Целый месяц, выпавший из жизни, растворившийся в стерильной белизне стен, запахе антисептиков и тихом, ритмичном пиликанье медицинских приборов. После того судьбоносного разговора, когда мир чудом не разлетелся на осколки, а, наоборот, скрепился новым, тайным союзом, начались долгие, тягучие дни восстановления. Эйфория от одержанной победы, и над Голицыным, и недоверием Елены, быстро прошла, уступив место изматывающей рутине. Мое тело, превращенное в один сплошной синяк, отчаянно цеплялось за жизнь, и я ему в этом посильно помогал.

Для врачей госпиталя я был феноменом, медицинской загадкой, ходячим нарушением всех известных законов биологии и физиологии. Каждое утро начиналось с консилиума. В мою палату входила целая делегация во главе с тем самым седовласым полковником, главным врачом, и они с видом жрецов, пытающихся разгадать волю богов, изучали показатели на мониторах.

— Невероятно, — цокал языком полковник, глядя на диаграммы. — Скорость регенерации тканей превышает норму для Кинетика Бета-уровня в семь раз. Костная мозоль на сломанных ребрах сформировалась за неделю, а не за три. Внутренние органы… да они у вас почти как новые, капитан!

Я лишь слабо улыбался в ответ, изображая скромного героя, чей организм творит чудеса. Я не мог им рассказать, что каждую ночь, когда госпиталь погружался в сон, а бдительность медсестер притуплялась, в моей палате начиналась настоящая магия технологий. Едва последняя ночная сестра заканчивала обход, из воздуха рядом с моей кроватью бесшумно материализовалась Алиса. Она уже не была той испуганной, мечущейся девочкой. Теперь, когда ее существование перестало быть смертельной тайной хотя бы для одного человека, она обрела новую уверенность. В ее движениях появилась деловитость, а во взгляде сосредоточенность хирурга.

— Так, хозяин, приступаем к процедурам, —командовала хвостатая — Сеанс номер двадцать три. Цель: полное восстановление мышечной ткани левого плеча и ликвидация остаточных некротических очагов в печени.

Ее руки вспыхивали мягким зеленым светом, и из них высвобождались тысячи тончайших нано-нитей. Они проникали в мое тело, и я чувствовал их, как легкое, едва заметное покалывание. Я видел работу на своем внутреннем дисплее, который проецировала Алиса: наниты, словно крошечные, разумные муравьи, сшивали порванные волокна, очищали кровь, восстанавливали поврежденные клетки. Это была кропотливая и ювелирная работа, продолжавшаяся часами. Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в мое измученное тело.

А днем моим главным лекарством была Елена. Она проводила в моей палате все свободное от занятий время. Умудрившись получить у отца какой-то невероятный допуск, она приходила и уходила, когда хотела, минуя все посты и кордоны. Приносила с собой не только корзинки с фруктами, но и сам воздух внешнего мира, наполненный слухами, новостями и интригами.

— Представляешь, в Академии только и разговоров, что о тебе, — щебетала Воронцова, усевшись на стул у моей кровати и очищая для меня апельсин. — Аристократы в трауре, говорят, ты продал душу дьяволу и теперь тебя пуля не берет. Боятся из комнат выходить поодиночке. А наши тобой гордятся! Грушин организовал что-то вроде фан-клуба, они там чуть ли не молебны за твое здоровье служат.

Я слушал ее, и на душе становилось теплее. Ее присутствие, ее смех, вера в меня, все это было не менее важно, чем ночные процедуры Алисы. Они вдвоем, вольно или невольно, создали идеальный тандем: одна чинила мое тело, другая мою душу.

Иногда их смены пересекались. Вечером, когда визиты были уже запрещены, Елена оставалась дольше положенного. Алиса материализовывалась рядом, и они, две такие разные, находили, о чем поговорить. Их отношения из стадии холодной войны перешли в фазу вооруженного нейтралитета, а затем и в подобие странной, колючей дружбы.

— Слушай, Алиса, — как-то спросила Елена, с интересом наблюдая, как намоем плече под действием нанитов затягивается очередной шов. — А ты можешь, ну, не знаю, сделать мне такие же ресницы, как у тебя? Длинные и пушистые.

— Могу, — не отрываясь от работы, ответила Алиса. — Только для этого мне понадобится полный доступ к твоему геному и пара литров питательного раствора. И есть побочный эффект: у тебя тоже вырастут уши и хвост.

Елена фыркнула и шутливо отмахнулась, но я видел, что эта мысль ее заинтриговала. Их пикировки, полные сарказма и женских шпилек, стали привычным фоном моего выздоровления.

Шло время, через три недели я уже мог сидеть, а через четыре вставать и делать первые шаги по палате, все еще опираясь на плечо Елены. Врачи разводили руками и писали научные статьи о «феномене Строганова». Главный врач, зачастил ко мне не только с обходом, но и просто так, поговорить. Он видел во мне не просто пациента, а живое чудо, ключ к новой медицине.

— Капитан, — говорил он, задумчиво разглядывая мои почти зажившие раны. — Ваш организм, это нечто. Он не просто лечится, он перестраивается, становится сильнее. Я отправил отчет о вашем случае в Имперскую медицинскую академию. Думаю, за право изучать вас скоро начнется война между ведомствами.

Я понимал, что он прав, и понимал, что Волков не допустит, чтобы такой ценный актив, как я, попал в руки медиков. Мое «чудесное исцеление» лишь повышало мои ставки в большой игре. И вот настал день выписки. Последний месяц показался мне вечностью, и я с нетерпением ждал, когда смогу покинуть эти белые стены. Утром ко мне в палату вошел полковник, он был в парадном кителе, что говорило о торжественности момента.

— Ну что, капитан Строганов, — сказал он, протягивая мне руку. — Поздравляю с возвращением в строй. Честно говоря, когда вас привезли, я думал, что мы вас потеряем. За сорок лет службы в военной медицине я не видел, чтобы кто-то выкарабкивался после такого. Ваша воля к жизни поразительна.

Я крепко пожал его руку, чувствуя в ней сухую, мозолистую ладонь старого солдата.

— Спасибо, доктор. За все, — искренне поблагодарил врача.

Он кивнул, а потом, понизив голос, добавил:

— И вот еще что, капитан. Я, конечно, понимаю, военная тайна и все такое… Но тот уровень пылевого поражения… Это не просто взрыв, хотя я уверен, вы и так уже знаете. Берегите себя, в следующий раз даже ваш уникальный организм может не справиться.

Я кивнул, давая понять, что услышал его. Он понимал больше, чем говорил, но, как и подобает старому служаке, не лез, куда не просят. Я переоделся в принесенную Еленой свежую курсантскую форму, она сидела на мне немного мешковато, за время, проведенное в госпитале, я сильно похудел. В последний раз окинув взглядом ставшую почти родной палату, я взял свою трость, свою верную спутницу, от которой пока не решался отказаться, и направился к выходу.

На улице меня ударил в лицо свежий, пахнущий дождем и прелой листвой осенний воздух. У ворот госпиталя меня ждал черный, блестящий лаком автомобиль Воронцовых. Дверь открылась, и из нее вышла Елена. Она была в простом, но элегантном платье, и на фоне серого питерского неба казалась яркой, экзотической птицей.

— Готов, капитан? — спросила она с улыбкой, и в ее глазах плясали озорные искорки.

— Так точно, графиня, — ответил я, отдавая шутливую честь. — Готов к новым подвигам.

Я сел в машину, она плавно тронулась, унося меня из мира больничной тишины обратно в мир интриг, борьбы и амбиций обратно в Академию. Я знал, что там меня ждет далеко не теплый прием.

* * *

Автомобиль Воронцовых бесшумно скользил по мокрым улицам Петербурга. За окном проплывали величественные фасады, шпили и купола, имперская столица жила своей обычной, размеренной жизнью. Но я знал, что за этой внешней невозмутимостью, в стенах Императорской Военной Академии, кипят страсти, и мое возвращение станет катализатором, который превратит это тихое кипение в бурный взрыв. Но какой именно субстанции, это еще большой вопрос. Когда мы подъехали к главным воротам Академии, я почувствовал, как напряглась сидевшая рядом Елена. Девушка положила свою ладонь на мою руку, ее пальцы были холодными.

— Ты уверен? — тихо спросила она. — Может, стоило взять еще пару дней отпуска? Приехать по-тихому…

— Нет. — Я покачал головой. — Это нужно сделать именно так, громко и демонстративно. Они хотели моей смерти или моего позора, в итоге не получат ни того, ни другого.

Я сжал ее руку в ответ, и на моем лице появилась холодная улыбка, от которой Воронцова слегка поежилась.

— До сих пор не могу привыкнуть к твоей тёмной стороне. А я ведь росла среди не самых праведных дядек — прошептала Елена, и тут же впилась в меня губами. На пару минут пришлось задержаться в салоне.

Я открыл дверь и вышел из машины. На мгновение зажмурился от яркого дневного света, а затем, опираясь на свою верную трость, сделал первый шаг на территорию Академии, после чего подал руку графине. Мой фактически адъютант Грушин, который уже ждал у ворот, тут же подскочил ко мне, его лицо сияло от искренней радости.

— С возвращением, командир! — выпалил он, козыряя. — Мы вас заждались!

— Вольно, Грушин, — усмехнувшись, ответил ему. — Веди, давай, грозный воин.

Мы направились к главному корпусу. Я шел медленно, нарочито медленно, каждый удар моей трости о брусчатку плаца отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Новость о моем прибытии разнеслась по Академии с быстротой лесного пожара. Из окон аудиторий, из дверей казарм высовывались любопытные головы. У некоторых даже занятия прервались. Курсанты высыпали на крыльцо, в коридоры, выстраиваясь вдоль моего пути, как зрители, ожидающие выхода гладиатора на арену.

Когда вошел в огромный гулкий вестибюль главного корпуса, все разговоры мгновенно стихли. Сотни глаз уставились на меня. В этой тишине были слышны только три звука: мой тяжелый шаг в армейских ботинках, глухой стук моей трости и учащенное биение моего собственного сердца. И в этот момент я увидел те самые милые лица. Они стояли плотной группой у подножия парадной лестницы, преграждая мне путь. «Золотая молодежь» Империи, наследники громких фамилий, те, кто еще вчера считал себя хозяевами этого мира. Среди них я узнал многих приятелей Голицына, тех, кто злорадно смеялся за моей спиной и ставил на мою смерть.

Лица были как на подбор: бледные, с искаженными от изумления и ужаса чертами. На них было написано не просто разочарование. Я видел, как один из них, какой-то безусый княжич, щуплый до безобразия, инстинктивно перекрестился. Другой, постарше, побледнел как полотно и сделал шаг назад, наткнувшись на своего товарища.

Они смотрели на меня, как на призрака, восставшего из могилы. Как на какое-то инфернальное существо, которое нарушило все законы их уютного предсказуемого мира. В их вселенной люди моего происхождения не могли победить таких, как Голицын. А если и побеждали чудом, то точно не возвращались через месяц из госпиталя, выглядя так, будто просто съездили на курорт. Мое возвращение, мое само существование было для них аномалией, сбоем в матрице сословного мировоззрения.

Я остановился в нескольких шагах от них, не сказал ни слова, просто смотрел на них. Прямо, не мигая, переводя свой холодный, оценивающий взгляд с одного лица на другое. Я видел, как под моим взглядом они съеживаются, отводят глаза, как их аристократическая спесь улетучивается, оставляя лишь липкий, животный страх. Похоже, я стал их личным ночным кошмаром, воплощением той силы, которую они не могли ни понять, ни контролировать, тем более купить.

— Дорогу, — мой голос прозвучал тихо, но в гулкой тишине вестибюля он пронесся, как раскат грома.

Они не сразу поняли, а потом, как по команде, расступились. Неохотно, медленно, как море перед Моисеем. Золотые зайчики образовали живой коридор, и я прошел сквозь этот строй. Я чувствовал на своей спине их взгляды, полные ненависти, бессильной злобы и страха, и это чувство было слаще любого вина.

Да, сейчас я наслаждался их страхом, заодно анализировал, взвешивал, оценивал его потенциал. Этот страх был моим новым оружием, более мощным, чем любой клинок или пистолет. Это был страх перед неизвестностью, перед силой, которая ломала их мир. И я собирался использовать это оружие на полную катушку.

Поднявшись на несколько ступеней парадной лестницы, я обернулся и еще раз окинул взглядом застывший внизу строй. С одной стороны побледневшие, напуганные аристократы. А вот с другой стороны я увидел другие лица.

В тот самый миг, когда аристократическая толпа, съежившись под моим взглядом, неохотно расступилась, тишина взорвалась. Но не криками ужаса или ненависти. Это был мощный, многоголосый гул, идущий откуда-то из глубины вестибюля, из боковых коридоров, с верхних галерей.

— Вернулся!

— Строганов!

Я обернулся на этот звук, и картина, открывшаяся мне, заставила сердце биться чаще. Со всех сторон ко мне устремился людской поток. Это были курсанты из простолюдинов, из обедневших служивых родов, те, кого аристократия презрительно именовала «черной костью». Забыв про субординацию, про уставы и чины, они окружили меня плотным кольцом. Воздух наполнился гулом голосов, смехом, дружескими хлопками по плечам.

— Кирилл, живой, чертяка! А мы уж думали…

— Не дождутся — ответил всем сразу, и мой голос потонул в общем гуле.

Первым, кто прорвался через это живое кольцо, был, конечно же, Грушин. Его лицо было красным от волнения, глаза блестели.

— Командир, разрешите доложить! — выпалил он, пытаясь сохранить официальный тон, но голос его предательски дрожал от эмоций. — За время вашего отсутствия происшествий не случилось! Личный состав… э-э-э… ждал вашего возвращения!

Он растерянно замолчал, не зная, что еще сказать. Я положил ему руку на плечо.

— Спасибо, всем вам.

Грушин, быстро взяв себя в руки, превратился в настоящего церемониймейстера. Он властно растолкал особенно ретивых курсантов, создавая вокруг меня свободное пространство.

— Так, разойдись! Дайте командиру пройти! Не видите, он после госпиталя, ему отдыхать надо!

Он действовал так уверенно, словно был не просто курсантом, а как минимум генеральским адъютантом. И, что самое удивительное, его слушались. Толпа немного расступилась, но не разошлась, продолжая окружать меня плотным, почетным эскортом.

Я медленно пошел вверх по лестнице, и эта людская волна двинулась за мной. Мы шли по коридорам Академии, и это было похоже на триумфальное шествие. Из всех аудиторий выглядывали курсанты. Аристократы смотрели на эту сцену с нескрываемой ненавистью и бессилием. Они видели, как их мир рушится, власть, которая, как им казалось, принадлежала им по праву рождения, утекает сквозь пальцы и концентрируется вокруг этого простолюдина с тростью. Я шел, опираясь на свою трость, и каждый ее стук по мраморному полу звучал как удар похоронного колокола по старому миру.

Это триумфальное шествие по коридорам Академии стало переломным моментом, точкой невозврата. Когда я, в окружении своей свиты, дошел до расписания занятий, вывешенного на огромной доске в центральном холле, произошло то, что окончательно закрепило мой новый статус.

Напротив моей фамилии, в графе «рейтинг», ярко горела цифра «1». А рядом, красным курсивом, была сделана приписка, которую, очевидно, добавили только сегодня утром: «За проявленную стойкость и исключительные боевые навыки». Это был плевок в лицо всей аристократической верхушке. Победа в дуэли, которую пытались представить как подлое убийство, была официально признана актом героизма и оценена таким количеством баллов, которое катапультировало меня в стратосферу общего рейтинга, оставив далеко позади всех наследных принцев и графов.

Грушин, увидев это, не сдержался и издал победный клич, который тут же подхватили десятки голосов. Аристократы, стоявшие поодаль, скрипнули зубами. Это было публичное унижение, система, которую они считали своей, использовали для продвижения своих и подавления чужих, дала сбой и сыграла против них. Снова…

Я смотрел на эту цифру и понимал, что это был политический жест. Волков и его ведомство, мои невидимые покровители, демонстративно вознесли меня на вершину, показывая всем, кто теперь является фаворитом, при этом не имея дворянских регалий за спиной. Судя по задумчивым лицам части аристократов, много кто понял суть этого развода. Ведь в Седьмом управлении Полиции, которое занималось уголовными преступлениями, совершенные дворянами, служили только простолюдины, коими являлись все бойцы и большая часть командиров силовых подразделений ИСБ. Это был общеизвестный факт, жесткий противовес дворянским дружинам. А в руководство ИСБ из дворян брали только тех, кто был лоялен трону не одно десятилетие, чуть ли не по наследству передавали, но даже фамилия родственников не давала преференций, отбор и контроль был крайне жесткий. Как-то вечером Елена шепотом рассказа о том, что ходят слухи, якобы в недрах ИСБ существует группа ликвидаторов, которые подчиняются только главе ИСБ и Императору. Короче, опричники в чистом виде. Услышав об этом, я нисколько не удивился, лично я бы озаботился такими гражданами под боком чуть ли не в первую очередь…

* * *

В этот день старая иерархия Академии, основанная на титулах и происхождении, рухнула. На ее обломках начала выстраиваться новая, где главной валютой стали не деньги и не связи, а личная сила, авторитет и верность своему командиру. Я, вольно или невольно, стал центром этой новой системы. Негласным лидером всех «униженных и оскорбленных», всех тех, кто был готов драться за свое место под солнцем.

С этого дня Академия окончательно раскололась на два враждующих лагеря. Это больше не было просто учебное заведение. Это стало полем боя, генеральной репетицией той гражданской войны, которая, я чувствовал, уже назревала в недрах Империи. Войны между старой, косной аристократией и новой, которую я и представлял. Вот только масштабы я еще не представлял на тот момент…

Преподаватели тоже разделились. Старые профессора, выходцы из знатных родов, смотрели на меня с нескрываемой враждебностью, видя во мне варвара, разрушающего вековые устои. Они занижали оценки моим сторонникам, пытались завалить их на экзаменах, но это лишь сильнее сплачивало нас. А вот преподаватели-практики, боевые офицеры, прошедшие через горнило настоящих войн, наоборот, выказывали мне нескрываемое уважение. Они видели во мне не нарушителя традиций, а носителя нового, эффективного знания. Многие из них после занятий подходили ко мне, чтобы обсудить ту или иную задачу, и эти разговоры были для меня куда полезнее сухих академических лекций.

Я стоял посреди гудящего холла, опираясь на свою трость. Слева мои верные, восторженные сторонники. Справа мои ненавидящие, напуганные враги. А между нами преподаватели, растерянно наблюдающие за этим противостоянием. Я был эпицентром этого землетрясения, которое сотрясало стены Академии.

В моей голове раздался тихий, насмешливый голос Алисы:

— Поздравляю, дорогой хозяин. Кажется, ты только что неофициально захватил власть в одном из главных военных ВУЗов Империи. Что дальше по плану? Зимний дворец?

Я мысленно усмехнулся.

— Не торопись, радость моя, всему свое время. Для начала… нужно построить флот…