Владивосток, город-порт, форпост Империи на Тихом океане, привык к виду грозных военных дирижаблей, лениво стоящих на рейдовых стоянках. Но то, что горожане увидели в то серое, промозглое утро, заставило даже самых закоренелых циников и портовых бродяг оторваться от своих дел и с тревогой поднять головы к небу.

Из низких, свинцовых облаков, которые все еще цеплялись за вершины сопок после прошедшего циклона, одна за другой вынырнули пять стремительных, хищных теней. Это не были ни вальяжные грузовозы, ни блистающие лаком пассажирские лайнеры. Это были десантно-штурмовые корабли Особого Корпуса, матово-черные, угловатые, с ощетинившимися стволами скорострельных пушек. Сама их форма кричала о войне и смерти.

Они не стали заходить на основной военный аэродром, а на бреющем полете, с ревом, от которого в домах дрожали стекла, пронеслись над центром города и взяли курс на Центральный военный госпиталь, огромное, разросшееся здание из желтого кирпича, занимавшее целый квартал.

Город замер. На улицах остановились редкие автомобили. Торговки на рынках прекратили зазывать покупателей. В окнах контор и банков появились десятки любопытных лиц. В воздухе повис немой вопрос: «Война?».

«Валькирии» одна за другой, с пугающей точностью, начали садиться прямо на обширный внутренний двор госпиталя. Не успели их шасси коснуться брусчатки, как по периметру двора уже выстраивались цепи бойцов в серо-черной броне Особого Корпуса, сжимая в руках штурмовые автоматы и оттесняя сбежавшихся со всего госпиталя зевак.

С грохотом опустились аппарели, и из ярко освещенного чрева кораблей хлынул поток людей. Но это не были бодрые, марширующие солдаты. Это были десятки и сотни носилок. На них лежали вчерашние мальчишки-курсанты, теперь превратившиеся в изможденных, окровавленных ветеранов одной, но очень страшной битвы. Их лица были серыми от усталости, глаза, в которых еще не погас ужас боя, запали, а форма превратилась в лохмотья.

Госпиталь, до этого живший своей размеренной жизнью, превратился в растревоженный муравейник. Медсестры и санитары, подгоняемые криками военных врачей, бросились к прибывшим, растаскивая раненых по палатам и операционным. Воздух наполнился стонами, запахом крови и антисептиков.

Спустя несколько часов новость, как лесной пожар, уже полыхала по всему городу. Государственная Информационная Сеть, обычно полная официальных сообщений и светской хроники, гудела от слухов и домыслов. На закрытых форумах и в анонимных чатах появлялись смазанные фотографии «Валькирий» над госпиталем, снятые из окон соседних домов. Очевидцы, перебивая друг друга, рассказывали о сотнях раненых, о почерневших от копоти лицах, о броне, испещренной пробоинами. Версии рождались одна другой страшнее: внезапное нападение японцев на пограничный гарнизон, бой с крупной бандой черных старателей, пробуждение древнего чудовища в аномалии. Самая популярная и самая пугающая версия, которую шепотом передавали из уст в уста, была проста: «Завтра война с Японией».

Особо ушлые журналисты, почуяв запах сенсации, которая могла бы сделать их знаменитыми, ринулись к госпиталю. Но там их ждал неприятный сюрприз. Внешний периметр, выставленный из городской полиции, еще можно было обойти, используя темные переулки и подкупленных постовых. Но внутренний, организованный бойцами Особого Корпуса, был неприступен. Суровые, безмолвные солдаты в тяжелой броне пресекали любые попытки проникновения с холодной и безжалостной эффективностью.

Николай Огарков, молодой и амбициозный репортер газеты «Владивостокский вестник», был не из тех, кто сдается. Он понимал, что за стенами этого госпиталя творится история, и он должен был стать ее летописцем. Просидев два часа в кофейне напротив и наблюдая за тщетными попытками своих коллег, он разработал дерзкий план. Проследив за одним из врачей, вышедшим на перекур, Огарков проскользнул в подсобку и через пять минут вышел оттуда уже в белом, слегка помятом халате, с фонендоскопом на шее и пропуском в руках.

Ему удалось. Патруль Корпуса на входе лишь мельком взглянул на него и пропустил внутрь. Сердце колотилось где-то в горле. Он попал в эпицентр! Коридоры гудели, повсюду были раненые. Он замедлял шаг возле курилок и палат, жадно вслушиваясь в обрывки разговоров.

— … он просто шел сквозь огонь, понимаешь? Словно огня не было…

— … а потом капитан взял этот свой пулемет… я такого в жизни не видел! Он один выкосил целую роту!

— … говорят, он Кинетик уровня Альфа!

— … я видел, как он дрался с их главным… на мечах! Один против троих! Разрубил их на куски…

Капитан, демон, пулемет, бой на мечах… Фамилия «Строганов» повторялось в каждом разговоре, в каждом восхищенном или испуганном шепоте. Огарков понял: ключ к этой истории — тот самый капитан. Но где он?

Журналист заметил, что одно из крыльев госпиталя оцеплено особенно плотно. У входа в коридор стояли не просторядовые бойцы, а два офицера Корпуса. Туда не пропускали даже врачей без специального допуска. Это было оно!

Изобразив крайнюю занятость, Огарков проскользнул мимо них по противоположной стороне коридора, направляясь якобы в ординаторскую. Он прошел несколько шагов и, дождавшись, пока офицеры отвернутся, юркнул в первую попавшуюся дверь, оказавшись в небольшой процедурной. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он подождал минуту и выглянул. Коридор был пуст. В самом его конце виднелась палата, дверь в которую была слегка приоткрыта. Оттуда исходило странное, голубоватое свечение и доносилось тихое гудение аппаратуры.

На цыпочках, стараясь не производить ни звука, он двинулся к этой двери. Каждый шаг отдавался гулким эхом в его ушах. Он почти добрался. Заглянул в щель и… успел увидеть.

На белоснежных простынях, в окружении десятка непонятных, светящихся приборов, лежал молодой парень. Невероятно бледный, с закрытыми глазами. Его тело было опутано проводами и тонкими, как паутина, трубками, уходящими в эти гудящие машины. На груди медленно пульсировал зеленый огонек какого-то датчика. Но пациент не выглядел на героя Империи⁈ Он выглядел просто как смертельно уставший юноша.

Огарков успел поднять свой миниатюрный коммуникатор, спрятанный в рукаве, чтобы сделать снимок, который принесет ему имперскую премию среди журналистов…

И в этот момент железная рука схватила его за плечо. Удар, короткий и профессиональный, пришелся под дых, выбивая из легких весь воздух. Его скрутили, вывернув руки, и впечатали лицом в стену.

— Попался, писака, — прошипел ему на ухо голос, лишенный всяких эмоций.

Огаркова выволокли во двор и бросили на мокрую брусчатку. Его не просто арестовали. Сначала избили, методично, без злобы, но с толком. Два бойца Корпуса сломали ему два ребра, разбили лицо и уничтожили всю его аппаратуру, растоптав ее сапогами.

— Пятнадцать суток ареста и общественных работ! Еще раз сунешься, куда не просят, — произнес один из них, нависая над скорчившимся от боли журналистом, — в следующий раз мы тебя не отпустим. Закопаем здесь же, во дворе. И никто никогда не узнает, куда ты делся. Ты меня понял?

Огарков, сплевывая кровь, лишь смог промычать что-то в ответ. Его подняли и, как мешок с мусором, вышвырнули за ворота госпиталя, где его уже ждал полицейский автомобиль, доверху забитый коллегами ремеслу.

А госпиталь, тем временем, окончательно превратился в крепость, наглухо закрыв свои двери и свои тайны от остального мира. В одной из его палат, под мерное гудение медицинских нанитов, спал человек, вокруг которого уже начала закручиваться буря, способная изменить судьбу многих подданых Империи.

* * *

Кабинет командующего Дальневосточным Особым Корпусом князя Барятинского в эти дни напоминал скорее штаб действующей армии во время решающего сражения, чем резиденцию одного из высших сановников Империи. Воздух, густой от табачного дыма и аромата остывшего кофе, казалось, застыл в таком состоянии надолго. На огромном столе из карельской березы, потеснив изящные бронзовые пресс-папье, громоздились стопки донесений, шифрограмм, карт и рапортов об арестах.

Сам князь, откинувшись в глубоком кожаном кресле, выглядел так, будто не спал неделю. Его обычно безупречный мундир был расстегнут на две верхние пуговицы, под глазами залегли глубокие тени, а в пепельнице дымилась уже пятая за утро папироса. Но взгляд его темно-серых глаз был по-прежнему острым и холодным, как лезвие дамасского клинка.

Последние двое суток были сущим адом. Инцидент на острове Удачи, который по документам проходил как «внеплановые учения в экстремальных условиях», взорвал политическое болото Дальнего Востока, подняв в очередной раз со дна всю муть. Плюунв на все и всех, Князь начал тотальную зачистку региона от японского присутствия. Результаты превзошли все ожидания.

— Еще раз, полковник, — Барятинский потер виски и посмотрел на Арсеньева, который стоял перед ним с очередной папкой.

— Так точно, ваше сиятельство, — бодро, несмотря на такую же крайнюю степень усталости, отчеканил Арсеньев. — За последние сорок восемь часов вскрыта и ликвидирована резидентура японской военно-морской разведки. Арестованы шесть кадровых офицеров, работавших под дипломатическим прикрытием, и двенадцать их агентов из числа портовых служащих и чиновников городской думы. Обнаружены три конспиративные квартиры, изъяты шифровальные аппараты, крупные суммы денег и списки контактов.

Князь удовлетворенно кивнул. Это был серьезный удар.

— Что по нашим… доморощенным идиотам?

Арсеньев усмехнулся.

— По подозрению в государственной измене и экономических преступлениях, связанных с контрабандой стратегических материалов в пользу Японской империи, арестованы семнадцать человек. В их числе барон Никотин, владелец судоремонтных доков, купец первой гильдии Плещеев и… — Арсеньев сделал паузу, — … младший брат графа Толстого, уездный предводитель дворянства.

Барятинский поморщился, как от зубной боли. Граф Толстой был фигурой влиятельной, с обширными связями в столице. Это сулило проблемы.

И проблемы не заставили себя ждать. Словно услышав его мысли, на столе зазвонил один из коммуникаторов, прямая, защищенная линия с Санкт-Петербургом. Князь бросил взгляд на аппарат. На небольшом экране светилось имя: «Князь Валерин».

— Вот и первые ласточки, — криво усмехнулся Барятинский. — Несут на хвосте мир и покой.

Он лениво нажал на кнопку приема.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Константин Павлович, голубчик! — раздался из динамика вкрадчивый, елейный голос Валерина. — Что же это у вас там на Дальнем Востоке творится? До нас тут слухи доходят один другого страшнее! Говорят, вы там чуть ли не военное положение ввели? Людей хватаете без суда и следствия! Вот, давеча, почтеннейшего Ивана Афанасьевича Толстого, брата нашего графа, говорят, ваши жандармы в одном исподнем из дома вывели! Непорядок, дорогой мой, непорядок!

Барятинский слушал эту тираду с каменным лицом.

— Непорядок, ваше сиятельство, — ответил он ровным тоном, — это когда уездный предводитель дворянства продает японцам графики движения наших военных кораблей. Факты, как говорится, вещь упрямая. Все материалы следствия будут переданы в столицу в установленном порядке. А до тех пор господин Толстой-младший будет наслаждаться гостеприимством казематов Особого Корпуса. Императорская безопасность превыше всего.

Он не стал дожидаться ответа и отключил связь. За последние сутки это был уже пятый подобный звонок. Петербург гудел. Его «зачистка» затронула интересы слишком многих влиятельных семей. Но Барятинский надеялся, что у него все еще есть надежная «крыша», поэтому шел на самые радикальные меры.

Командующий устало провел рукой по лицу и посмотрел на другой коммуникатор, стоявший особняком на краю стола. Аппарат прямой связи с госпиталем, где лежал Строганов. Этот коммуникатор молчал уже вторые сутки. И это молчание было страшнее всех криков из столицы. Вся эта бурная деятельность, все эти аресты и политические интриги были лишь рябью на воде. Настоящий шторм был сосредоточен вокруг койки одного единственного человека. Мальчишки, который своей безумной выходкой дал ему, в руки такие козыри, о которых он и мечтать не мог. Но этот же мальчишка теперь был его главной головной болью.

— Что врачи говорят? — тихо спросил он у Арсеньева.

— Состояние стабильно тяжелое, — так же тихо ответил тот. — Истощение организма на пределе. Снова… Использование Пыли на таком уровне… Профессор Ланге сказал, что парень должен выглядеть как семидесятилетний старик, но к его удивлению, восстановление тканей идет само собой, врачи лишь помогают. Но это не отменяет нагрузки на нервную систему и мозг, она была запредельной.

Князь помрачнел. Он видел записи боя, которые удалось снять с камер «Валькирий». Видел, как Строганов в одиночку вышел против элитного Кинетика и двух его помощников. Видел этот танец смерти, эту пугающую, нечеловеческую эффективность. И понимал, что такой человек, это оружие абсолютной мощи. Оружие, которое Империя не могла позволить себе потерять. Но и иметь такое оружие было опасно. Слишком непредсказуемо… Но Волков в коротком разговоре два дня назад дал четкий посыл, что делать сейчас.

— Он нужен нам живым, полковник, — жестко сказал Барятинский. — Сделайте все, что угодно. Привезите лучших врачей со всей Империи. Но поставьте его на ноги.

— Уже все сделано, ваше сиятельство.

Князь снова откинулся в кресле и закрыл глаза. Он снова думал о Строганове. Что это за человек? Гений? Безумец? Пешка в чужой, еще более сложной игре, или игрок, который сам двигает фигуры? Барятинский, привыкший видеть людей насквозь, читать их мотивы и слабости, как открытую книгу, здесь терялся в догадках. Этот парень был аномалией. Такой же, как те разрывы в пространстве, что изменили этот мир. Опасной, непредсказуемой, но несущей в себе потенциал невероятных перемен.

И сейчас от того, проснется ли эта аномалия, зависело слишком многое. Вся эта рискованная игра, которую затеял Барятинский, все эти аресты и скандалы, могли в один миг обратиться в прах, если его главный козырь, так и не выйдет из комы.

* * *

Дверь в кабинет князя Барятинского отворилась почти беззвучно, но даже этот тихий скрип заставил его вздрогнуть и оторваться от созерцания молчащего коммуникатора. На пороге стоял его личный адъютант и, по совместительству, начальник оперативного отдела, майор Сидоров, человек, чья внешность была так же неприметна, как и его передвижения. Сейчас, однако, на его обычно невозмутимом лице было написано нечто, что заставило князя напрячься.

Но Сидоров не успел и слова сказать. В проеме за его спиной возникла грузная фигура в расшитом золотом мундире. Граф Толстой-старший. Его багровое от гнева лицо и тяжело вздымающаяся грудь не сулили ничего хорошего.

— Ваше сиятельство! — прогремел он, не обращая внимания на адъютанта и врываясь в кабинет. — Я требую объяснений! На каком основании мой брат, герой трех кампаний, брошен в ваши застенки, как какой-то разбойник с большой дороги⁈ Это произвол! Я буду жаловаться Государю!

Барятинский медленно поднялся из-за стола. Он посмотрел на разъяренного графа холодным, усталым взглядом.

— Успокойтесь, Афанасий Петрович, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — И понизьте тон. Вы находитесь в штабе Особого Корпуса, а не в петербургской гостиной.

— Я не успокоюсь, пока мой брат не будет на свободе! Это недоразумение! Клевета!

— Клевета, говорите? — Барятинский подошел к столу и взял в руки тонкую папку. — А вот эти документы, — он небрежно бросил папку на стол перед графом, — говорят об обратном. Собственноручно подписанные вашим братом накладные на поставку вольфрама и никеля подставной японской фирме. Аккурат за три недели до инцидента на Курилах. Или вот, — он взял другой лист, — распечатки его переговоров с неким господином Сайто, который, по странному стечению обстоятельств, является кадровым офицером японской разведки. Они так мило обсуждают «цены на рыбу».

Лицо графа Толстого из багрового стало мертвенно-бледным. Он смотрел на документы, потом на непроницаемое лицо Барятинского, и его гнев сменился плохо скрываемым страхом.

— Это… это фальшивка! Провокация! — взвился Толстой, но голос его уже не звучал так уверенно.

— Суд разберется, фальшивка это или нет, — отрезал Барятинский. — А теперь, если вы закончили, оставьте меня. У меня много работы. Государственная безопасность, знаете ли, не ждет.

Он указал графу на дверь. Тот, сглотнув, попятился и, не говоря больше ни слова, выскользнул из кабинета. Барятинский тяжело вздохнул и рухнул обратно в кресло.

— Что еще, майор? — устало спросил он у Сидорова, который все это время неподвижно стоял у двери. — Надеюсь, у вас новости получше.

— Не уверен, ваше сиятельство, — Сидоров подошел к столу. — Но вам определенно стоит это увидеть. Мы закончили расшифровку данных с носителей, изъятых из командного бункера полковника Танаки на острове.

Он протянул князю небольшой кристалл памяти. Барятинский вставил его в проектор на столе, и воздух над ним замерцал, разворачиваясь в несколько десятков голографических экранов, записи с камер наблюдения японского штаба.

— Странно, — нахмурился князь, пролистывая изображения. — Почему многие ракурсы дублируются?

— Мы тоже поначалу не поняли, — ответил Сидоров. — Оказалось, у полковника Танаки была своя, личная, скрытая система наблюдения. Более продвинутая, видимо, любил подглядывать за подчиненными, чтобы держать их в тонусе. Формировал, так сказать, ореол всезнающего начальника. Но именно благодаря его паранойе мы и увидели… это.

Майор указал на два, казалось бы, одинаковых экрана, показывающих вход в бункер снаружи.

— Смотрите, это запись с основной камеры. Ничего не происходит. А это, — он переключил внимание князя на соседний экран, — запись с личной камеры полковника.

На втором изображении, более четком и контрастном, на мгновение из-за скалы появилась размытая фигура в маскировочном плаще. Она метнулась к стене бункера, прикрепила к ней какой-то небольшой прибор и тут же снова слилась с ландшафтом.

— Спустя тридцать секунд, — продолжил комментировать Сидоров, — на всех основных камерах вот такая картина.

Изображения на большинстве экранов стали белыми, забитые мощной помехой.

— В этот же момент на всех японских частотах, которые мы мониторили, зазвучал какой-то дикий, варварский грохот. Наши аналитики идентифицировали это как… «тяжелый рок», ваше сиятельство.

Барятинский удивленно поднял бровь.

— А теперь самое интересное, — Сидоров снова указал на экраны. — Скрытые камеры продолжали работать. Смотрите.

На экране было видно, как массивная гермодверь, которая должна была выдержать прямое попадание авиабомбы, плавно и беззвучно открывается. Внутрь, как змеи, проскальзывают около десятка фигур в таких же маскировочных плащах. Они двигаются с невероятной скоростью, бесшумно снимая часовых и занимая позиции.

— А вот и наш гость, — Сидоров указал на фигуру, которая последней вошла в бункер. Это был тот самый человек, что устанавливал прибор. Он не спешил, двигался спокойно, с уверенностью хозяина. — А за ним…

Вслед за ним в бункер вошла еще дюжина фигур.

— Это женщины, — с удивлением произнес Барятинский, вглядываясь в их плавные движения и более изящные силуэты.

— Именно так, ваше сиятельство, — кивнул майор. — И, судя по тому, что было дальше, женщины очень… специфические.

На экранах развернулась настоящая резня. Неизвестные воительницы, вооруженные не автоматами, а длинными, хищно изогнутыми клинками, которые светились в полумраке, начали методично вырезать гарнизон. Они двигались, как смертоносный танец, каждый их выпад, каждый пируэт заканчивался смертью. Японские солдаты, застигнутые врасплох, не могли оказать им никакого сопротивления.

Тем временем мужчина, их командир, спокойно стоял у входа, чего-то ожидая. И дождался. Из глубины бункера, поднятые по тревоге, выбежали пятеро Кинетиков, элита полка.

— Это второй Бета-Кинетик полка, капитан Ямамото, — пояснил Сидоров, указывая на одного из японцев. — Очень сильный боец.

Мужчина-диверсант тут же шагнул им навстречу, вступая в бой сразу с Бетой и двумя Дельтами.

— А вот это… — майор указал на другую сцену, от которой у Барятинского перехватило дыхание.

Одна из воительниц, на которую бросились два оставшихся Кинетика, отбросила свой плащ. И князь увидел то, во что мозг отказывался верить. Из-под плаща взметнулись несколько пушистых белоснежных хвостов. А из-под растрепавшихся волос показались острые лисьи ушки. Девушка с хищной улыбкой на миловидном личике, держа в каждой руке по сверкающему клинку, бросилась на двух закованных в броню Кинетиков.

Бой был коротким и страшным. Она двигалась с немыслимой скоростью, ее хвосты, казалось, жили своей жизнью, отвлекая и дезориентируя противников, а клинки мелькали так быстро, что превратились в сплошные серебряные росчерки. Через несколько секунд все было кончено. Один из Кинетиков лежал с перерезанным горлом, а второй был проткнут насквозь сразу двумя клинками.

Князь Барятинский, который как раз поднес к губам чашку с чаем, поперхнулся и закашлялся.

— Майор… ты это тоже видишь? — хрипло спросил он, вытирая губы платком.

— Если вы про хвосты и уши, ваше сиятельство, то да, я тоже это вижу, — невозмутимо ответил Сидоров. — Я уже успел проконсультироваться с профильным доктором. Он заверил, что у меня нет галлюцинаций, я полностью здоров…

Они молча досмотрели запись. Через пять минут бункер превратился в братскую могилу. Неизвестный отряд так же бесшумно покинул его, не оставив после себя ничего, кроме трупов. На последнем кадре, который Сидоров остановил, было видно лицо их командира. Он стоял рядом с хвостатой девушкой, и на его запястье тускло светился странный, сложный браслет.

— Кто еще это видел? — спросил Барятинский, не отрывая взгляда от экрана.

— Всего четверо, ваше сиятельство, включая нас с вами, — четко доложил Сидоров. — Два оператора-аналитика, которые обрабатывали запись. Они уже получили приказ о переводе на нашу полярную станцию в Антарктиде. Будут считать пингвинов в ближайшие несколько лет. Я за них ручаюсь, могилы.

Князь тяжело вздохнул и посмотрел на своего адъютанта. В его взгляде промелькнуло уважение. Доверенные люди были на вес золота, и разбрасываться ими было непозволительной роскошью.

— Хорошо, майор. Напомни мне об этих «пингвинологах», когда вся эта история со Строгановым уляжется. Возможно, у нас найдется для них работа поинтереснее.

Сидоров молча кивнул. Барятинский снова перевел взгляд на застывшее изображение. Мир, который он знал, снова трещал по швам. Он думал, что Строганов, это главная аномалия, выпавшая на его долю. Но теперь он видел, что это лишь верхушка айсберга. Где-то там, в тени, действовали другие силы, чьи возможности и мотивы были совершенно непонятны. И этот браслет на руке неизвестного командира… Что-то в нем было до боли знакомое, но ускользающее. Вопросов становилось все больше, а ответов так и не было…

* * *

Императорская Военная Академия в Санкт-Петербурге жила своей обычной, размеренной жизнью, бесконечно далекой от кровавой бойни на далеком острове и политических бурь во Владивостоке. Курсанты в начищенных до блеска сапогах спешили на лекции, в просторных аудиториях пахло мелом и старыми книгами, а седовласые профессора вещали о сопротивлении материалов и теории пылевых полей.

Но Елене Воронцовой было не до лекций. Она уже вторые сутки не появлялась на занятиях, не покидая родного поместья. Но пытаться привлечь девушку к ответственности за нарушение Устава академии пока никто не спешил. Желающих расстаться с жизнью крайне болезненным способом пока не нашлось. Она не спала, не ела, лишь мерила шагами небольшое пространство от окна до двери, напоминая тигрицу, запертую в слишком тесной для нее клетке.

Официальные сводки в ГИСе были до тошноты оптимистичными и лживыми. «Сводный батальон курсантов с честью выполнил поставленные учебно-боевые задачи в сложных метеоусловиях… Личный состав проявил мужество и высокий уровень подготовки… В данный момент батальон передислоцирован на базу отдыха для восстановления сил…»

Елена с яростью смахнула со стола стопку газет. Ложь. Все это была наглая, оскорбительная ложь. Она прекрасно умела читать между строк, ведь была дочерью своего отца. Видела те крупицы правды, что просачивались сквозь плотную завесу военной цензуры: размытые фотографии посадки штурмовых дирижаблей во дворе госпиталя, панические сообщения на закрытых форумах, которые тут же удалялись, обрывки слухов о сотнях раненых. Она знала, что на острове Удачи был не экзамен, а настоящая бойня. И батальон Кирилла был в самом ее эпицентре.

Ее сердце сжималось от страха и бессилия. Отец находился с инспекцией на западной границе, связь с ним была прерывистой. Ее знакомые в Генеральном штабе, с которыми она пыталась связаться, отвечали уклончиво или вовсе не брали трубку, ссылаясь на государственную тайну. Она была одна, в полной изоляции, сжигаемая изнутри тревогой за человека, который за несколько месяцев стал для нее дороже всех на свете.

Она больше не могла ждать. Хватит. Если гора не идет к Магомету…

Елена решительно распахнула дверь своей комнаты и стремительной, летящей походкой направилась к автомобилю, который ждал ее возле крыльца дома. Цель была ясна, как день, полковник Вяземский. Тот самый интриган и карьерист, который и сослал Кирилла на эту «практику». Он должен был знать. И он ей все расскажет…

Дверь в кабинет Вяземского она не открыла, а выбила ногой. Массивные дубовые створки с грохотом распахнулись, едва не слетев с петель, и ударились о стену. Картина, представшая перед ней, была верхом цинизма. В кабинете, за накрытым легкими закусками столом, сидел сам Вяземский и трое его ближайших прихлебателей-офицеров. Они пили дорогой французский коньяк и смеялись. Появление Елены, бледной от гнева, с горящими, как у валькирии, глазами, заставило их смех застрять в горле. Бокалы замерли на полпути к губам.

— Воронцова? — удивленно и немного пьяно протянул Вяземский, поднимаясь. — Какими судьбами? Решили присоединиться к нашей скромной компании?

— Где он? — ее голос был тихим, но в нем звенела такая угроза, что по спинам офицеров пробежал холодок.

— Кто «он»? — полковник изобразил недоумение, но в его глазах уже плясали насмешливые огоньки. — Ах, вы про вашего протеже, капитана Строганова? Понятия не имею. Наверное, загорает на Курилах. Или удобряет собой местную флору. Мне, признаться, нет до него никакого дела. Мы здесь, — он обвел рукой своих собутыльников, — ждем возвращения настоящего героя, командира второго батальона, который с честью выполнил задачу и…

Он не договорил. Елена молча подошла к столу, взяла в руки пузатую бутылку с дорогим коньяком и, прежде чем кто-либо успел среагировать, хладнокровно вылила ее содержимое на голову опешившему полковнику. Ароматная жидкость потекла по его лицу, волосам, заливая безупречно белый воротничок мундира.

Офицеры вскочили, не зная, как реагировать. Это было неслыханное оскорбление, пощечина, за которую должен следовать вызов на дуэль.

— Вы… вы что себе позволяете, девица⁈ — задыхаясь от ярости и коньячных паров, взревел Вяземский.

— Это только начало, полковник, — вкрадчивым тоном ответила Елена, ставя пустую бутылку на стол. Она нависла над ним, и ее тень, казалось, поглотила его. — У вас есть ровно одна минута, чтобы рассказать мне все, что вы знаете о судьбе сводного батальона капитана Строганова.

— Да я… да я вас под трибунал отдам!

— Попробуйте, — холодно улыбнулась Елена, и от этой улыбки Вяземскому стало не по себе. — А теперь слушайте сюда, полковник. Если через минуту я не получу ответ, я делаю две вещи. Первое, — девушка подняла изящный палец, — я разобью эту бутылку о твою пустую башку. И второе, — она подняла второй палец, — я отправлю сообщение своему отцу и всем своим многочисленным дядюшкам и братьям по всем родственным линиям. И я обещаю, что уже завтра утром каждый мужчина из рода Вяземских, способный держать в руках оружие, получит вызов на смертельную дуэль.

Вяземский побледнел, он знал, что это не пустые слова. Род Воронцовых был известен не только своим богатством и влиянием, но и крутым нравом и святым отношением к вопросам чести. Попытаться замять такой скандал, отказаться от пары десятков дуэлей, значило покрыть свой род вечным позором, превратиться в изгоев в высшем свете. Это было страшнее смерти.

Он судорожно посмотрел на своих товарищей, ища поддержки. Но те, еще секунду назад готовые разделить с ним триумф, теперь отводили взгляды, делая вид, что разглядывают узоры на ковре. Никто не хотел становиться врагом могущественного рода Воронцовых, Вяземский остался один на один со своей судьбой.

— Я… я ничего не знаю! — пролепетал он, его голос дрожал. — Честное слово!

— Ложь! — отрезала Елена.

— Не ложь! — почти взвизгнул полковник. — Результаты операции засекречены! Приказом командующего Дальневосточным Корпусом! Вся информация изымается из ГИСа, на все наши официальные запросы из штаба Академии приходят только отписки: «Информация будет предоставлена по завершении операции». Район острова Удачи полностью закрыт! Никто ничего не знает, кроме князя Барятинского и его людей!

Елена смотрела на него несколько долгих секунд, вглядываясь в его испуганные, бегающие глаза. Он не врал, был слишком напуган, чтобы врать.

Воронцова получила ответ, только совершенно не тот, который хотела, но это была зацепка. Теперь она знала, кто держит в руках все нити. Елена молча развернулась.

— Я надеюсь, вам понравился коньяк, полковник, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Говорят, он прекрасно отмывает пятна с мундира и с репутации. Хотя в вашем случае, я не уверена.

Елена вышла из кабинета, с силой хлопнув дверью, которая на этот раз все-таки не выдержала и с жалобным скрипом слетела с одной петли, оставшись висеть под дурацким углом.