Прошло два месяца, которые пролетели, как один безумный, лихорадочный сон, сотканный из лязга металла, криков рабочих, запаха сварки и разнообразной химии. Два месяца, за которые Ореховская верфь, этот ржавый умирающий гигант, на глазах превращалась из кладбища амбиций в пульсирующее сердце моей будущей империи.

Я стоял на капитанском мостике главного сборочного цеха, огромной металлической конструкции, возвышающейся над исполинским пространством, где еще недавно ветер гонял сухие листья и ржавую пыль. Отсюда, с высоты тридцати метров, открывался вид, от которого у любого промышленника Империи перехватило бы дыхание.

Внизу, в идеальном порядке, выстроились ряды новейших станков, еще пахнущих заводской смазкой. Оборудование доставили сюда единым железнодорожным составом, который Грушин с боем выбивал у транспортников, используя все мои новые связи в Адмиралтействе. С потолка свисали мощные кран-балки, способные поднять корпус целого корвета. По идеально ровному бетонному полу, который мы заливали круглосуточно, бесшумно скользили погрузчики, развозя по рабочим местам материалы и комплектующие.

Все основные цеха, сборочный, механический и литейный, — были почти что построены заново, по моим собственным проектам. Это были светлые, просторные, продуманные до мелочей производственные пространства, где каждый станок и кабель находился на своем, единственно верном месте.

— Хозяин, все системы готовы к запуску, — раздался в голове голос Алисы. — Пылевые аккумуляторы заряжены на девяносто семь процентов. Все пятьдесят два энергоконтура проверены и замкнуты, можем начинать.

Я посмотрел внизу, у подножия центральной консоли управления, похожей на пульт управления космическим кораблем из старых фильмов, собралась вся моя команда. Мои «академики» от народа и десяток молодых курсантов стояли в новеньких инженерных комбинезонах, лица были напряжены от волнения. Рядом с ними, скрестив на груди могучие руки, застыли старые мастера из «Бастиона», дядя Миша и Петрович. Они смотрели на окружающее их великолепие с тихой, профессиональной гордостью. Чуть поодаль, отдельной группой, стояли профессор Замятин, сменивший свое потертое пальто на строгий лабораторный халат, молодой любитель все сломать Иван, который даже здесь не расставался со своим персональным терминалом, и Костя, изобретатель дронов из консервных банок.

Я перевел взгляд на огромный энергоблок, сердце нашей верфи. Это было мое собственное творение, гибрид паровой турбины и пылевого реактора, монстр, способный обеспечить энергией целый поселок с хорошей нагрузкой.

— Начинаем, — отдал команду по внутренней связи. — Ключ на старт!

Иван, стоявший за главным пультом, с торжественным видом повернул массивный медный рубильник. По цеху пронесся низкий, нарастающий гул, от которого завибрировал пол под ногами. Загорелись сотни сигнальных огней на панелях управления, ожили гигантские экраны, на которые Алиса выводила данные телеметрии.

— Давление растет… — докладывал Иван, его голос дрожал от волнения. — Температура в активной зоне… номинал! Пылевой контур стабилен!

Гул нарастал, превращаясь в мощную, оглушительную симфонию работающего механизма. И в этот момент, как по команде дирижера, ожило все вокруг. Весь цех, этот гигантский, спящий организм, проснулся и сделал свой первый вдох.

Внизу раздались восторженные крики. Молодые инженеры, забыв про субординацию, обнимались, подбрасывали в воздух каски, хлопали друг друга по плечам. Даже угрюмый металлург, которого вытащили из пьяной канавы, улыбался во все тридцать два обновленных зуба, показывая в сторону ожившей плавильной печи. Старые мастера просто стояли, и по их морщинистым щекам текли слезы. Слезы старых работяг, которые всю жизнь трудились в грязи и копоти и вот сейчас, на закате лет, увидели, каким может быть современное производство.

Я смотрел на них сверху и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Мы сделали это за два месяца, совершив почти невозможное, подняв из руин этого монстра, и заставили его сердце биться.

Но моя радость была смешана с горечью. Я, в отличие от них, видел не только сегодняшний триумф. Я видел завтрашние проблемы. Построить завод, даже самый современный, это лишь полдела. Самое сложное начиналось сейчас. Нужно было загрузить его работой, найти заказы, прорвать блокаду, которую наверняка уже выстраивали вокруг меня аристократы. Нужно было превратить этот гудящий механизм в машину, приносящую прибыль. Иначе все это великолепие очень скоро снова превратится в груду мертвого металла.

Я спустился вниз, в самый центр ликующей толпы. Меня тут же окружили, начали качать, кричать «Ура!». Я улыбался, пожимал руки, принимал поздравления. Но в голове уже стучал холодный, безжалостный счетчик. У нас есть верфь и команда. Но у нас нет ни одного заказа. И часы уже начали свой обратный отсчет. Буря приближалась.

* * *

Эйфория от первого запуска прошла так же быстро, как утренний туман над Невой. Первую неделю мы все еще жили на адреналине, отлаживая оборудование, проводя тестовые плавки, обучая персонал. Верфь работала, как швейцарские часы. Все системы, спроектированные мной и Алисой, функционировали безупречно. Наши производственные мощности, по самым скромным подсчетам, превосходили любую аналогичную верфь в Империи как минимум вдвое. Мы были готовы свернуть горы.

Но горы оставались на своих местах, а верфь, отработав в тестовом режиме, замерла в оглушительной, давящей на уши тишине. Станки молчали, в печах погас огонь. Идеально чистые, просторные цеха выглядели теперь как гигантские, пустынные соборы, в которых некому служить.

Прошла еще одна неделя, а потом еще одна. Книга заказов оставалась девственно чистой.

Я бросил в бой свою «коммерческую службу», группу самых толковых и языкастых курсантов во главе с неутомимым Грушиным. Они, одетые в сшитые на заказ дорогие гражданские костюмы, с портфелями, набитыми рекламными проспектами и предварительными расчетами, мотались по всему Петербургу, обивая пороги контор потенциальных заказчиков. Транспортные компании, промышленные синдикаты, частные судовладельцы, мы предлагали им то, от чего, по идее, не мог отказаться ни один здравомыслящий коммерсант.

Мы предлагали им грузовые воздушные корабли нового поколения. Не мои боевые «Валькирии», конечно, а гражданскую упрощенную версию, проект «Атлант». Это были надежные, экономичные, вместительные грузовики, которые по всем параметрам превосходили существующие аналоги. Корабли были быстрее, потребляли меньше дорогостоящей Пыли и, самое главное, благодаря нашим технологиям, стоили на тридцать процентов дешевле, чем у конкурентов. Любой торгаш, умеющий считать деньги, должен был вцепиться в такое предложение мертвой хваткой.

Но раз за разом мои ребята возвращались ни с чем.

— Это стена, командир, — докладывал мне очередной хмурый вечер измотанный Грушин. Мы сидели в моем огромном, пустом кабинете, из окна которого открывался удручающий вид на замершие стапели. — Непробиваемая, мать ее, стена.

Он бросил на стол пухлую папку с отчетами о переговорах.

— Я был сегодня у «Транс-Балтики». Это крупнейший перевозчик на северо-западе. Их флот, это ржавые корыта, которые развалятся в воздухе в ближайшие пять лет. Я им показал расчеты, наш «Атлант» окупается за три года только на экономии топлива! А они мне что? — Грушин с отвращением скривился. — «Благодарим вас за уделенное время. Ваше предложение чрезвычайно интересно. Мы обязательно его рассмотрим, как только истекут наши текущие контракты». А контракты у них, чтоб ты понимал, еще на десять лет вперед! С заводами князя Шувалова!

— Та же история с «Северным путем», — продолжал он, загибая пальцы. — И с «Имперскими грузовыми линиями». Все как по команде улыбаются, благодарят, жмут руку, говорят, какое у нас прекрасное производство… и вежливо посылают к черту. У них, видите ли, «долгосрочные обязательства», «сложившиеся партнерские отношения», «семейные традиции». Тьфу!

Я молча слушал, просматривая отчеты. Картина была ясна как день, аристократическое лобби, все эти Шуваловы, Голицыны и прочие, чьи семьи веками контролировали промышленность и транспорт, сработали на опережение. Они не стали вступать со мной в открытую войну. Просто дали своим вассалам и партнерам негласный приказ: со Строгановым дел не иметь, решили задушить меня экономически, превратив мою суперсовременную верфь в памятник моим же амбициям. Они ждали, когда у меня кончатся деньги, и я влезу в долги, а команда разбежится от безденежья. После чего придут и заберут мою верфь за копейки. План был прост, изящен и смертельно эффективен.

— Хозяин, финансовый анализ, — зашелестела в голове Алиса. — При текущих операционных расходах, содержание персонала, охрана, налоги, обслуживание оборудования, наших средств хватит на три месяца и двенадцать дней. После чего мы банкроты.

— Спасибо, кэп, — усмехнулся я про себя.

Настроение на верфи стремительно портилось. Первые две недели все еще держались на энтузиазме. Но теперь, на исходе месяца простоя, в глазах людей начало появляться уныние. Я видел, как они собираются в курилках, как перешептываются в столовой. В их взглядах, обращенных на меня, уже не было прежнего слепой веры. Появилась тревога, сомнение, немой вопрос: «Командир, а что дальше?».

Самыми первыми занервничали «гражданские». Профессор Замятин ходил мрачнее тучи, понимая, что его лаборатория мечты может так и не начать работу. Металлург, которого я вытащил из запоя, снова начал тоскливо поглядывать в сторону ворот. Даже старые мастера из «Бастиона», у которых был свой фронт работ по производству броников и коммуникаторов, нет-нет да и вздыхали, глядя на молчащие станки.

Хуже всего было с моими «академиками». Эти парни привыкли к действию и борьбе. А здесь они оказались в вакууме. Бездействие убивало их боевой дух хуже любого врага.

— Кирилл, надо что-то делать, — сказал мне как-то вечером Матвеев, когда мы остались одни в его кабинете, переоборудованном из старой сторожки. — Парни киснут, еще пара недель такой тишины, и они начнут разбегаться. Мы, военные, еще потерпим. А гражданские… им семьи кормить надо.

— Я знаю, потерпите еще немного, — отвечал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. — Все идет по плану. Просто нужно немного терпения.

Но с каждым днем сохранять эту уверенность становилось все труднее. Я чувствовал себя капитаном корабля, застрявшего в штиле, когда команда уже начинает посматривать на тебя с блеском в глазах от непомерной жажды. Я знал, что у меня есть козырь в рукаве, мой «план Б». Но время для него еще не пришло. И это ожидание, эта игра на нервах, выматывала больше, чем любая битва. Я должен был выдержать ради всех нас.

* * *

Верфь погружалась в сумерки. Огромные, темные силуэты цехов и стапелей вырисовывались на фоне свинцового, питерского неба. Один за другим гасли огни в окнах бытовок, рабочие расходились по домам, унося с собой дневную тревогу и неопределенность. Скоро вся гигантская территория погрузилась во мрак и тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в стальных конструкциях да редкими окриками патрульных из службы безопасности Матвеева.

Я не уходил, уже которую неделю я задерживался в своем кабинете до глубокой ночи. Этот кабинет, расположенный на верхнем этаже нового административного здания, был моей цитаделью и моей тюрьмой. Одна его стена была полностью стеклянной, и из нее, как на ладони, была видна вся моя бездействующая верфь.

Я стоял у этого огромного окна, глядя на замершие, скелетоподобные краны, на пустые сборочные линии, на темную, неподвижную гладь воды в доках. Я не чувствовал отчаяния, нет, это было бы слишком просто. Я чувствовал физически ощутимую тяжесть ответственности за сотни людей, которые поверили в меня и которых я, возможно, веду к катастрофе. Каждый молчащий станок, каждый не зажженный прожектор давил на плечи, как тонны чугуна.

— Хозяин, твой уровень тревоги слишком высок, — деликатно сообщила Алиса, материализовавшись рядом в виде полупрозрачной голограммы. Ее кошачьи ушки были виновато прижаты. — Рекомендую отдых. Или, как вариант, сеанс деструктивной терапии. Могу вывести на экран симуляцию, где ты расстреливаешь из главного калибра дворец князя Шувалова.

— Спасибо, Алиса, но сегодня обойдемся без артобстрелов, — мягко улыбнувшись, ответил хвостатой.

Я снова уставился в темноту. Мой «план Б», был почти готов к запуску. Но он был рискованным, требовал идеального момента. И этот момент все никак не наступал, а время уходило. Я чувствовал себя игроком в покер, который сидит с флеш-роялем на руках, но вынужден делать вид, что у него паршивая карта, и ждать, пока противники поднимут ставки до предела. Эта игра выматывала морально не хуже марш-броска на десять километров.

Я не услышал, как открылась дверь, скорее почувствовал тонкий, едва уловимый аромат ее духов, который ни с чем не спутаешь. А потом почувствовал, как две нежные руки обнимают меня со спины, и на мое плечо опускается ее голова.

Елена не сказала ни слова. Просто стояла позади, прижавшись ко мне всем телом, и молча смотрела вместе со мной на мою мертвую верфь. Алиса, увидев ее, тактично дематериализовалась. Воронцова не спрашивала, в чем дело, не лезла в душу с дурацкими вопросами вроде «Что-то случилось?» или «Почему ты такой грустный?». Она все понимала без слов. Дочь боевого генерала прекрасно понимала, как выглядит командир в ночь перед решающим боем. И знала, что в такие моменты ему нужны не слова, а тишина.

Ее молчаливая поддержка была для меня дороже и важнее любых речей. В этих объятиях я чувствовал не жалость, а силу и веру в то, что я справлюсь. Мы стояли так, наверное, минут десять. В полной тишине, двое против всего мира. Я смотрел на темные громады цехов, а Елена смотрела на меня. Я чувствовал дыхание на своей шее, чувствовал, как бьется ее сердце. И эта простая, физическая близость заземляла меня, возвращала из холодной бездны стратегических расчетов в теплый живой мир.

— У тебя все получится, — наконец тихо прошептала Елена — Я знаю.

— Я тоже, — так же тихо ответил ей, накрывая ее руку своей ладонью.

— Просто… нужно еще немного времени.

— У тебя есть столько времени, сколько нужно, — Воронцова еще крепче прижалась ко мне. — Я буду ждать.

Она осталась со мной в ту ночь. Мы просто сидели в огромном кресле возле окна, укрывшись одним пледом, и пили чай, который она привезла с собой в термосе. Говорили о какой-то ерунде: об учебе в Академии, о смешных выходках Грушина, о предстоящем бале в Зимнем дворце. Ни слова о проблемах, о блокаде, о деньгах.

И эта тихая спокойная ночь вдвоем посреди замершей, гудящей от напряжения верфи, дала мне больше сил, чем целая армия. Я снова почувствовал себя не загнанным в угол стратегом, а просто мужчиной, у которого есть женщина, ради которой он готов перевернуть мир.

В углу Консоли вспыхнул значок конверта, тут же появилась Алиса в виде чибика, скачущая в костюме чир-лидерши, а вокруг конверта начал появляться салют.

— Все хорошо? — с тревогой спросила Елена, — у тебя глаза полыхнули зеленым огнем, и улыбочка эта твоя, после которой только пепел и тлен.

— Все более чем отлично, милая! — резко сгреб в объятия пискнувшую Елену и крепко поцеловал.

* * *

Утро следующего дня не принесло ничего нового. Та же гнетущая тишина в цехах, те же хмурые лица рабочих на утреннем построении. Я провел короткую планерку со своей командой, раздал дежурные, по большей части бессмысленные, задания по проверке и обслуживанию оборудования, и уже вроде как собирался ехать в Академию, когда на мой коммуникатор поступил срочный вызов от Матвеева.

— Командир, тут это… гости, — пробасил он. В его голосе слышалось плохо скрываемое напряжение. — Человек тридцать. У центральной проходной.

— Кто такие? Аристократы? Полиция? — коротко спросил у него.

— Да нет, командир… — в голосе Матвеева слышалось недоумение. — На вид простые мужики. Купцы, что ли… Или приказчики. Ведут себя мирно, говорят, к тебе, просят пропустить, им вроде как назначено.

— Ну раз назначено, пропускай — усмехнувшись, отдал приказ под недоуменные взгляды.

Моя команда, услышав по внутренней связи вызов Матвеева, уже была там. «Академики», как по команде, выстроились в импровизированный коридор, расставив ноги на ширине плеч и скрестив руки на груди. Вид у них был грозный, и любой, кто пришел бы сюда с дурными намерениями, сто раз бы подумал, прежде чем сделать шаг.

В ворота, с опаской озираясь по сторонам, входила та самая делегация. Три десятка мужчин в добротных, но явно не аристократических одеждах и шапках. Крепкие, обветренные лица, цепкие, оценивающие взгляды. Это были люди дела, провинциальные купцы, владельцы мануфактур, хозяева небольших транспортных артелей. Те, кого аристократы презрительно именовали «лабазниками».

Они остановились в нерешительности, пораженные масштабами верфи и грозным видом моей гвардии. Их предводитель, огромный, бородатый мужик, похожий на медведя, смущенно переминался с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. Я же уверенно пошел им навстречу, прямо к этому «медведю». Мои ребята напряглись, готовые в любой момент броситься на защиту. Я прошел сквозь их строй и, подойдя к бородачу, широко улыбнулся.

— Здорова, батя!

И, к полному изумлению моих курсантов, да и всех присутствующих, обнял этого огромного мужика. Тот опешил на секунду, а потом неуклюже похлопал меня по спине своей ручищей, похожей на медвежью лапу.

— Здоров, сынок, — пробасил он, ив его голосе слышалась неловкая гордость. — Вот, приехали… Как ты и предлагал.

Я повернулся к ошеломленным гостям.

— Добро пожаловать на верфь Строгановых! — громко сказал, и мое заявление потонуло в удивленном гуле.

Я пожал протянутые мне руки, знакомясь с каждым. Артельщик из Вологды, лесопромышленник из Архангельска. Владелец речных барж с Волги. Целая география Российской Империи, ее настоящая, рабочая рука. Затем я представил им свою команду, которая все еще не могла прийти в себя от шока.

После короткого знакомства я повел гостей в свой кабинет. Мой отец, Андрей Ильич Строганов, шел рядом, с гордостью оглядывая мои владения. Переговоры длились почти два часа. Это был жесткий, деловой разговор, без реверансов и пустой болтовни. Эти люди не верили красивым словам, только цифрам, гарантиям и взаимной выгоде. И я дал им все это.

Когда мы вышли из кабинета, все были довольны друг другом. Отправил отца и его новых партнеров на экскурсию по верфи в сопровождении дяди Миши, который с радостью взялся показать наше хозяйство. А сам вернулся к своей команде, которая ждала меня в полной растерянности.

— Командир, что это было? — первым не выдержал Грушин.

Я усмехнулся.

— Это, ребята, называется «диверсификация рисков». Или, если по-простому, «план Б».

Я обвел их взглядом.

— Вы что, серьезно думали, что я буду сидеть и ждать, пока аристократы соизволят дать мне заказ? Я с самого начала знал, что они объявят мне блокаду. Это было так же очевидно, как то, что завтра снова будет дождь.

Я подошел к голографическому столу.

— Пока вы обивали пороги их контор, я делал то же самое, но на другом поле. Мы не можем тягаться с дворянами на их территории, в высшем свете. Поэтому я пошел туда, где меня знают и помнят, откуда, собственно, я родом.

Вывожу на экран карту России, на которой вспыхнули десятки огоньков.

— Мой отец купец, его друзья купцы и мелкие промышленники. Ну, как мелкие, по меркам того же Шувалов, но это, сами, понимаете, не то мерило, на которое надо ровняться. У мужиков свои артели, свои заводы, свои корабли. Их всю жизнь давили аристократические монополии, не давая развиваться. Я просто предложил им то, в чем они нуждались больше всего, — вывел на экран изображение «Атланта». — Дешевый и надежный инструмент, который позволит им конкурировать со старыми гигантами. Я предложил им объединиться на ниве транспортных перевозок в зависимости от региональной привязки и логистических цепочек.

На лицах моих ребят изумление сменялось пониманием.

— Мы не получили один большой заказ, — продолжал свою речь, и в моем голосе звучал триумф. — Мы получили чуть больше полсотни небольших. Десятки таких вот купцов из Сибири и Урала скинулись и заказали у нас целую серию «Атлантов». Но и это не главное.

Я сменил картинку, теперь на экране была сложная схема логистических цепочек.

— Главное, что мы получили не только заказы. Мы получили поставщиков. Металл с Урала, комплектующие из Тулы и много чего еще. Мы создали свой собственный независимый экономический альянс. Нам больше не нужно страдать из-за ресурсов для производства.

Я выключил голограмму, в кабинете стояла тишина. А потом Грушин медленно покачал головой и произнес то, что думали все:

— Сукин сын… А мы-то думали, ты в депрессии.

И в этот момент кабинет взорвался хохотом. Радостным, облегченным, счастливым хохотом людей, которые только что увидели свет в конце очень длинного и темного тоннеля. Война еще не была окончена, но сегодня в этой битве мы победили.