглаженных парадных кителях. Ни пылинки, ни пятнышка. Сапоги сверкали так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Каждый из прибывших выглядел так, будто только что сошли с глянцевой картинки в модном журнале, а не вернулись с «тяжелейших учений в экстремальных условиях».

Среди простолюдинов, стоявших в строю, пронесся шепоток.

— Смотри-ка, чистенькие какие. Видать, мылом из дикой Пыли отмывались.

— Не иначе, как в японских горячих источниках практику проходили…

На трибуне генерал Скобелев едва заметно поморщился. Это был фарс. Безвкусный, оскорбительный фарс. Вяземский же, наоборот, был на седьмом небе от счастья. Это был его триумф, апофеоз его интриги. Батальон выстроился на плацу. Командир, молодой князь Оболенский, шагом подошел к трибуне и бодро отрапортовал Вяземскому, намеренно игнорируя начальника Академии.

— Ваше высокоблагородие, господин полковник! Сводный батальон курсантов изволил прибыть с учений! Поставленные задачи выполнены в полном объеме! Потерь в личном составе и технике нет! Честь имею!

— Вольно, князь! — расплылся в улыбке Вяземский. Он взошел на трибуну и начал свою речь.

Он говорил долго и пафосно. О долге, о чести, о славных традициях русского дворянства, о том, как важно в любых условиях сохранять выправку и достоинство. Каждое его слово было как пощечина для тех, кто знал или догадывался о правде.

Елена Воронцова, стоявшая в толпе почетных гостей, смотрела на это представление с ледяным спокойствием. Но в глубине ее прекрасных глаз полыхал холодный огонь. Она искала взглядом Кирилла, все еще надеясь на чудо, но его, конечно же, не было.

Вяземский, закончив свою напыщенную речь под жиденькие аплодисменты, передал слово Скобелеву. Генерал, понимая, что должен что-то сказать, вышел к микрофону. Он дежурно поблагодарил курсантов за службу и уже собирался отдать команду «разойдись», чтобы поскорее закончить этот позор, как вдруг…

Звук, который разорвал воздух, не был похож на бравурную музыку оркестра. Все, как по команде, резко подняли головы.

Высоко в небе, пронзая облака, неслись несколько стремительных, хищных теней «Ястребов». Они сделали круг над Академией, словно расчищая пространство. И тут же пилоты «Орлов», стоящих на плацу, получили по закрытому каналу короткий, не терпящий возражений приказ: «Немедленно освободить посадочную площадку!»

Опешившие пилоты, не смея ослушаться приказа, исходящего от Особого Корпуса, взревев двигателями, подняли свои сверкающие дирижабли в воздух и спешно ушли в сторону, освобождая центр плаца. На трибуне воцарилось недоумение. Вяземский вопросительно посмотрел на Скобелева, но тот лишь пожал плечами, его лицо стало еще бледнее. Он не знал, что происходит, но чувствовал, сейчас начнется нечто, что для него лично будет малоприятным.

* * *

В наступившей тишине, нарушаемой лишь воем дирижаблей в небе, на плац начали опускаться пять матово-черных, покрытых шрамами «Валькирий». Они садились не плавно и величественно, как «Орлы», а жестко и стремительно, как хищные птицы, впивающиеся когтями в добычу. От их вида веяло не парадом, а смертью.

Вся Академия затаила дыхание, оркестр замолчал на полутакте. Курсанты-аристократы в своих парадных кителях сбились в кучу, с тревогой глядя на незваных гостей. Аппарели штурмовых кораблей откинулись почти синхронно, с оглушительным грохотом ударившись о брусчатку плаца. На мгновение в ярко освещенных проемах ничего не было видно.

Первыми на землю ступили не курсанты. Бойцы Особого Корпуса начали выносить из чрева кораблей гробы. Один, второй, третий… Десятый… Двадцатый… Они выносили их и молча, в строгом порядке, расставляли на плацу, прямо перед трибуной с окаменевшим руководством. Девяносто шесть оборванных молодых жизней.

На плацу стояла мертвая тишина. Кто-то из девушек в толпе гостей тихо всхлипнул. Вяземский молча смотрел на это шествие. Он смотрел на эти гробы, и до полковника, наконец, начала доходить вся глубина той пропасти, в которую он только что рухнул. Когда вынесли последний гроб, из дирижаблей начали выходить выжившие курсанты.

Не было радостных улыбок и триумфа. Батальон построился молча, полевая форма на смотрелась почти дико рядом с разодетыми дворянами. И последним из головной «Валькирии» вышел сам Строганов.

Капитан шел медленно, тяжело опираясь на свою трость. Она больше не была аксессуаром или частью маскарада. Каждый шаг давался ему с видимым усилием. Его форма была такой же потрепанной, как и у его бойцов. Правая рука висела на перевязи, а под расстегнутым воротом кителя виднелись бинты. Но его взгляд был спокоен.

Кирилл медленно прошел вдоль рядов своих выживших курсантов, затем вдоль рядов гробов. Остановился напротив трибуны, прямо перед Скобелевым и Вяземским. Воинское приветствие в исполнении капитана выглядело как откровенное презрение.

— Господин генерал, — его голос, тихий, но усиленный скрытым микрофоном, разнесся по всему плацу. — Сводный батальон курсантов с учений прибыл. Задача, поставленная руководством Академии, выполнена.

Он сделал паузу, обводя взглядом застывших в ужасе аристократов.

— В ходе выполнения учебно-боевой задачи на острове Удачи батальон вступил в бой с превосходящими силами противника, коим являлся полк японской императорской армии.

По толпе пронесся вздох ужаса.

— Потери противника, — продолжил Кирилл тем же спокойным тоном, — составляют два батальона пехоты, семь Кинетиков, включая одного уровня Бета. Потери батальона, — он повернул голову и посмотрел на ряды гробов, — Девяносто шесть человек убитыми. Еще двадцать пять курсантов признаны негодными к дальнейшей военной службе по причине тяжелых ранений и инвалидности.

Он снова посмотрел на Скобелева.

— Не вам это решать, капитан! — взвизгнул Вяземский, пытаясь вернуть себе самообладание. — Будет проведено расследование…

— Именно, полковник. Будет, — перебил его Кирилл. — И я, как командир, понесший такие потери из-за преступной халатности и, возможно, прямого предательства со стороны руководства, согласно всем уставам и положениям, требую проведения немедленной и всесторонней проверки всех действий, приведших к этой трагедии.

— Вы превышаете свои полномочия, капитан! — побагровел Скобелев. — Ваши… сомнения вы изложите мне письменно, а я…

— В этом нет нужды, господин генерал, — раздался за спиной Скобелева спокойный, чуть насмешливый голос.

Все резко обернулись. По аппарели головной «Валькирии», которая все это время оставалась опущенной, медленно спускался князь Барятинский. В своем сером мундире Особого Корпуса, идеально сидящем на подтянутой фигуре, он выглядел как воплощение неотвратимого возмездия. Рядом с ним шли два человека в неприметных костюмах, в которых все знающие люди тут же опознали оперативников из Имперской Службы Безопасности.

Барятинский подошел к Кириллу и положил ему руку на плечо.

— Отличная работа, капитан, — тихо сказал он, а затем, повернувшись к остолбеневшему руководству Академии, произнес уже громче: — А что касается проверки, господа, то она уже началась. И, боюсь, для некоторых из вас она закончится очень и очень печально.