Я выходил из штаба учений, сжимая в руке портфель с подписанными рапортами, и чувствовал себя так, словно только что в одиночку взял штурмом Зимний дворец. Воздух свободы дышался намного интереснее, хотя я прекрасно понимал, что это не свобода, а лишь отсрочка, билет на войну, который я вырвал у системы на своих условиях. В спину мне неслось шипение и проклятия полковника Вяземского и его свиты. Они проиграли этот раунд унизительно и публично. Но я знал, что они этого не забудут и не простят. Теперь это было личное.

Я шел по гулким коридорам Академии, и мир вокруг, казалось, изменился. Курсанты, еще утром смотревшие на меня со смешанным чувством жалости и злорадства, теперь расступались с немым уважением. Слухи в таких местах распространяются быстрее чумы. Новость о том, что списанный со счетов Строганов не только не сломался, но и нагнул штабных, заставив их плясать под свою дудку, уже, несомненно, облетела все казармы.

Впереди, у выхода, меня ждала моя команда. Грушин, Костя, еще несколько парней из моей роты. Они стояли, делая вид, что просто болтают, но я видел, как все напряжены, как вглядываются в мое лицо, пытаясь прочесть на нем исход битвы.

— Ну что, командир? — первым не выдержал Грушин, когда подошел к ним. — Пакуем вещи или чистим оружие?

Я остановился, посмотрел на их встревоженные, но полные надежды лица и позволил себе легкую, усталую улыбку.

— И то, и другое, Семен. Насчет местных стволов можете особо не суетиться, сам знаешь почему.

Я похлопал по своему портфелю.

— Здесь приказ о полном перевооружении нашего батальона и разрешение на использование «Валькирий».

Глаза Грушина расширились, он недоверчиво посмотрел на портфель, потом на меня.

— Да ладно… Как⁈

— Устав, Семен, плюс отдельные положения об учебе в военных ВУЗах. Великая и ужасная вещь, если уметь все это читать, — я подмигнул ему. — А теперь за работу, времени у нас в обрез.

* * *

Вечер накануне вылета окутал Академию сиреневой промозглой дымкой. Огромный плац опустел, затихли команды и стук сапог. Лишь в окнах казарм горел свет, там кипела своя, скрытая от посторонних глаз жизнь, последняя ночь перед неизвестностью. Кто-то писал письма домой, кто-то до блеска начищал оружие, кто-то просто сидел на койке, молча глядя в стену. Так или иначе, все были на взводе от предстоящих учений.

Я не мог находиться ни на верфи, где работа кипела с лихорадочной, почти безумной скоростью, ни в своей комнате, стены которой, казалось, давили на меня. Мне нужен был воздух и тишина, мгновение покоя перед прыжком в бездну. Я знал, где искать.

Академический парк, обычно шумный и многолюдный, в этот час был пуст. Мокрые от вечерней измороси дорожки, черные, голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы, редкие, тускло светящие фонари, выхватывающие из темноты клочки мокрой листвы. Здесь, в этой меланхоличной тишине, я и нашел ее.

Елена сидела на нашей скамейке, той самой, с которой открывался вид на огни ночного города, подернутые туманной дымкой. Она была в простом, темном платье, поверх которого была накинута шинель. Она не смотрела на город, ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Услышав мои шаги, она вздрогнула и обернулась. В полумраке ее лицо казалось бледным и беззащитным, но в глазах горел знакомый мне упрямый, несгибаемый огонек.

— Я знала, что ты придешь, — сказала тихо Воронцова.

Я сел рядом, мы не говорили ни слова, просто сидели и смотрели на раскинувшийся внизу город. Он жил своей жизнью, переливался миллионами огней, гудел клаксонами, спешил, любил, ненавидел. Город не знал, что завтра на его защиту уйдет еще несколько сотен молодых кадетов, и не все из них вернутся домой.

— Боишься? — спросил, нарушив молчание.

Она покачала головой.

— За тебя, да. За себя, нет. Я дочь генерала, Кирилл и знаю, что такое война. А еще знаю, что война забирает лучших из нас.

Ее голос был ровным, но я почувствовал, как она взяла мою руку и крепко, до боли, сжала ее своими холодными пальцами. Этот простой жест говорил больше, чем любые слова. Елена не собиралась устраивать истерик, умолять меня остаться. Просто была рядом, делила со мной эту последнюю, тихую ночь. Ее сила поддержки были для меня важнее всего на свете. Это был мой тыл, последний рубеж, ради которого стоило идти в ад и возвращаться обратно.

— Я вернусь, — сказал так уверенно, как только мог.

— Я знаю, — девушка повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел не только тревогу, но и безграничную веру. — Просто будь осторожен, не лезь на рожон. Я знаю, как ты умеешь. Но, ты нужен мне живым, а не героем с посмертной медалью.

Чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей, я начал рассказывать о своих планах. О том, что будет после.

— Вот вернемся, — тихо сказал, глядя на огни города, — и первым делом поженимся. Скромно, без этих твоих аристократических балов на тысячу персон. Только свои. А потом я построю тебе дом. Нет, не особняк на Английской набережной, а настоящий дом. Где-нибудь за городом, на берегу озера. С большим садом, где ты будешь сажать розы. И с мастерской для меня, где я буду…

Я запнулся, понимая, что в моей картине будущего нет места войне.

— Где ты будешь строить свои дирижабли, — закончила Елена за меня, и в ее голосе прозвучала легкая улыбка.

— Да, — кивнул благодарный ей за то, что она поняла меня без слов. — Огромные пассажирские лайнеры. Белоснежные, похожие на лебедей. Мы откроем первую трансатлантическую линию «Строганов-Авиа». Будем летать в Америку, в Аргентину. Представляешь, какой это будет прорыв?

Я говорил, и сам увлекался своей мечтой. Рисовал перед ней яркую, солнечную картину будущего, в которой не было места взрывам и смерти. Где были только небо, белые корабли и мы вдвоем. Я видел, как в ее глазах, несмотря на тревогу, загорается огонек надежды. Воронцова слушала, затаив дыхание, и на мгновение, всего на одно короткое мгновение, мы оба поверили, что все так и будет.

— Это очень красиво, Кирилл, — прошептала девушка, когда я замолчал. — У тебя обязательно все получится. Ты ведь все можешь.

— Не все, — я посмотрел на нее серьезно. — Не могу уйти завтра, не будучи уверенным в одной вещи.

Я чувствовал, как бешено колотится мое сердце. Уже не помню, сколько раз смотрел в лицо смерти, вел переговоры с адмиралами и шпионами, а сейчас волновался, как мальчишка. Полез во внутренний карман кителя и достал маленькую, плоскую коробочку из черного, отполированного дерева.

— Лена, — мой голос предательски дрогнул. — Я…

Елена смотрела на меня, ее большие, серьезные глаза пытались заглянуть мне в самую душу. Она молчала, давая мне собраться с мыслями, понимая, что сейчас произойдет нечто важное, нечто, что изменит наши жизни навсегда.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и открыл коробочку. Внутри, на подушечке из черного бархата, лежало кольцо. Но это было не то кольцо, которое дарят аристократкам. Никакого золота или бриллиантов. Оно было сделано из темного, почти черного композитного материала, который я разработал для брони своих дирижаблей, легкого, но невероятно прочного. Поверхность была отполирована до зеркального блеска и казалась теплой на ощупь. Простое, строгое, без единого украшения. И только в центре, вместо камня, в крошечном углублении, мерцала, как живая, крохотная частица чистой, серебристой Пыли. Она пульсировала ровным, спокойным светом, словно крошечное, пойманное в ловушку сердце.

— Я создал его сам, — мой голос прозвучал хрипло, я откашлялся. — Прости, я не силен в таких вещах. Оно, наверное, не похоже на те, что ты видела…

Она молча взяла коробочку, ее пальцы едва заметно дрожали. Она смотрела на кольцо, и в ее глазах отражался его мягкий, пульсирующий свет.

— Оно живое? — прошептала Елена.

— В каком-то смысле, да, — кивнул, почувствовав себя немного увереннее. — Это не просто украшение, Лена. Это почти часть меня. Светящийся сгусток пыли — это приемник, который связан с моей Консолью и моей сигнатурой. — я попытался объяснить это как инженер, но тут же понял, как глупо это звучит. В итоге просто расстегнул рубашку, показав, что на груди висит небольшой кулон, который пульсирует в такт огоньку с кольца — Проще говоря, пока горит этот огонек, значит, я жив. Если он погаснет…

Я не договорил. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них не страх, а полное, абсолютное понимание. Елена поняла все. Это была клятва на крови, на технологии, на самой сути этого мира. Это был мой способ сказать: «Даже если я буду на другом конце света, даже если я буду в самом пекле, часть меня всегда будет с тобой».

Воронцова аккуратно достала кольцо из коробочки и надела его на свой тонкий, изящный палец. Кольцо село идеально, темный матовый ободок на ее бледной коже и крошечная, живая искорка в центре.

Слезы, которые она так долго сдерживала, все-таки навернулись ей на глаза, но она не дала им пролиться. Елена лишь улыбнулась мне, и в этой улыбке было все: и горечь предстоящей разлуки, и радость, и безграничная любовь.

— Да, — шепотом ответила, и это простое слово прозвучало для меня громче, чем любой военный приказ. — Да, Кирилл. Я выйду за тебя.

Она подалась вперед, и наши губы встретились. Это был долгий отчаянный, почти яростный поцелуй двух людей, у которых отняли будущее и которые пытались урвать у судьбы хотя бы этот короткий миг. В нем была и горечь, и страсть, и обещание, скрепленное не словами, а биением двух сердец в унисон.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха, я посмотрел на ее руку. Кольцо на ее пальце на мгновение вспыхнуло ярче, словно откликаясь на наши чувства.

— Мы поженимся, как только вернусь, — твердо сказал Елене, глядя в глаза. — Это я тебе обещаю.

— Только вернись, — повторила она, как заклинание. — Пожалуйста, просто вернись…

* * *

Предрассветный аэродром Академии был погружен в холодный, промозглый туман. Огромное летное поле, обычно гудящее ревом двигателей и командами техников, сейчас замерло в зловещей, напряженной тишине. У дальних ангаров, похожие на гигантских серых китов, выброшенных на берег, стояли десять стандартных транспортных дирижаблей типа «Орел». Их устаревшие и неуклюжие силуэты выглядели жалко на фоне современных, стремительных моделей, застывших на соседних стоянках.

Погрузка штрафного батальона, как его уже окрестили в кулуарах, проходила в гнетущем молчании. Четыреста курсантов, одетых в старую, потертую полевую форму, строились у аппарелей. Их лица были серыми, как утренний туман, у большинства в глазах читались безнадега и откровенный страх. Это были не бравые солдаты, идущие на подвиг, а приговоренные, которых ведут на эшафот. Никто не шутил, никто не прощался. Они просто шли в чрево этих старых, неповоротливых кораблей, которые должны были стать их братской могилой.

Капитан Строганов стоял у головного дирижабля, наблюдая за погрузкой. Его лицо было абсолютно непроницаемым, как маска из полированной стали. Он не произносил ободряющих речей, не хлопал никого по плечу. Просто стоял, прямой, как натянутая струна, и его присутствие вкупе с ледяным спокойствием действовало на деморализованных курсантов сильнее любых слов. Когда последний боец скрылся в темном трюме, Кирилл включил гарнитуру и по общей связи отдал короткий, жесткий приказ, который услышал каждый в батальоне:

— Слушать мою команду. Я не буду обещать вам славы и медалей. Не буду говорить вам о долге и чести. Я скажу только одно: тот, кто будет беспрекословно выполнять мои приказы, до последнего слова, до последней запятой, вернется домой живым. Тот, кто проявит трусость, нерешительность или, не дай бог, вздумает обсуждать мои решения, умрет. Вопросы?

В эфире висела мертвая тишина.

— Вопросов нет. Конец связи.

В этот момент к летному полю подкатил черный правительственный лимузин. Из него вышли двое: ректор Академии генерал Скобелев и полковник Вяземский. Вяземский был в приподнятом настроении, он едва сдерживал торжествующую ухмылку. Скобелев, наоборот, был хмур и задумчив, он с каким-то странным, изучающим интересом смотрел на Строганова, словно пытался решить сложную шахматную задачу.

— Ну что, капитан, готовы к своему триумфу? — с ядовитой любезностью поинтересовался Вяземский, подходя к Кириллу. — Все в сборе? Никто не сбежал в последний момент?

— Все на месте, господин полковник, — ровно ответил Строганов, козырнув.

— Жаль, очень жаль, — с притворным сочувствием вздохнул Вяземский. Он обвел взглядом старые дирижабли. — Смотрю, ваши хваленые «Валькирии» что-то задерживаются. Не иначе, как в пробку попали.

— И снаряжение ваше новое, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — тоже, представьте себе, где-то потерялось по дороге. Какая досада, придется воевать тем, что есть. Но вы же справитесь, капитан? Вы же у нас гений.

Но Кирилл даже не изменился в лице. Строганов посмотрел на Вяземского, и в его глазах блеснула такая холодная ярость, что полковник невольно отшатнулся.

— Я не ожидал иного исхода, господин полковник, — сказал Строганов, и на его губах появилась легкая, почти незаметная улыбка.

— Что ж, тогда не смею больше задерживать, — пробормотал Вяземский, чувствуя себя неуютно под этим взглядом. И шепотом добавил — Попутного ветра, капитан. Надеюсь, земля вам будет пухом.

— Не дождетесь, — бросил Кирилл через плечо и, развернувшись, начал подниматься по аппарели в темное чрево дирижабля.

— Даже на похороны бюджет тратить не придется, — злорадно прошипел Вяземский вслед, думая, что его не слышат.

Но Строганов услышал, замерев на полпути, медленно обернулся и посмотрел на них сверху вниз. На мгновение, всего на одно короткое, невозможное мгновение, в полумраке грузового отсека его глаза вспыхнули мертвенно-зеленым, нечеловеческим огнем. А за его спиной, из теней и пыли, соткались и тут же исчезли два призрачных, серебристых крыла.

Вяземский и Скобелев замерли, как громом пораженные. Полковник побледнел, его челюсть отвисла. Генерал, наоборот, подался вперед, его глаза расширились от изумления и внезапного понимания.

Тяжелая аппарель с лязгом пошла вверх, отсекая капитана от их ошеломленных взглядов. Через минуту двигатели старого «Орла» натужно взревели, и десять неуклюжих кораблей, похожих на похоронную процессию, медленно поднялись в серое, бесцветное небо, унося свой обреченный груз навстречу судьбе. А на летном поле остались двое, каждый из которых только что осознал, какого именно зверя они выпустили из клетки. Скобелев затравленно посмотрел в небо, впервые пожалев о своих решениях за последние пару месяцев.

* * *

Майор Волков стоял в тени диспетчерской вышки, равнодушно глядя на удаляющиеся в сером, промозглом небе силуэты дирижаблей. Дым от сигареты тонкой струйкой уходил вверх, смешиваясь с туманом. Когда последний из десяти неуклюжих «Орлов» растворился в облаках, он щелчком отправил окурок в урну, и тот погас с тихим шипением. Затем достал из кармана невзрачный, плоский коммуникатор и нажал единственную кнопку. Но для окружающих, если бы они были, ничего не произошло. Виртуальный экран хорошо помогал скрывать секреты.

— На связи, — доложил Волков в пустоту.

— Докладывайте, майор, — раздался в наушнике спокойный, лишенный интонаций голос.

— План приведен в исполнение. Объект «Барон» во главе сводного батальона убыл к точке назначения. Все его официальные запросы на дополнительное обеспечение и технику были саботированы.

— Исполнители? — последовал короткий вопрос.

— Отслежены, нити ведут к нескольким промышленным домам, связанным с семейством Шуваловых и Голицыных, и, что интереснее, к военно-промышленной комиссии Сената. Заказчик, очевидно, действует через третьи руки, но круг подозреваемых очерчен. Вяземский просто говорящая голова.

В трубке повисло молчание.

— Может, стоит подстраховать? — наконец произнес неизвестный. — Инструмент слишком ценен, чтобы терять его в такой грязной игре.

Волков позволил себе легкую, почти незаметную усмешку.

— Нецелесообразно, наше прямое вмешательство спугнет заказчиков. Они немедленно начнут зачищать хвосты, и мы потеряем всю цепочку. К тому же… — майор сделал паузу, — наш инструмент, кажется, снова сыграл на опережение. За два часа до вылета он перенаправил три своих грузовых борта, якобы с гуманитарной помощью для Красного Креста, по тому же курсу. А я сильно сомневаюсь, что такая гуманитарка придется по вкусу жителя того островка. Капитан явно готовился к своей войне, и ему не нужны наши няньки.

— Понятно, — в голосе на том конце провода прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Еще один вопрос, майор. Его покровитель, были какие-то проявления?

Волков замер, его взгляд, скользнувший по летному полю, вдруг сфокусировался на точке в тридцати метрах от него, у самого края взлетной полосы. Там, окутанный клочьями тумана, стоял человек. Высокая, неопределенная фигура в простом темном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Он тоже смотрел в небо, провожая взглядом удаляющиеся дирижабли.

Фигура медленно повернула голову, и Волкову на долю секунды показалось, что из-под капюшона на него взглянули два холодных, безразличных огонька лилового цвета. Таким же огнем неярко горел браслет на запястье. Незнакомец едва заметно кивнул, словно здороваясь или прощаясь, а затем просто шагнул в туман и… исчез. Растворился без звука, без следа, будто его и не было.

— Майор? Вы меня слышите? Волков!

Голос в наушнике вырвал его из оцепенения. Он моргнул, пытаясь осознать увиденное.

— Да, слышу, — его собственный голос прозвучал для него незнакомо.

— Так что насчет покровителя?

Волков снова посмотрел на то место, где только что стояла фигура. Пустота. Только серый, влажный туман.

— Судя по всему, — тихо ответил майор, и в его словах не было ни капли сомнения, — он всегда где-то рядом.