Утро следующего дня началось с того, что меня разбудил не будильник, а приказ. Официальный, с гербом и сургучной печатью, доставленный прямо в комнату хмурым фельдъегерем, который посмотрел на меня так, будто я уже покойник, просто еще не в курсе. Я расписался в получении и, когда за ним закрылась дверь, вскрыл пакет.

Внутри, на плотной гербовой бумаге, было напечатано то, чего я и ожидал.

'ПРИКАЗ № 118-У по Императорской Военной Академии.

§1. В рамках проведения итоговых тактических учений «Щит Империи» сформировать сводный учебный батальон из числа курсантов старшего курса.

§2. Командиром сводного учебного батальона назначить курсанта Строганова Кирилла Андреевича, как показавшего наивысший рейтинг по тактической и огневой подготовке.

§3. Курсанту Строганову немедленно принять командование, ознакомиться с личным составом и в трехдневный срок подготовить подразделение к выполнению поставленной боевой задачи'.

Подпись: Ректор Академии, генерал от инфантерии Скобелев.

Все было именно так, как я и предполагал. Ловушка захлопнулась, и я оказался в самом ее центре. Мне дали командование, но командование чем? Я перевернул страницу и увидел приложение, пофамильный список личного состава моего нового батальона. Я начал читать, и моя кровь медленно, но неумолимо начала стыть в жилах, это был приговор.

Курсант Краснов, три взыскания за пьянство, два за драку с патрулем, отчислен из артиллерийского училища за неуспеваемость.

Курсант Сизов, взломал академическую сеть, изменил свои оценки по истории, пойман, чудом избежал трибунала.

Сержант Фелиев, во время учений по ошибке навел минометный огонь на палатку командира роты. Официальная версия, навигационная ошибка. Неофициально, ненавидел ротного лютой ненавистью.

И так далее, и так далее…

Это были все отбросы академии, Алиса насчитала таких чуть больше сотни. Все, кого система хотела выкинуть, но не могла по тем или иным причинам. А дальше шли те, кто попал в немилость к аристократической верхушке, кто не умел или не хотел прогибаться. И среди них, как вишенка на торте, я увидел до боли знакомые фамилии.

Грушин Семен зачислен в мой батальон с пометкой: склонен к несанкционированным действиям и подрыву авторитета командования. Это они ему припомнили нашу самоволку на верфь, кто нас сдал, мы так и не выяснили. Костя, мой юный гений-дроностроитель. Пометка: использование неуставного оборудования в личных целях.

И вся моя рота, разумеется. Все мои ребята, которых я гонял до седьмого пота, которых учил воевать, которых превратил в лучшую боевую единицу на курсе. Их всех, без исключения, записали ко мне. Это был особый, циничный плевок мне в лицо. Хотел своих людей, Строганов? Получай и умри вместе с ними.

Я отложил список, злости как таковой уже не было, ведь все это было ясно как день с самого начала, после объявления учений. Старые семьи хотели показательно меня унизить и уничтожить, как ни крути, смерть княжича мне не простят никогда, даже если его папаша не при делах. Показать, что даже я, со всеми моими технологиями и знаниями, ничто, когда у меня под рукой не элитный спецназ, а сборище неудачников и разгильдяев.

Но дворянчики не понимали одного, люди, которым нечего терять, самые опасные на свете. А в этом списке были именно такие, которых система уже списала. А значит, верность этой системе была равна нулю. А единственным шансом на выживание и реабилитацию становился я.

Новость о моем назначении и составе батальона разнеслась по Академии еще до обеда. Реакция была предсказуемой. Аристократы не скрывали своего откровенного удовлетворения. Я проходил по коридору, и они расступались, глядя на меня с насмешливыми, торжествующими ухмылками. Простолюдины и «служивые», наоборот, помрачнели. Они смотрели на меня с сочувствием и тревогой.

Самый мерзкий момент дня наступил после обеда. Меня вызвали в штаб учений, к полковнику Вяземскому. Он сидел за своим столом, вальяжно развалявшись в кресле, и смотрел на меня с видом сытого кота.

— Ах, капитан Строганов, — протянул он, изображая радушие. — Заходите, присаживайтесь, слышал о вашем назначении. Поздравляю! Великая честь и огромное доверие со стороны командования.

Я молча стоял, ожидая, к чему он клонит.

— Однако, — он сделал сочувственное лицо. — Мы тут в штабе посовещались и понимаем, какая на вас легла ответственность. Личный состав, скажем так, специфический. Не каждый справится, поэтому мы, входя в ваше положение, готовы предложить вам альтернативу.

Он наклонился вперед, его голос стал доверительным, почти заговорщицким.

— Вы можете написать рапорт об отказе от командования. По состоянию здоровья, например. Ваша недавняя дуэль, ранения… Никто вас не осудит. Вы просто вернетесь в качестве рядового курсанта. А батальон примет кто-нибудь другой. Более… опытный. Как вам такое предложение, капитан?

Это была последняя, самая ядовитая капля в чаше унижения. Они предлагали мне сделку, спасти свою шкуру, предав тех, кого мне доверили. Стать трусом в глазах всей Академии.

— Благодарю за заботу, господин полковник, — мой голос был спокойным, будто перед заходом в кабинет я жрал пустырник прямо с поля вместе с корнями. — Но я не привык отказываться от оказанного мне доверия. Я принимаю командование батальоном. Уверяю вас, я справлюсь.

Вяземский на секунду опешил от моего тона, но тут же снова нацепил на лицо свою надменную ухмылку.

— Что ж, ваше право, капитан, вольному воля. Только потом не говорите, что вас не предупреждали. Можете быть свободны.

Я развернулся и вышел из его кабинета, чувствуя на спине злорадный взгляд. Все, маски были сброшены, игра началась. И теперь мой ход.

* * *

Я не пошел к своим ребятам. Не стал проводить совещания или произносить ободряющие речи. Эмоции сейчас были плохим советчиком. Мне нужен был холодный, трезвый расчет и последний удар по системе, который я должен был нанести, прежде чем окончательно выйти из ее правового поля.

Я направился прямиком в главный административный корпус, в приемную ректора Академии, генерала Скобелева. Путь туда был как восхождение на Голгофу. Каждый встречный курсант, каждый офицер смотрел на меня. Кто-то с жалостью, кто-то со злорадством, кто-то с любопытством. Я был главным представлением дня, смертником, идущим на свою последнюю аудиенцию.

Адъютант ректора, молодой капитан с безупречной выправкой, попытался меня остановить.

— Капитан Строганов, у его превосходительства сейчас совещание. Он не может вас принять.

— Доложите генералу, что я буду ждать, — ответил ему. — У меня неотложный вопрос, касающийся предстоящих учений. И я не уйду, пока он меня не примет.

Мой тон был таким, что адъютант не решился спорить. Он скрылся за массивной дубовой дверью, а через минуту вышел, его лицо было недоуменным.

— Генерал вас примет. Пять минут.

Кабинет Скобелева, как всегда, был воплощением имперского величия. За столом, в массивном кресле с высокой спинкой, сидел сам генерал. Он не смотрел на меня, делая вид, что изучает какой-то документ. Я вошел, остановился в трех шагах от стола и, как положено по уставу, доложил о прибытии.

— Господин генерал, капитан Строганов по вашему приказанию прибыл.

Скобелев медленно поднял на меня свои ясные, голубые глаза. В них не было ни злости, ни сочувствия. Только холодное, отстраненное любопытство ученого, разглядывающего под микроскопом редкое насекомое.

— Слушаю вас, капитан, — его голос был спокоен и ровен. — Надеюсь, ваш вопрос действительно неотложный. У меня мало времени.

— Более чем, господин генерал, — я выдержал его взгляд. — Я пришел, чтобы еще раз официально заявить о недопустимости проведения данной операции в ее текущем виде.

Скобелев слегка приподнял бровь.

— Мы, кажется, уже обсуждали это в штабе, капитан. Ваше «особое мнение» было запротоколировано. Что-то изменилось?

— Изменилось то, господин генерал, что теперь я официально назначен командиром подразделения, которое вы отправляете на убой, — я намеренно использовал это слово. — И теперь я несу ответственность не только за свою жизнь, но и за жизни четырехсот курсантов.

— Высокие слова, капитан, — в голосе Скобелева появилась легкая ирония. — Но ближе к делу.

— К делу, — кивнул в ответ. — Я не буду сейчас апеллировать к данным разведки, которые вы сочли паникерством. Я обращусь к простой логике и офицерской чести. Отправлять на заведомо смертельную миссию, каковой является штурм подготовленного укрепрайона, подразделение, укомплектованное на треть курсантами с низкой успеваемостью и дисциплинарными взысканиями, это не просто ошибка, это преступление.

Я сделал паузу, давая ему осознать тяжесть моих слов.

— Это бессмысленная трата имперских ресурсов, господин генерал. Эти люди, какими бы они ни были, это подданные Императора. Будущие офицеры, в обучение которых государство вложило немалые средства. Вы собираетесь пустить их в расход ради того, чтобы удовлетворить амбиции кучки аристократов и избавиться от одного неугодного вам капитана? Это не только бесчеловечно, но также неэффективно с точки зрения государственных интересов.

Скобелев слушал меня, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым.

— Вы закончили, капитан? — спросил он, когда я замолчал.

— Нет, господин генерал. Я требую либо полной отмены операции, либо изменения ее формата. Передать задачу по ликвидации «банды» подразделениям из Особого Корпуса. А для курсантов провести стандартные тактические учения на одном из полигонов. Это будет и безопаснее, и полезнее для их подготовки.

Я закончил, сказав все, что хотел. Я апеллировал не к его совести, а к долгу государственного мужа. Я надеялся, что хотя бы тень прагматизма в нем еще осталась. Я ошибся…

Скобелев медленно встал из-за стола. Он подошел к огромному окну, заложив руки за спину, и несколько секунд молча смотрел на плац, где все еще маршировали курсанты.

— Знаете, капитан, чем отличается хороший командир от плохого? — спросил он, не поворачиваясь.

— Чем же, господин генерал?

— Плохой командир жалуется на плохих солдат, — он обернулся и посмотрел на меня с откровенным безразличием. — А хороший командир побеждает с теми солдатами, которые у него есть. И превращает этих самых «плохих» солдат в героев. Или в покойников, если они не способны стать героями. Это и есть естественный отбор, на котором всегда стояла и будет стоять любая армия.

Он подошел ко мне почти вплотную.

— Ваш приказ окончательный и обсуждению не подлежит. Ваша задача выполнить его любой ценой. И сделать из этого… материала, — он с презрением произнес это слово, — боеспособное подразделение. Если вы на это не способны, капитан, значит, вы не тот, за кого мы вас принимали. И ваше место не в рядах элиты имперской армии, а в лучшем случае в обозе. Вы меня поняли?

Я смотрел в его голубые, кристально-честные глаза и понимал, что он не играет. Он искренне верит в то, что говорит. Для него люди были всего лишь винтиками в огромной государственной машине, расходным материалом. И в этом была его самая страшная сила.

— О да, я вас понял, господин генерал, — тихо, но отчетливо произнес в ответ. — ведь я уже видел таких прекрасных офицеров. Даже служил под началом такого спеца.

— Надо же — усмехнулся Скобелев — кто же этот прекрасный образчик офицера?

— Капитан Глеб Орлов. Вы должны знать его дядю сенатора — любезно ответил генералу — Его не так давно повесили за измену Родине.

Скобелев явно не ожидал такого ответа, и на пару мгновений его взгляд был в замешательстве.

— А капитан геройски повел себя во время штурма Лисьей Норы — продолжил с издевательской улыбкой — настоящий офицер и герой! Все как вы любите, положил роту на пулеметах буквально за пару минут.

Скобелев молчал, добавить явно было нечего. Я же понял, что все мосты сожжены. Система, в лице ее идеального представителя, вынесла мне приговор. И апелляции не подлежит.

— Но и вы поймите кое-что, господин генерал, — я сделал шаг назад, к двери. — Я вернусь. И когда я вернусь, я спрошу с вас за каждого моего человека. Лично.

Я не угрожал, не повышал голоса. Я просто констатировал факт. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то похожее на удивление, может быть, даже на страх. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Но он тут же взял себя в руки.

— Выполняйте приказ, капитан, — холодно бросил он мне в спину.

Я развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Все. С этого момента я действовал сам по себе.

* * *

Вернулся на верфь, которая теперь казалась мне единственным островком разума и безопасности в этом безумном мире. Здесь, за высоким забором и под охраной моих верных соратников, я чувствовал себя дома. В своей крепости, которую я построил сам и которая подчинялась только моим законам.

Контраст между душной, лицемерной атмосферой Академии и кипучей, деловой жизнью верфи был разительным. Здесь никто не плел интриг, не шептался за спиной. Здесь люди работали, в цехах гудели станки, по территории сновали погрузчики, в сборочном доке уже вырисовывался скелет второго «Атланта». Мой маленький мир жил и развивался, несмотря ни на что.

Я не стал собирать общее совещание. Просто прошел по цехам, перекинулся парой слов с мастерами, проверил, как идет работа над моими экстренными заказами. Все шло по плану, моя команда, получив утром приказ о моем назначении и список батальона, не впала в панику. Наоборот, они работали с удвоенной, яростной энергией.

Я застал Матвеева в оружейной мастерской. Он лично контролировал, как его бойцы, ветераны Корпуса, тестируют новую партию штурмовых автоматов. Сухой треск выстрелов на испытательном стенде был лучшей музыкой для моих ушей.

— Как идет, сержант? — спросил у него, подходя к рубежу.

— Штатно, командир, — он даже не обернулся. — Автоматика надежная, кучность в пределах нормы. Из ста стволов ни одной осечки. Хорошая машинка получилась.

— Нам понадобится четыреста таких. И еще минимум тридцать снайперских комплексов. — сказал Матвееву. — У нас три дня максимум.

Матвеев медленно повернулся ко мне. В его глазах я не увидел ни удивления, ни сомнения. Только спокойную деловитость.

— Будет сделано, командир.

В соседнем цеху я нашел Грушина. Он стоял у огромного стола, на котором были разложены комплекты новой штурмовой брони, и сверялся с каким-то списком. Рядом суетились курсанты из его команды, упаковывая броню в специальные баулы.

— Размеры подгоняем, командир, — доложил он, увидев меня. — Сняли мерки со всех из списка. Каждому будет индивидуальный комплект. Сидеть будет как влитой.

— Хорошо, — кивнул, чувствуя, как на душе становится немного теплее. — Проследи, чтобы все было готово к погрузке завтра вечером.

Я вернулся в свой кабинет. На столе меня ждал термос с горячим кофе и сэндвичи. Записка, написанная изящным почерком: Поешь. Тебе нужны силы. Верю в тебя… Она заезжала, пока я был в Академии.

Я сел в кресло, откинулся на спинку и на несколько минут просто закрыл глаза. Усталость, накопившаяся за последние дни, навалилась всей своей тяжестью. Физическая, но больше моральная. Борьба с системой выматывала куда сильнее, чем любой бой.

Я не знал, сколько я так просидел, прикрыв глаза, может, пять минут, а может, час. Очнулся я от того, что почувствовал на своем плече легкое прикосновение. Я резко открыл глаза.

Рядом с креслом стояла Елена. Она, видимо, вернулась, увидев свет в моем окне. На ней был простой дорожный костюм, волосы собраны в хвост. Никакой косметики, никаких украшений. Она выглядела встревоженной, но ее глаза смотрели на меня с такой нежностью, что у меня сжалось сердце.

— Прости, я не хотела тебя будить, — тихо сказала Елена. — Ты выглядишь ужасно.

— Соответствую моменту, — криво усмехнулся в ответ.

Она ничего не спросила про мой визит к ректору и батальон. Просто подошла ко мне сзади, обняла за плечи и положила свою голову мне на макушку. И мы снова, как и в ту ночь, просто молчали. Ее молчание снова давало мне больше сил, чем любые слова поддержки. Она не жалела меня, она была со мной. Разделяла мою боль, мою ярость, мою решимость.

— Я поговорю с отцом, — наконец произнесла она. — Он поднимет все свои связи, дойдет до министра, если понадобится. Он не позволит им…

— Не надо, — мягко перебил ее. — Не вмешивай отца. В этом весь смысл…

— Но как, Кирилл? — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Они же… они убьют тебя.

— Не убьют, — я взял ее руку и прижал к своим губам. — Я им не по зубам, у меня есть план. К тому же, хотел бы отказаться, давно мог это сделать, есть такая возможность. Но тогда на многих вещах можно поставить крест до конца жизни.

Она посмотрела на меня, пытаясь прочесть что-то в моих глазах.

— Просто верь, — сказал ей.

— Хорошо — вздохнув, ответила Воронцова. Затем осторожно потянула меня на диван, уложив голову себе на колени. Я снова прикрыл глаза, пока Елена аккуратно гладила меня по голове. В какой-то момент я просто вырубился…

Спустя какое-то время на моем столе коротко пискнул специальный коммуникатор. Тот самый, который мне выдал Волков. Елена вздрогнула от неожиданности. Я уже хотел было подняться, но Алиса вывела сообщение на виртуальный экран прямо перед глазами. Я быстро пробежался по нему глазами, после чего смог расслабиться еще немного.

— Что там? — шепотом спросила Елена.

— Это, милая, — я вырубил проекцию. — Разрешение на охоту…

* * *

Утром следующего дня я появился в оперативном штабе учений, как ни в чем не бывало. Был выбрит, одет в свежий китель, и, судя по всему, выглядел абсолютно спокойным и даже немного веселым. Мое появление произвело на присутствующих офицеров, особенно на полковника Вяземского, эффект разорвавшейся гранаты. Они явно ждали увидеть меня сломленного и подавленного. Хрен вам по всему макияжу, неуважаемые!

— Доброе утро, господа офицеры! — бодро поприветствовал, отчего Вяземский даже поперхнулся утренним кофе. — Надеюсь, все хорошо выспались перед началом ответственной миссии?

Я не стал дожидаться ответа и прошел прямо к столу полковника.

— Господин полковник, у меня к вам небольшая просьба. В соответствии с уставом, перед принятием командования, я хотел бы получить на руки заверенные копии всех документов, касающихся предстоящих учений. План операции, приказ о формировании батальона, полный и подтвержденный списочный состав с личными делами, карты, данные разведки. Все, что есть. Для служебного пользования, разумеется.

Вяземский и его помощники уставились на меня, как на идиота.

— Зачем это вам, капитан? — процедил полковник, с трудом скрывая раздражение. — Все необходимые данные будут доведены до вас в установленном порядке.

— Установленный порядок меня не устраивает, господин полковник, — я улыбнулся своей самой обаятельной и самой наглой улыбкой. — Я несу личную ответственность за четыреста человек. И я хочу иметь на руках полную документальную базу. На случай, если возникнут… непредвиденные обстоятельства. В уставе есть соответствующий параграф, я вчера специально освежил его в памяти. Командир подразделения имеет право ознакомиться со всеми материалами.

Он хотел было возразить, но я видел, что он не знает, как это сделать, не нарушив устав. Моя просьба была абсолютно законной.

— Дайте ему, что он просит! — неожиданно вмешался генерал Скобелев, который все это время молча сидел в углу, наблюдая за сценой. В его глазах я увидел странный, изучающий интерес. Он, кажется, начинал понимать, что я затеял какую-то свою игру.

Вяземский, скрипя зубами, отдал распоряжение. Через полчаса на моем столе лежала внушительная стопка заверенных печатью бумаг. Я не спеша проверил каждую, убедился, что все на месте, и аккуратно сложил их в свой портфель.

— Благодарю, господа, — кивнул я. — Очень признателен за оперативность. А теперь, если позволите, мой официальный рапорт.

Я достал из портфеля две папки, которые подготовил еще ночью, и положил их на стол перед Вяземским.

— Что это еще такое? — он с подозрением посмотрел на папки.

— Это мои официальные прошения, как командира сводного учебного батальона, — пояснил я. — Все соответствует уставу и остальным правовым нормам.

Я открыл первую папку.

— Первое. В связи с тем, что стандартные транспортные дирижабли типа «Орел», выделенные для десантирования, не обеспечивают должной защиты личного состава и являются устаревшими, я, под свою личную ответственность, принимаю решение использовать для выполнения задачи десять десантно-штурмовых дирижаблей проекта «Валькирия» с моей верфи, как первый эшелон. Они обладают превосходными летными характеристиками, повышенной броневой защитой и системами РЭБ, что значительно повысит шансы на успешное десантирование и сохранение жизней курсантов. Вот техническое обоснование и сравнительные характеристики.

Офицеры за столом смотрели на меня с открытыми ртами.

— Вы… вы с ума сошли, Строганов! — зашипел Вяземский. — Использовать на учениях экспериментальные, не принятые на вооружение машины⁈ Да кто вам позволит⁈

— Я сам себе позволю, полковник, к тому же данный тип техники официально принят на вооружение, вот циркуляр из Особого Корпуса —невозмутимо пожал плечами. — Параграф двенадцать семьдесят восемь. «Командир… имеет право принимать любые решения, касающиеся материально-технического обеспечения». Эти корабли лучше, надежнее и безопаснее. Отказ от их использования в данных условиях будет являться преступной халатностью с моей стороны. Если вы против, прошу изложить ваш отказ в письменной форме с полным обоснованием, почему вы готовы рисковать жизнями курсантов, имея в наличии более совершенную технику.

Вяземский захлопнул рот, он понял, что я загнал его в угол. Дать письменный отказ он не мог. Это было бы прямое доказательство злого умысла.

— И второе, — открыл другую папку, не давая ему опомниться. — В связи с тем, что стандартное академическое снаряжение не соответствует предполагаемым боевым условиям и не обеспечивает должной защиты личного состава, я принимаю решение полностью перевооружить вверенный мне батальон.

Я выложил на стол список, в нем указаны стандартные армейские образцы нового поколения, ничего сверхъестественного. А ниже альтернатива с моего производства. Но мы все в этом кабинете знаем, какое будет принято решение…

— Согласно все тому же параграфу, господин полковник, я имею право «использовать любые средства, если это направлено на сохранение жизней личного состава». Вот список всего необходимого, прошу утвердить. Или, опять же, дать письменный отказ с обоснованием, почему курсанты должны идти в бой в устаревшем снаряжении, когда есть возможность экипировать их согласно армейскому стандарту.

В штабе повисла мертвая тишина. Мой запрос был убийственно логичным и юридически безупречным, о чем шепотом сообщил майор Вяземскому. Я не просил, а требовал на основании их же собственных законов. Использовал систему против них самих.

Вяземский смотрел то на меня, то на бумаги, его лицо меняло цвет от красного к багровому. Он понимал, что попал в собственную ловушку. Любой его шаг теперь был проигрышным. Отказать, значит создать бумажный след, который после провала операции похоронит его карьеру, а может, и его самого. Согласиться, значит дать мне в руки все козыри, позволить мне превратить стадо баранов в сносное подразделение с шансами на выживание.

— Утвердить, — раздался тихий, но властный голос генерала Скобелева из угла. Он все это время молча наблюдал за партией. И, кажется, она ему нравилась. — Утвердить оба прошения, капитан действует в строгом соответствии с законодательством. Мы не имеем права ему отказать.

Вяземский, раздавленный и униженный, дрожащей рукой подписал оба моих рапорта.

Я забрал бумаги, аккуратно сложил их в портфель, козырнул.

— Благодарю за понимание, господа. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным, а мы еще не раз встретимся…