Я стоял посреди гудящего цеха, и холодное отчаяние медленно подкрадывалось ко мне, как ночной хищник. Мечта, моя сияющая «Валькирия», висела передо мной в виде призрачной голограммы, дразня и одновременно насмехаясь над моей беспомощностью. Была так близко, что я мог протянуть руку и коснуться ее корпуса, и в то же время так далеко, за целой финансовой вселенной от меня. Мои инженеры, закаленные в заводском дыму ветераны, вынесли свой вердикт: без уникального оборудования, без целой новой производственной цепочки, проект был не более чем красивой картинкой, фантазией гения-одиночки. Вот только война с Японией надвигалась, как грозовой фронт, и я чувствовал ее дыхание на своем затылке.

— Хозяин, — голос Алисы в голове был тихим и осторожным, хвостатая чувствовала мое состояние. — Я проанализировала все доступные варианты. С вероятностью в девяносто два процента, единственный способ получить необходимые ресурсы в сжатые сроки, это принять предложение генерала Воронцова. Его финансовые возможности и влияние в Военно-промышленном комитете могут сократить подготовительный этап с пяти лет до одного года. Это… оптимальное решение.

Оптимальное… Какое холодное компьютерное слово. Оптимальное, значит, эффективное и логичное. Но в этом слове не было места ни для гордости, ни для чести, ни для моего паталогического, выстраданного в двух жизнях желания добиваться всего самому. Взять деньги у Воронцова… Это было бы так просто, слишком просто. Это значило бы признать свое поражение, свою неспособность справиться с проблемой в одиночку. Это значило бы, что капитан Строганов, гроза аристократов, на самом деле всего лишь удачливый альфонс, присосавшийся к деньгам и влиянию семьи своей невесты. Я представил себе шепотки за спиной, снисходительные улыбки адмиралов, едкие замечания завистников.

— Алиса, рассчитай другие варианты. Менее оптимальные, безумные, невозможные. Мне нужен любой путь, кроме этого.

— Расчет идет, — вздохнув, ответила хвостатая. — Вероятность успеха по всем альтернативным сценариям не превышает трех процентов.

— Меня устраивает, — буркнул в ответ, накидывая китель.

В этот вечер меня ждал ужин в особняке Воронцовых. Обычно я с радостью ждал этих встреч. Это был островок спокойствия и нормальной жизни в моем безумном мире. Но сегодня я ехал туда, как на эшафот, ведь прекрасно понимал, что генерал снова заведет разговор о будущем. Как ни крути, я его понимал, ведь его дочь придется отдать чуть ли не голодному студенту.

Автомобиль нес меня по вечернему Петербургу. Я смотрел на проплывающие мимо огни, на спешащих по своим делам прохожих, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Там, в «Бастионе», осталась моя мечта, закованная в цепи финансовой невозможности. А я ехал на ужин, где мне предстоит улыбаться, вести светскую беседу и делать вид, что у меня все под контролем. Лицемерие, которое я так ненавидел в других, теперь стало моим собственным оружием выживания.

Особняк Воронцовых на Английской набережной встретил меня теплым светом высоких окон и тихим шелестом шин по гравию. Дворецкий, старый служака с выправкой гвардейского унтер-офицера, распахнул передо мной массивную дубовую дверь. Из глубины дома доносился смех Елены и басовитый голос ее отца.

— Кирилл! Наконец-то! — Елена выпорхнула мне навстречу, как яркая бабочка.

Она была в элегантном домашнем платье темно-синего шелка, которое подчеркивало ее стройную фигуру. Волосы были собраны в свободный узел, открывая тонкую шею. Девушка выглядела такой счастливой и беззаботной, что у меня на мгновение сжалось сердце. Как мне хотелось разделить с ней эту легкость бытия, но груз моих проблем тянул меня на дно.

— Прости, задержался в мастерских, — поцеловал ее в щеку, вдыхая тонкий аромат ее духов.

— Вечно ты в своих железках, — с притворной строгостью сказала Елена, беря меня под руку. — Идем скорее, отец уже заждался. У него сегодня прекрасное настроение, откупорил бутылку того самого французского коньяка, который ему подарил лично Император.

Мы вошли в столовую, генерал Воронцов, одетый также просто и по-домашнеиу, стоял у камина, в котором весело потрескивали дрова. Увидев меня, он широко улыбнулся.

— А, вот и наш гений-изобретатель! Я уж думал, ты решил променять нашу скромную компанию на общество своих любимых шестеренок.

— Ни в коем случае, Александр Васильевич, — я слегка поклонился. — Просто шестеренки сегодня были особенно капризны.

Ужин прошел в теплой, почти семейной атмосфере. Мы говорили о пустяках: о последних новостях из Академии, о новой театральной постановке, о предстоящих скачках. Я старался быть остроумным, поддерживал разговор, смеялся шуткам генерала, но чувствовал, как с каждой минутой мне все труднее дается эта роль. Мои мысли были далеко, в холодных цехах «Бастиона», рядом с моей несбыточной «Валькирией».

И, конечно же, это не укрылось от проницательного взгляда старого вояки. Я заметил, как несколько раз генерал бросал на меня короткие, изучающие взгляды, как он хмурился, когда я, задумавшись, выпадал из разговора. Он был слишком опытным, чтобы не заметить мою внутреннюю борьбу.

Когда ужин подошел к концу, и мы перешли в гостиную пить кофе, генерал сделал свой ход.

— Леночка, оставь нас с Кириллом на пару минут, — сказал генерал, зажигая сигару. — У нас есть пара мужских секретов для обсуждения. Касательно обороноспособности нашей необъятной Родины, разумеется.

Елена бросила на меня быстрый, встревоженный взгляд, но послушно кивнула и вышла из комнаты, оставив нас вдвоем. Я мысленно приготовился к обороне. Генерал несколько мгновений молча курил, глядя на огонь в камине.

— Что-то гложет тебя, парень, — наконец произнес граф, не поворачивая головы. — Весь вечер сидишь, как на иголках. Улыбаешься, а глаза холодные. Что стряслось? Опять аристократишки козни строят? Или проблемы на производстве?

Его прямой, солдатский вопрос обезоруживал. Я мог бы соврать, придумать какую-нибудь отговорку, но, глядя в его честные, чуть уставшие глаза, понял, что не хочу этого делать. Воронцов был отцом моей невесты, человеком, который принял меня и поверил в меня, поэтому заслуживал хотя бы частичной откровенности.

— И то, и другое, и еще кое-что, — вздохнул в ответ. — Проблемы, ваше превосходительство, которые, боюсь, мне не по зубам.

— Ну-ка, ну-ка, — он повернулся ко мне, в его глазах появился живой интерес. — Не верю! После того, как ты выжил в дуэли с Голицыным и вернулся из госпиталя за месяц, я думал, для тебя вообще нет ничего невозможного. Давай выкладывай.

Я колебался лишь мгновение, а потом решился. Достал из кармана свой личный коммуникатор и активировал его. Над кофейным столиком вспыхнула голограмма. Но не «Валькирии», это были несколько эскизов, набросков, которые я делал для себя, обдумывая концепцию. Общий вид корабля, схема десантного отсека, разрез двигателя. Я намеренно не стал показывать ему полные чертежи, это было бы слишком. Но даже этих набросков было достаточно.

Генерал наклонился вперед, его глаза впились в голограмму. Он, как опытный военный, мгновенно ухватил суть. Он не смотрел на красоту линий, он видел функционал.

— Так… — протянул он, его голос стал серьезным. — Десантный дирижабль… Легкий, скоростной… Это что, нижний десантный люк? На всю длину отсека?

— Так точно, позволяет произвести высадку двух взводов за считанные секунды.

— Двести километров в час!.. — он указал на эскиз двигателя. — На каких установках ты собираешься этого добиться?

— Новое поколение левитационных модулей, с плавающей векторной тягой.

Он задавал короткие вопросы, точные и профессиональные. О бронировании, о системе ПВО, о дальности полета. Генерал видел революцию в тактике, которую нес с собой этот корабль, понимал, что такие машины могут изменить ход будущей войны. В его глазах, до этого спокойных, загорелся огонь воина, увидевшего новое, совершенное оружие.

— Кирилл… — Воронцов поднял на меня взгляд, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Парень, да ты… ты гений. Это же… это меняет все! С эскадрой таких кораблей можно высаживать десант хоть в Токио, прямо в императорском дворце! Почему ты до сих пор не показал это в Адмиралтействе? Тебя бы там на руках носили!

И тут я понял, что он не видит главной проблемы. Для него, человека, привыкшего оперировать государственными бюджетами, вопрос денег просто не стоял. Он видел идею, видел ее потенциал, и считал, что этого достаточно. И мне пришлось вернуть его на грешную землю.

— Потому что, Александр Васильевич, — сказал тихо в ответ, — чтобы построить такой корабль, нужен бюджет, сопоставимый со стоимостью постройки нового броненосца. А у меня нет таких денег, и, боюсь, в ближайшие годы не будет.

Я смотрел, как гаснет огонь в его глазах, как на его лице появляется понимание, а затем и разочарование. Воронцов все понял.

В гостиной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Генерал откинулся в кресле, его лицо, только что сиявшее от восторга, стало серьезным и задумчивым. Он снова и снова переводил взгляд с мерцающих эскизов «Валькирии» на меня, и я видел, как в его голове идет напряженная работа. Он больше не был восхищенным зрителем, превратившись в стратега, оценивающего новый ресурс на поле боя.

— Так, значит, все дело в деньгах, — наконец произнес он, и это был не вопрос, а констатация. — Банально, но предсказуемо. Я думал, у тебя проблемы с технологиями, с материалами, с людьми… Но деньги? Кирилл, это самая простая из всех возможных проблем.

Я горько усмехнулся, для него, человека, чье состояние исчислялось миллионами, а слово открывало двери любых банков, это действительно была не проблема. Для меня же это была гранитная стена, о которую разбивались все мои амбиции.

— Для вас, возможно, и простая— ответил сдержанно.

Он уловил нотки горечи в моем голосе и посмотрел на меня с укоризной.

— Не дури, парень, мы же не на приеме у министра. Перестань называть меня «ВашимПревосходительством», мы же договорились. И давай говорить начистоту. — Он сделал большую затяжку сигарой и выпустил в потолок густое облако дыма. — Я вижу этот проект и прекрасно понимаю его значение для Империи. Я не позволю ему умереть из-за такой глупости, как отсутствие финансирования.

Он подался вперед, его взгляд стал жестким и деловым.

— Я готов лично профинансировать постройку прототипа, — заявил граф, чеканя каждое слово. — Не из государственных средств, нет. Из личных капиталов семьи Воронцовых, создадим совместное предприятие. Ты войдешь в него своими патентами и мозгами, я деньгами и связями. Пятьдесят на пятьдесят, все честно. Это не одолжение, Кирилл, это инвестиция в будущее нашей армии, в безопасность нашей страны. И, если хочешь, — он хитро улыбнулся, — инвестиция в безопасность моей единственной дочери, которая, скоро станет твоей женой. Заметь, я уже смирился с этой мыслью.

Предложение было брошено на стол, как козырная карта. И я почувствовал, как ловушка, которой так боялся, захлопнулась. Он предлагал мне все, о чем я мог только мечтать: деньги, ресурсы, политическое прикрытие. Предлагал мне самый короткий и легкий путь к моей цели. И в то же время предлагал мне золотые кандалы.

Совместное предприятие… Пятьдесят на пятьдесят… Это означало, что я больше не буду полновластным хозяином своего дела. Любое мое решение, любой мой шаг нужно будет согласовывать. Я из свободного творца превращусь в наемного гения, в партнера, который, несмотря на равную долю, всегда будет помнить, на чьи деньги построен его успех. И весь мир будет помнить об этом.

— Считай это моим вкладом в приданое Елены, — с усмешкой добавил генерал, видя мое замешательство. — Все равно скоро все будет общим, так чего тянуть? Построим прототип, представим его Государю. Получим государственный заказ на целую эскадру, в итоге все будут довольны. Семья озолотится, государство укрепит свою армию.

Он протянул мне свою широкую, мозолистую руку. Я смотрел на эту руку, потом на его уверенное, улыбающееся лицо. И чувствовал, как во мне борются два человека. Один, прагматик и инженер, кричал: Соглашайся, идиот! Это твой единственный шанс!. А другой, гордец и идеалист, шептал: Не продавайся. Не предавай себя.

— Александр Васильевич, — я заставил себя поднять на него глаза. — Я… я безмерно благодарен вам за ваше доверие. И за ваше предложение. Это… это больше, чем я мог ожидать.

— Но? — он сразу уловил это «но», его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Но я должен отказаться, по крайней-мере, сейчас.

Он медленно опустил руку и откинулся в кресле. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Могу я узнать причину столь… странного решения?

— Дело не в вас и не в вашем предложении, оно более чем щедрое, — я попытался подобрать слова. — Дело во мне, это… вопрос принципа.

Я говорил искренне, и он это почувствовал. Холод в его глазах сменился удивлением, а затем и уважением. Он смотрел на меня как на равного, как на человека, чьи принципы, пусть и иррациональные с точки зрения бизнеса, заслуживают внимания.

— Принципы, очень дорогая штука, Кирилл, — сказал Воронцов задумчиво. — Иногда они стоят целых империй. Но я тебя понял. Гордость, качество, которое я ценю в мужчинах. Хотя иногда она и мешает делу.

Он снова замолчал, обдумывая что-то. Я ждал, что он начнет меня переубеждать, давить, но он поступил мудрее.

— Хорошо, — сказал, наконец, граф — Я не буду на тебя давить, попробуй справиться сам. Но мое предложение остается в силе. В любой момент, когда ты поймешь, что твои принципы заводят тебя в тупик, ты можешь прийти ко мне. Дверь моего кабинета для тебя всегда открыта. И помни, время не ждет, война все ближе.

— Спасибо, Александр Васильевич. За все.

— Иди уже, Ромео, — он добродушно хлопнул меня по плечу. — А то Джульетта там, наверное, уже все ногти сгрызла от нетерпения.

Я вышел из кабинета, чувствуя себя опустошенным. Я отстоял свою независимость, сохранил свою гордость. Но я снова остался один на один со своей нерешаемой проблемой. Дилемма никуда не делась, она стала лишь острее. Я шел по гулким коридорам особняка, и слова генерала «время не ждет» звучали в моей голове, как похоронный набат. У меня не было ни денег, ни времени. И я понятия не имел, где их взять.