Следующие несколько дней в Академии превратились для меня в серую, безрадостную рутину. Я ходил на лекции, как автомат, сдавал какие-то зачеты, участвовал в строевых смотрах. Мое тело было здесь, в этих старых, пропахших пылью и сукном стенах, но мои мысли витали далеко. Они были там, в «Бастионе», рядом с моей сияющей и недостижимой «Валькирией». Я перебрал в уме десятки вариантов, где можно было достать деньги. Кредит в банке? Без серьезного залога и покровительства мне никто не даст такую сумму. Государственный грант? Чтобы его получить, нужно пройти через такие бюрократические жернова, что война успеет не только начаться, но и закончиться. Поиск других инвесторов? Любой крупный промышленник в этой Империи был частью аристократической системы, и никто из них не стал бы вкладывать деньги в выскочку-простолюдина, который наступал им на пятки. Все пути вели в тупик, и этот тупик носил имя генерала Воронцова. Его предложение, как дамоклов меч, висело надо мной, соблазняя своей простотой и пугая последствиями.

Я стал раздражительным и замкнутым. Даже на свиданиях с Еленой я был рассеян и молчалив, и она, чувствуя мое состояние, не донимала меня расспросами, лишь молча сжимала мою руку, давая понять, что она рядом. Алиса в моей голове тоже притихла, понимая, что любые ее «оптимальные» советы сейчас вызовут лишь вспышку гнева. Я оказался в вакууме, в состоянии полного творческого и финансового бессилия, и это было для меня хуже любой физической боли.

Развязка наступила внезапно, как это всегда и бывает. В четверг, во время лекции по военно-морской стратегии. Лекцию читал капитан первого ранга, сухой, педантичный теоретик, чьи рассуждения о «доминировании на море» и «генеральном сражении» вызывали у меня лишь зевоту. Я сидел на последнем ряду, снова машинально чертя в своей тетради узлы и агрегаты «Валькирии», когда это произошло.

Тяжелая дубовая дверь лекционного зала распахнулась без стука, с такой силой, что ударилась о стену. Все сто пятьдесят курсантов, как по команде, обернулись. Застыл на полуслове и лектор, его рот остался приоткрытым, а очки съехали на кончик носа.

На пороге стоял морской офицер в иссиня-черной форме. Высокий, широкоплечий, с каменным, ничего не выражающим лицом. Его начищенные до зеркального блеска сапоги, казалось, вросли в пол. На рукаве алела повязка дежурного по Главному Адмиралтейству. А за его спиной, как две мрачные статуи, застыли два гвардейца из флотского экипажа. Огромные, двухметровые детины в черных мундирах и бескозырках, с начищенными карабинами наперевес. Их появление в стенах сухопутной Академии было событием настолько из ряда вон выходящим, что в огромном зале воцарилась абсолютная тишина.

Морской офицер обвел зал холодным, оценивающим взглядом, который задержался на опешившем лекторе не дольше, чем на пыльной люстре под потолком. Он полностью проигнорировал его. А затем, чеканя шаг так, будто он идет по палубе дредноута во время шторма, он направился прямо через зал, заставляя курсантов вжиматься в свои скамьи. Его путь лежал точно ко мне.

Я поднял голову от своей тетради и встретился с ним взглядом. В глазах не было ни любопытства, ни враждебности. Только холодная, безличная функция. Он остановился у моего стола, и его тень накрыла меня.

— Капитан Строганов? — его голос прозвучал как лязг затвора. Не громко, но так, что его услышали в самых дальних углах.

Я молча кивнул. Он протянул мне плотный пакет из дорогой бумаги, запечатанный большой сургучной печатью с символом Императорского флота, двуглавым орлом, сжимающим в когтях якоря.

— Вам приказано немедленно явиться в Главное Адмиралтейство, машина ждет у входа.

Сказав это, он так же резко развернулся и, не обращая больше ни на кого внимания, направился к выходу. Гвардейцы, как тени, последовали за ним. Дверь за ними закрылась, но тишина в зале не нарушилась. Все сто пятьдесят пар глаз были устремлены на меня и на этот зловещий пакет в моих руках. В их взглядах была смесь зависти, недоумения и любопытства. Даже лектор, забыв про свое унижение, смотрел на меня с открытым ртом.

Повестка в Главное Адмиралтейство… Это не было вызовом на допрос в ИСБ, скорее нечто иное. Флот, это была каста в касте, самое консервативное, самое закрытое и самое аристократическое ведомство в Империи. Простолюдины там служили лишь матросами да унтер-офицерами. Что им могло понадобиться от меня, курсанта сухопутной Академии, выскочки и скандалиста?

Я медленно встал, взял пакет. В голове роились десятки предположений, одно другого хуже. Может, они узнали о моих планах на «Валькирию» и хотят прибрать проект к рукам? Или это как-то связано с дуэлью и влиятельными родственниками Голицына, решившими достать меня через флотское лобби?

— Курсант Строганов, вы… вы можете идти, — наконец выдавил из себя лектор.

Я кивнул ему и, не глядя по сторонам, направился к выходу. Чувствовал на своей спине взгляды сотен курсантов. Я шел сквозь строй застывших фигур, и в этой гробовой тишине каждый мой шаг, каждый удар моей трости о пол отдавался гулким, зловещим эхом.

Черный лакированный «Руссо-Балт» с гербом Адмиралтейства на дверце нес меня по улицам столицы. Молчаливый морской офицер сидел рядом, глядя прямо перед собой и, казалось, не замечая моего присутствия. Я несколько раз пытался завязать разговор, задать хотя бы один вопрос, но в ответ получал лишь ледяное молчание. Он был не охранником и не собеседником, функцией, в которую была заложена одна-единственная команда: доставить объект.

Мы проехали Дворцовую площадь и выехали на Адмиралтейскую набережную. Впереди, на фоне серого питерского неба, вырисовывался знаменитый золотой шпиль. Здание Главного Адмиралтейства, сердце и мозг всего Императорского флота, подавляло своей строгой, монументальной красотой. Это было не просто административное здание. Это был храм морской, а с некоторых пор воздушной, мощи Империи, построенный еще Петром, и каждый камень здесь дышал историей, властью и традициями.

Машина остановилась у главного входа, который охраняли все те же гвардейцы. Мой молчаливый сопровождающий вышел и, не говоря ни слова, открыл мне дверь. Я вышел и на несколько секунд замер, глядя на величественный фасад. Я, выходец из простонародья, стоял на пороге святая святых имперской аристократии. И меня сюда не просто пустили, меня сюда вызвали. Это было настолько сюрреалистично, что я ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю.

Мы вошли внутрь, и я попал в другой мир. Мир гулких мраморных полов, отполированных до зеркального блеска, высоких сводчатых потолков, украшенных лепниной в виде якорей и трезубцев, огромных окон, сквозь которые лился холодный, рассеянный свет. Даже воздух здесь был другим, прохладным, чуть влажным, пахнущим старой бумагой и чем-то неуловимо морским.

Мой сопровождающий вел меня по бесконечным коридорам. Мимо нас, не обращая на меня никакого внимания, проходили морские офицеры всех рангов. Лица были строгими и надменными, во взглядах читалось осознание собственной принадлежности к элите. Они двигались неспешно, с чувством собственного достоинства, и переговаривались вполголоса, обсуждая какие-то свои, недоступные моему пониманию, флотские дела.

Стены коридоров были увешаны огромными полотнами, изображавшими великие морские сражения: Гангут, Чесма, Синоп. С потемневших от времени холстов на меня смотрели суровые, обветренные лица легендарных флотоводцев. Их взгляды, казалось, провожали меня, оценивая и осуждая за то, что я, сухопутная крыса, посмел ступить на священную территорию.

Вдоль стен стояли застекленные витрины, в которых хранились модели кораблей. От петровских ботиков до новейших дредноутов, закованных в броню из пылевых композитов. Это был музей славы и мощи, музей, где каждый экспонат кричал о вековых традициях и превосходстве флота над всеми остальными родами войск.

Я шел по этим коридорам в своей простой курсантской форме, опираясь на трость, и чувствовал себя чужаком, более чужим, чем когда-либо. Наконец, мы остановились перед массивной, двухстворчатой дверью из темного, почти черного дуба. Дверь была украшена искусной резьбой в виде переплетенных якорей и морских чудовищ. Ручки были выполнены в виде позолоченных дельфинов. Перед дверью стояли два часовых, застывших, как статуи. Мой сопровождающий щелкнул каблуками и четко доложил:

— Капитан Строганов по вызову Адмиралтейств-коллегии прибыл!

Один из часовых, не поворачивая головы, глухо стукнул прикладом карабина об пол. Это был сигнал, офицер открыл передо мной одну из створок и, кивнув, указал внутрь. А сам остался в коридоре. Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять непрошенное волнение, и шагнул за порог в неизвестность.

За дверью показался огромный зал, который производил гнетущее впечатление. Высокий, уходящий в полумрак потолок, стены, затянутые темно-зеленым сукном, тяжелые портьеры на окнах, почти не пропускающие дневной свет. Единственным источником освещения была огромная пылевая люстра, свисавшая над центром зала и заливавшая все вокруг холодным, безжизненным светом. В воздухе стоял густой запах дорогого табака, старой кожи и еще, что я бы назвал запахом власти.

Посреди зала стоял длинный, массивный стол для заседаний, покрытый все тем же зеленым сукном. И за этим столом сидели адмиралы. Охренеть, сразу двенадцать человек, фактически живые иконы Императорского флота, портреты некоторых я только что видел в коридорах. На их иссиня-черных кителях тускло поблескивали золотые эполеты и ряды орденских планок. Они не разговаривали, не шептались, сидели в полнейшей тишине, и эта тишина давила на уши, была тяжелее любого крика.

Все взгляды были устремлены на меня. Это был не просто интерес или любопытство. Это был холодный взгляд хищников, изучающих новую, непонятную им добычу. Меня оценили по всем параметрам: мою курсантскую форму, мою походку, то, как я держу свою трость, выражение моего лица, многие задержали взгляд на моей собственной наградной планке.

Во главе стола, в массивном кресле с высокой резной спинкой, сидел сам адмирал флота, князь Ушаков. Прямой потомок того самого, легендарного флотоводца. Ему было далеко за семьдесят, но в его темных, глубоко посаженных глазах горел такой ум и такая несгибаемая воля, что сомнений не оставалось, именно этот старик держит в своих руках всю мощь российского флота. Его лицо было испещрено сеткой морщин, как старая морская карта, и на нем застыло выражение вселенской усталости и безграничной власти.

Дверь за моей спиной беззвучно закрылась, отрезая меня от внешнего мира. Я остался один на один с этим ареопагом морских богов. Медленно прошел по ковровой дорожке к столу и, остановившись в нескольких шагах, как и предписывал устав, четко доложил:

— Ваше Высокопревосходительство, господа адмиралы! Капитан Особого Корпуса Строганов по вашему приказанию прибыл!

Ушаков медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд. Несколько секунд молча изучал меня, и мне показалось, что он видит меня насквозь: все мои мысли и тайны, даже Консоль и Алису.

— Вольно, капитан, — его голос был тихим, но глубоким и властным, привыкшим отдавать приказы, которые не обсуждаются. — Присаживайтесь.

Он указал на единственный пустой стул, стоявший напротив него, на другом конце длинного стола. Это тоже было частью ритуала. Меня не сажали рядом, меня ставили в позицию подсудимого, отделенного от судей огромным расстоянием. Я молча прошел и сел, положив трость рядом со стулом.

Снова воцарилась тишина, которая длилась, как мне показалось, целую вечность. Адмиралы просто смотрели на меня, испытывая выдержку, ожидая, что я начну нервничать, ерзать на стуле, проявлять признаки слабости. Но пока мне удавалось сидеть неподвижно, сложив руки на столе, выдерживая коллективный взгляд. Чтобы там себе эти дядьки не выдумали, для меня такие посиделки не в новинку. Я сдавал свои проекты первым лицам министерства Обороны больше десяти раз. Так что эти адмиральские эполеты и грозный вид не производили на меня того впечатления, на которое они рассчитывали.

Наконец, Ушаков, поняв, что игра в молчанку не удалась, медленно протянул руку и взял со стола тонкую папку из красной кожи. Неторопливо открыл, надел на нос пенсне в золотой оправе и, снова не отрывая от меня своих пронзительных глаз, начал читать.

— Указ Его Императорского Величества, —голос ровно и бесстрастно разносился по залу. — За выдающийся вклад в развитие конструкторской мысли в области тяжелого дирижаблестроения, а именно за разработку инновационной системы распределения нагрузки на силовой каркас, позволившей увеличить полезную массу и живучесть воздушных судов тяжелого класса, курсант Императорской Военной Академии Кирилл Андреевич Строганов…

Я слушал и не верил своим ушам. Они говорили о моей старой курсовой работе, которую я написал давным-давно! Теоретический проект, который я сделал от скуки прямо на доске в учебном классе, применив некоторые из своих знаний из прошлой жизни, плюс информация от Алисы. Я давно забыл о нем, думал, он пылится где-то в архивах. А он, оказывается, не просто не затерялся, а дошел до самого верха, был изучен, оценен и…

— … награждается единовременной государственной премией в размере двухсот тысяч рублей золотом.

Сумма, озвученная адмиралом, ударила по мне, как разряд тока. Двести тысяч золотом! Это была колоссальная, почти немыслимая сумма. Этого с лихвой хватило бы, чтобы покрыть больше половины стоимости постройки прототипа «Валькирии»! Я сидел, пытаясь сохранить на лице невозмутимое выражение, но чувствовал, как бешено заколотилось сердце.

Понять, что это не случайность было несложно. Это не награда за старую курсовую как таковую. Это был хитроумный, многослойный ход моих таинственных покровителей из спецслужб. Они не дали мне денег напрямую, зато легализовали средства через самую консервативную и неподкупную структуру в Империи, флот и личный указ Императора, заодно придав статус. Флотские публично, на самом высоком уровне, признали меня полезным, чьи разработки имеют государственную важность. Это был невероятно сильный ход, который менял очень многое.

Я медленно поднялся со стула. Все адмиралы по-прежнему молча смотрели на меня, ожидая моей реакции. Неужели я до сих пор похож на восторженного суслика⁈ От меня явно ждали восторгов, благодарностей, может быть, даже слез радости. Но на моем лице не было ничего, кроме спокойной сосредоточенности. Я не собирался никому показывать, насколько эта новость потрясла меня.

— Ваше Высокопревосходительство, господа адмиралы, — я старался, чтобы мой голос прозвучал ровно и спокойно, и в нем не было и тени подобострастия. — Прошу передать мою глубочайшую благодарность Его Императорскому Величеству за столь высокую оценку моих скромных трудов. Я горд служить Отечеству!

Вроде произнес казенные уставные фразы, но вложил в них ровно столько эмоций, сколько требовал протокол. Ни больше, ни меньше. Моя реакция, очевидно, произвела на них впечатление. В глазах старых морских волков промелькнуло удивление, смешанное с уважением. Адмирал Ушаков медленно снял пенсне и отложил папку в сторону. На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Присядьте, курсант, — сказал адмирал, в его голосе появились новые, деловые нотки. — На этом приятная часть нашего разговора закончена. Теперь давайте перейдем к делу.

Я молча сел, понимая, что самое интересное только начинается. Премия была лишь авансом, прелюдией к настоящему разговору. И сейчас мне предстояло узнать, какова будет цена этого щедрого подарка. Похоже, сегодня я получу свой рычаг, и теперь готов торговаться. Я заставлю их заплатить за мои знания и мои технологии сполна…