«Разбор полетов» после Карельской аномалии закончился для меня самым неожиданным образом. Строгий выговор за самоуправство, который, по сути, был формальностью, и двести баллов к личному рейтингу за «проявленное мужество». Последнее было равносильно публичной пощечине всему аристократическому лобби Академии. Генерал Скобелев, этот старый служака, возможно, и недолюбливал меня, но ценил результат. А результат был налицо: взвод вернулся живым. Легенда о «везучем капитане», который не только выходит сухим из воды, но и вытаскивает за собой других, начала обретать плоть и кровь. Мой рейтинг, и без того раздражающе высокий для простолюдина, совершил неприличный скачок, опасно приблизившись к вершине, где до этого безраздельно царил княжич Голицын.

Я чувствовал, как меняется атмосфера. Ненависть аристократов стала осязаемой. Если раньше они смотрели на меня с презрением, то теперь в их взглядах читался, расчетливый гнев. Я перестал быть для них забавной аномалией, я стал реальной угрозой привилегированному миру.

Но были и другие нюансы, простолюдины и «служивые» теперь смотрели на меня с плохо скрываемым восторгом. Для них я был доказательством того, что система, пусть и со скрипом, но может быть справедливой. Что даже безродный курсант может утереть нос спесивым князьям. Мой маленький «библиотечный клуб» разросся, и теперь на наших вечерних «посиделках» в дальнем углу библиотеки яблоку негде было упасть.

Именно в этой накаленной до предела атмосфере и состоялось заседание Технической комиссии факультета, на котором мне предстояло защищать свой курсовой проект. Тема, которую я выбрал, была дерзкой: «Разработка универсального баллистического вычислителя для артиллерийских систем дирижаблей, морских кораблей и стационарных систем ПВО». По сути, я предлагал создать новый «мозг», способный в режиме реального времени обсчитывать траекторию полета снаряда с учетом десятков переменных: скорости и направления ветра на разных высотах, влажности, температуры воздуха, вращения планеты. Существующие системы были громоздкими, работали с огромными задержками и требовали целой команды операторов. Я же предлагал компактный, автономный модуль, который мог быть свободно установлен на любое орудие.

Заседание проходило в Малом зале Ученого совета. В отличие от пафосных лекционных аудиторий, здесь все было строго и функционально. Длинный полированный стол, за которым сидела комиссия, проекционный экран и трибуна для докладчика. В комиссии были все: профессор Смирнов, сияющий, как начищенный самовар, в предвкушении моего триумфа; несколько нейтральных профессоров-технарей; и, разумеется, представители «старой гвардии» во главе с графом фон Витгенштейном, который после нашей «дуэли» на лекции по тактике испытывал ко мне особо «теплые» чувства. Его лицо было непроницаемой маской, но я видел, как подрагивает его монокль от сдерживаемого раздражения. Старик явно пришел хоронить мой проект.

Я вышел на трибуну, положил на нее свой планшет и обвел взглядом сидящих.

— Господа члены комиссии, — начал я спокойно, мой голос в тишине зала прозвучал гулко и уверенно. — Тема моего проекта…

Я не стал утомлять их долгой теорией. Вместо этого я вывел на экран трехмерную модель своего вычислителя. По виду небольшая коробка с несколькими выходами.

— В основе предлагаемой мной системы лежит не электро-механический принцип, а совершенно новая архитектура. Я назвал ее нейро-кристаллической.

В зале пронесся скептический шепоток.

— Внутри этого корпуса, — я указал на модель, — находится выращенный кристалл Пыли определенной структуры, который обучен на огромном массиве данных, поэтому выдает наиболее вероятный результат, корректируя его в реальном времени.

— Это невозможно, — тут же подал голос один из профессоров-аристократов, союзник Витгенштейна. — Вырастить кристалл с такой сложной структурой для вас, курсант, что-то из разряда фантастики!

— Я предлагаю реальность, господа, — я выдержал паузу и положил на трибуну ту самую черную коробку, мой прототип. — Вот рабочий образец.

В зале повисла тишина. Даже Витгенштейн подался вперед, чтобы лучше рассмотреть.

— Для демонстрации я предлагаю провести симуляцию, — продолжил я, подключая свой прототип к проектору. — Задача: поразить высокоманевренную воздушную цель, лёгкий дирижабль класса «Кречет», движущийся со скоростью двести километров в час на высоте полторы тысячи метров, из стандартного орудия ПВО. Условия: сильный боковой ветер, переменная облачность, наличие пылевых барьера.

Это была задача со звездочкой, стандартный армейский вычислитель в таких условиях давал точность не более десяти процентов.

Я запустил симуляцию, на экране появилась карта, точка обозначающая нашу батарею, и стремительно несущаяся по небу цель. Я ввел исходные данные, мой черный ящик тихо загудел, на экране побежали строчки расчетов, но это были не привычные формулы. Это были вероятностные матрицы, то, что большинство присутствующих видели впервые в жизни. Через три секунды система выдала результат: упреждение, угол возвышения, поправки.

— Огонь! — формально скомандовал, нажимая кнопку «залп».

Снаряды виртуальной батареи вылетели из стволов, устремившись к цели по заданной траектории. Зенитные снаряды летели туда, где цель должна была оказаться через несколько секунд, учитывая начавшийся маневр уклонения. В зале кто-то ахнул, на экране лёгкий дирижабль сделал резкий вираж, пытаясь уйти из-под удара, но было поздно. Первый снаряд настиг его и перегрузил защитное поле.

— Попадание, — констатировал свершившийся факт. — Вероятность поражения в данных условиях: девяносто семь процентов. Время расчета: три целых две десятых секунды.

Пока я говорил, остальные снаряды настигли цель, вымпел цели сменился на с крест. Профессор Смирнов смотрел на экран с восторгом ребенка, получившего на Рождество железную дорогу. Нейтральные технари перешептывались, возбужденно тыча пальцами в экран. Лицо Витгенштейна было похоже на грозовую тучу.

— Впечатляет, — процедил он сквозь зубы. — Но это всего лишь симуляция и один удачный залп.

— Проведем еще десять? — предложил я.

И мы провели, десять из десяти. Мой вычислитель не промахнулся ни разу, каждый раз обсчитывая самые сложные маневры цели. Да следующие симуляции были дольше по времени, но, главное, что результат был один и тот же, огонь батареи приводил цель туда, где её жала смертельная ловушка.

— Но главный плюс моей системы не только в точности, — продолжил защиту своего детища, когда последняя цель разлетелась на куски. — А в ее обучаемости. Сейчас я загружу в нее данные о новой цели, например, японский торпедоносец. Его тактико-технические характеристики серьёзно отличаются от воздушных судов.

Я загрузил новый пакет данных, система на несколько секунд задумалась, а затем выдала сообщение: «Адаптация завершена. Готов к работе».

— Теперь он знает, как уничтожать данный класс судов. И чем больше он работает, тем умнее становится, постоянно анализируя тактику противника в реальном бою, ведь все мы люди, каждый думает по-своему, применяя свой опыт здесь и сейчас.

Когда я закончил, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха под потолком.

Первым не выдержал Смирнов.

— Это… это революция! — он вскочил со своего места, его глаза горели. — Кирилл Андреевич… курсант Строганов, вы понимаете, что вы создали⁈ Это меняет все! Всю концепцию противовоздушной обороны как минимум. Да и флотские тоже будут довольны, я просто уверен в этом!

— Я лишь предложил идею, — скромно потупился я.

— Идею! — он чуть не подпрыгивал от восторга. — Да за одну эту идею вам нужно памятник при жизни ставить! Комиссия должна… мы должны…

Он запнулся, посмотрев на мрачное лицо Витгенштейна.

Граф медленно поднялся.

— Да, проект, без сомнения, интересный, — его голос был холоден, как лед. — И очень… амбициозный. Но вызывает слишком много вопросов. Происхождение кристалла, методы его обучения… Все это требует дополнительной, очень серьезной проверки соответствующими органами. Я считаю, что проект в его текущем виде сырой и представляет больше потенциальную угрозу. Что, если ваша нейросеть однажды решит, что наши собственные дирижабли тоже являются целями?

Это был удар ниже пояса, старый генерал не мог придраться к технической стороне, поэтому бил по самому больному месту: недоверию ко всему новому и непонятному.

Но я был готов к этому.

— Вопрос безопасности был для меня приоритетным, господин граф, — спокойно ответил я. — В систему вшиты три нерушимых протокола. Первый: она никогда не может атаковать цель, чей идентификатор «свой-чужой» определен как дружественный. Второй: она не может вести огонь без прямого приказа оператора. Третий, самый главный: в случае любой попытки несанкционированного доступа или попытки перепрограммирования, кристалл мгновенно самоликвидируется, превращаясь в горстку инертного песка.

Я выдержал его взгляд, а мой ответ был исчерпывающим, по крайней мере здесь и сейчас. Витгенштейн понял, что проиграл, крыть было нечем. Он молча сел на свое место.

Обсуждение было недолгим. Даже самые ярые мои противники не могли отрицать очевидного. Мой проект был не просто теоретической работой. Это был готовый, работающий прототип, который прямо сейчас можно было отправить в войска на практические испытания.

Итоговое решение комиссии зачитал сам Смирнов, и его голос дрожал от сдерживаемого торжества:

— … учитывая исключительную научную новизну, практическую значимость и безупречную реализацию, комиссия постановила: засчитать курсанту Строганову Кириллу Андреевичу курсовые проекты по дисциплинам «Теория артиллерийской стрельбы», «Инженерная механика» и «Прикладное проектирование пылевых систем» с высшей оценкой. А сам проект, вместе с действующим прототипом и всей технической документацией, передать в Особое конструкторское бюро Адмиралтейства для дальнейшего изучения и возможного внедрения.

Я победил систему в честном бою, ведь краплёные карты держали обе стороны. За старой аристократией стоял административный ресурс, за моей же спиной маячила ушастая бестия и данные Консоли. Личный рейтинг после тройного зачтения ключевых экзаменов взлетел на такую высоту, что обогнал даже Голицына. Я стал курсантом номер один в Академии.

Когда выходил из зала, я поймал на себе взгляд княжича… Чувствую, будет весело.

* * *

Инженерный триумф имел свою цену. Мой взлетевший до небес рейтинг, насмешки, которые приходилось многим дворянам выслушивать от преподавателей-технарей, и, что хуже всего, мое растущее влияние среди простолюдинов, все это превратилось в открытую вражду. Меня больше не пытались меня задирать в коридорах, теперь вся эта стая шакалов ждала момента, чтобы нанести подлый удар из-за угла.

И этот момент настал через неделю, во время плановых полевых учений.

Задача была, на первый взгляд, простой. Наш курс разбили на взводы и выбросили в лесисто-болотистой местности к северу от столицы. Нам требовалось за шесть часов развернуть в заданном квадрате автономный узел связи и сенсорную сеть для обнаружения условного противника. Это было соревнование на скорость, точность и слаженность действий.

Командиром моего взвода, по иронии судьбы, оказался тот самый Александр Мелицкий, племянник князя и один из самых ярых моих «поклонников». Он получил эту должность благодаря протекции своего дяди, и было очевидно, что он собирается использовать ее, чтобы отыграться за все свои унижения.

С самого начала все пошло не так. При распределении оборудования Мелицкий убедился, что моему отделению достался самый старый и потрепанный комплект: катушки с кабелем, которые постоянно путались, генератор, который чихал и глох через каждые десять минут, и сенсоры, чья точность оставляла желать лучшего.

— Что, капитан, не нравится казенное имущество? — с издевкой спросил он, когда я осматривал выданный нам хлам. — Где же ваши хваленые «Стрекозы»? Оставили в своей мастерской? Здесь вам не Карельская аномалия, здесь все по уставу.

Я ничего не ответил, лишь молча кивнул своим парням, Семену Грушину и еще троим первокурсникам, которых Мелицкий специально определил ко мне в отделение, считая их самыми бестолковыми.

Учения начались, мы, как и все, ринулись в лес, таща на себе тяжеленное оборудование. Мелицкий гнал свой взвод, как стаю гончих, подгоняя отстающих криками и угрозами. Желание провалить меня на учениях пересилило личный проигрыш, уверен, друзья поймут и простят, как и большинство преподавателей дворян.

Наш квадрат находился в самой неприятной части полигона: заболоченная низина, поросшая густым кустарником. Пока мы продирались через чащу, разматывая кабель, я чувствовал, что что-то не так. Слишком часто кабель цеплялся за ветки, слишком часто кто-то из моих парней «случайно» спотыкался, роняя катушку в грязь. Я видел, как Мелицкий, идущий впереди, перемигивается со своими дружками. Они намеренно создавали нам помехи.

Наконец, мы добрались до точки, мокрые, грязные и злые.

— Так, отделение, приступаем к развертыванию! — скомандовал парням. — Грушин, ты за генератор. Остальные, тянем периметр сенсоров.

Мы начали работать, но наши проблемы только начинались. Генератор, как и ожидалось, завелся только с пятой попытки. Сенсоры, которые мы расставляли по периметру, выдавали ложные срабатывания, реагируя на каждый порыв ветра. А главный кабель связи, который мы с таким трудом протянули, оказался… перебит. В самом центре, аккуратный, почти незаметный надрез.

— Черт! — выругался Семен, осматривая повреждение. — Это не случайность, его точно ножом резанули!

Он с ненавистью посмотрел в ту сторону, где в отдалении расположился командный пункт Мелицкого. Было очевидно, кто это сделал, но доказать мы ничего не могли.

— Спокойно, — я опустился на корточки рядом с кабелем. — Паника, это последнее, что нам сейчас нужно.

Мои курсанты смотрели на меня с отчаянием. Время шло, другие взводы уже почти закончили развертывание, их индикаторы на общем тактическом планшете горели ровным зеленым светом. Наш же квадрат оставался серым, мертвым пятном. Мы проигрывали. И Мелицкий, наблюдавший за нами издалека, упивался своим триумфом.

— Что делать, командир? — спросил один из первокурсников. — Пока мы будем искать обрыв и сращивать кабель, учения закончатся.

— Значит, мы не будем его сращивать, — спокойно ответил ем. — Мы сделаем по-другому.

Я встал и огляделся, взгляд зацепился за старую, полусгнившую опору ЛЭП, оставшуюся здесь еще с тех времен, когда здесь была какая-то деревня.

— Алиса, — мысленно обратился я к хвостатой. — Мне нужна твоя помощь, сканируй опору и пространство вокруг, есть остатки провода?

— Минутку, — отозвалась она. — Да, есть. Метров двадцать медного кабеля, старого, окислившегося, но целый. И еще… на верхушке изоляторы, один из них, похоже, сделан из ранних пылевых композитов. Накопил за годы статический заряд, небольшой, но он есть.

Идея, безумная, почти нереальная, родилась в моей голове в одно мгновение.

— Парни, у нас смена плана, — я повернулся к своему отделению. — Забудьте про этот кабель, будем передавать сигнал по воздуху.

Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Но у нас нет передатчика, — возразил Грушин. — И антенны тоже нет.

— Будет, — я указал на опору ЛЭП. — Вон наша антенна, а передатчик мы сейчас соберем…

То, что я сделал дальше, для них было похоже на магию. Для меня же это рядовая задача. Залез на шаткую, скользкую опору, рискуя свернуть себе шею. Добрался до верхушки и отсоединил старый кусок кабеля с нашим. Затем, используя нож и плоскогубцы из ремкомплекта, я разобрал наш главный сенсорный блок. Вытащил из него плату усилителя и несколько конденсаторов.

— Семен, дай мне запасную катушку генератора! — крикнул вниз.

Спрыгнув на землю, начал собирать на коленке примитивный искровой передатчик. Это была технология позапрошлого века, но в данных условиях — единственно возможная. Я соединил конденсаторы, катушку, плату усилителя. В качестве источника питания я использовал не наш дышащий на ладан генератор, а тот самый пылевой изолятор, который я снял с опоры. Он мог дать один, но очень мощный импульс.

— Так, а теперь самое интересное, — пробормотал я. — Нам нужно передать пакет данных с сенсорной сети. Алиса, пиши код, максимально простой, двоичный, модулированный по амплитуде. Преврати наш цифровой сигнал в старую добрую морзянку.

— Уже готово, дорогой хозяин, — ее голос в голове был полон восхищения. — Ты просто гений импровизации!

Пока я паял свой передатчик, мои курсанты, вдохновленные моим примером, тоже не сидели сложа руки. Они заново, уже без помех со стороны притихших дворян, расставили сенсоры, подключив их к единому блоку.

Наконец, все было готово. У меня в руках было уродливое, собранное из мусора и палок устройство. Я подключил его к сенсорной сети и нашей импровизированной антенне из старого кабеля.

— Внимание, — сказал я своим парням, которые смотрели на меня, затаив дыхание. — Сейчас будет громко.

Я замкнул контакты…

Пылевой изолятор разрядился с оглушительным треском и снопом синих искр. По антенному кабелю пробежал мощный электромагнитный импульс. На несколько секунд все электронные устройства в радиусе ста метров, включая мой планшет, погасли.

А потом на тактическом планшете наблюдателя, который находился в километре от нас, произошло нечто невероятное. Наш серый, мертвый квадрат внезапно вспыхнул ярко-зеленым цветом. Сигнал был принят. Я передал весь пакет данных одним-единственным сверхмощным импульсом, опередив все остальные взводы, которые все еще возились с расстановкой. В нашем маленьком болотном лагере раздались радостные крики. Я же просто сидел на земле, тяжело дыша, импровизация отняла все силы.

Через полчаса, когда учения закончились, к нам подошел офицер-наблюдатель. Он с изумлением смотрел на наше уродливое творение.

— Курсант Строганов… как… как вы это сделали?

— Воспользовался подручными материалами, господин капитан, — пожал я плечами.

Он покачал головой, ничего не понимая, но в его глазах было нескрываемое уважение.

— Ваше отделение выполнило задачу, — подтвердил капитан, сверяясь со своим планшетом. — Вы сделали это с рекордным временем и стопроцентной точностью передачи данных. Это… это беспрецедентно, буду вынужден доложить об этом в рапорте.

Я посмотрел в ту сторону, где стоял Мелицкий со своими друзьями. Он смотрел на меня, и на лице было написано такое выражение, словно он только что съел лимон целиком.

* * *

История с саботажем на учениях и моей «радиостанцией из мусора» стала в Академии поводом для новых сплетен. Аристократы шипели, что я использовал «нечестные приемы» и «черную магию», но доказать ничего не могли. Наблюдатель в своем рапорте описал все как было, назвав мои действия «образцом нестандартного мышления в критической ситуации». В итоге я получил еще пачку баллов в рейтинг и прозвище «Инженер» от курсантов-простолюдинов.

Чуть позже записался еще на два боевых выхода, уже в более опасные сектора. Один в предгорья Урала, где активизировались стаи измененных волков, способных плеваться кислотой. Второй на болота под Новгородом, кишащие гигантскими пиявками. Оба раза я возвращался с победой и без единой потери в своем отряде. Мои «Стрекозы» и броники работали безупречно, а тактика, основанная на данных Алисы и собственном наработанном опыте, не давала сбоев.

Солдаты, которых мне давали под командование, сначала смотрели на меня с недоверием. Капитан-курсант, да еще и хромой⁈ Но после первого же боя отношение менялось. Бойцы видели, что я не прячусь за спинами, ценю их жизни не меньше, чем свою, а мои «странные» приказы всегда к месту.

Параллельно кипела работа в Бастионе. Моя мастерская превратилась в настоящий муравейник. Библиотечные друзья теперь проводили здесь все свободное время. Алексей Лаврентьев, склонившись над терминалом, писал программное обеспечение для наших будущих проектов. Его математический гений, помноженный на вычислительные мощности, творил чудеса. Семен Грушин и старик Морозов колдовали у станков, воплощая в металле мои и Алисы чертежи. Под их руками рождались детали для первого прототипа легкого штурмового беспилотника. Братья Беловы и Аня Петрова в своей химической лаборатории, отгороженной от основного цеха бронестеклом, синтезировали новые полимеры для брони и экспериментировали с составами для пылевых боеприпасов.

Производство коммуникаторов и бронежилетов было поставлено на поток. Разумеется, не в промышленных масштабах, но мы производили по пятьдесят комплектов в неделю. Часть я, через подставные фирмы Волкова, продавал частным охранным компаниям, работающим в аномалиях. Спрос был огромным, и это приносило первые серьезные деньги, которые я тут же вкладывал в закупку нового оборудования и материалов. Другую часть я просто… дарил. Каждому курсанту-простолюдину, который отправлялся на боевой выход, я выдавал комплект «от себя».

Руководство Академии скрежетало зубами, но ничего поделать не могло. Формально я ничего не нарушал, «безвозмездная помощь товарищам по оружию» плюс Устав, в котором чётко сказано, что в аномалиях пользоваться можно и нужно лучшим из доступного снаряжения. Аристократы бесились, они видели, как вокруг меня формируется уже не группа сторонников, а целая неофициальная армия, оснащенная и лояльная лично мне.

Однажды вечером, как обычно, сидел в библиотеке, просматривая отчеты о последних стычках на маньчжурской границе. Напряжение там нарастало с каждым днем, японцы вели себя все наглее. Ко мне подошел один из первокурсников-простолюдинов, паренек из сибирской глубинки, которого я несколько раз брал с собой в патрули.

— Господин капитан, — он смущенно переминался с ноги на ногу. — Разрешите обратиться?

— Слушаю, Соболев.

— Мы тут с ребятами… в общем… скинулись. — Он протянул мне небольшой, но тяжелый сверток. — Это вам. В знак… ну, вы понимаете.

Я развернул сверток, внутри лежал нож, выкованный на заказ. Тяжелое, широкое лезвие из отличной стали, рукоять из карельской березы, идеально лежащая в руке. Я посмотрел на парня, его лицо было серьезным и немного испуганным.

— Передай остальным благодарность — встал и пожал ему руку, от чего тот еще сильнее растерялся.

* * *

Клуб «Империалъ» был святая святых петербургской аристократии. Старинный особняк на Английской набережной, куда вход был заказан всем, чей титул был ниже графского. Здесь, в клубах дорогого сигарного дыма, под звон бокалов с французским шампанским, решались судьбы, заключались сделки и плелись интриги, которые потом эхом отдавались в коридорах Зимнего дворца.

Сегодня в малой бильярдной клуба собрался весь цвет аристократической фракции Академии. Сам княжич Дмитрий Голицын, его верный оруженосец Александр Мелицкий, и еще несколько отпрысков знатнейших родов. Но настроения, царившие здесь, были далеки от праздных.

Дмитрий с силой ударил кием по шару. Тот, стукнувшись о несколько других, с пушечным грохотом влетел в лузу. Но это не принесло князю удовлетворения. Он с ненавистью смотрел на зеленое сукно, но видел перед собой не шары, а ненавистное лицо простолюдина, который посмел бросить ему вызов.

— Он снова это сделал! — Мелицкий залпом осушил свой бокал. Его лицо было красным от злости и выпитого. — Вы слышали? Этот выродок Строганов… Сколько можно выдавать ему баллы⁈

— Я слышал, его протежирует сам цесаревич, — мрачно добавил младший Трубецкой, лениво перекатывая в руке бильярдный шар. — Говорят, после истории в Карельской аномалии старик Скобелев лично ходил с докладом к Наследнику. И расписал этого Строганова, как второго Суворова.

— Суворов! — Голицын с отвращением сплюнул на пол. Швейцар, стоявший у двери, тут же бросился вытирать плевок батистовым платком. — Этот ублюдок не Суворов, он крыса. Хитрая, изворотливая помойная крыса, которая каким-то образом пролезла во дворец.

Он подошел к окну и посмотрел на темные воды Невы. Руки, сжимавшие кий, побелели от напряжения. Все его попытки уничтожить Строганова провалились. Более того, они обернулись против него самого, каждая подстроенная им ловушка становилась для этого простолюдина ступенькой к новому триумфу. Саботаж на учениях, который должен был выставить Строганова посмешищем, превратил его в гения-инженера. Назначение в «штрафной» взвод под командованием бездарного Вяземского сделало его героем в глазах солдат.

— И Елена… — прошептал Мелицкий, боязливо покосившись на князя. — Я видел, как она смотрела на него после того бала. Она… она им увлечена.

Кий в руках Голицына хрустнул и переломился пополам.

— Молчать! — прорычал он, и его глаза полыхнули яростью.

Мысль о Елене была самой болезненной. Она была его по праву рождения, по договору их отцов. Воронцова должна стать его женой, его княгиней. А теперь эта гордая, неприступная красавица, смотрела на безродного калеку с интересом, который Дмитрий никогда не видел в ее глазах, когда она смотрела на самого Голицына. Это было настоящее унижение, которое он не мог простить.

— Мы должны что-то делать, — подал голос Трубецкой. — Пока не стало слишком поздно. Калека набирает силу, его люди уже контролируют две трети простолюдинов в Академии. Его броня и коммуникаторы, которые он клепает в своей шарашке, становятся популярны в армии.

— Кто он такой? — спросил Мелицкий — удалось узнать за что калеке дали такие награды?

— Нет — мрачно ответил Голицын — даже отцу любезно отказали, а когда попытался надавить на штабных в Особом Корпусе, к нам в родовое имение заявился какой-то майор. Разговор был всего пять минут, но отец потом два дня орал на слуг. Даже сжёг свою любимую машину от ярости.

От услышанного вся тусовка помрачнела ещё больше.

— Но что мы можем сделать? — развел руками Мелицкий. — У него могущественные покровители. Любая прямая атака на него обернется против нас, мы уже пробовали.

В бильярдной повисла тяжелая тишина, аристократическая банда была в тупике. Привычные методы, интриги, давление, подкуп, не работали против этого человека, он играл по другим правилам. И тут Голицын медленно повернулся от окна, на его лице больше не было гнева, только холодная, змеиная решимость.

— Если мы не можем атаковать его напрямую, — сказал он тихо, и от его тона у всех присутствующих по спине пробежал холодок, — значит, мы ударим по тому, что дает ему силу, по его гнезду.

— Ты имеешь в виду… его мастерскую? — не понял Трубецкой.

— Именно, — кивнул Голицын. — Этот его «Бастион». Это источник его денег, технологий и фактически влияния. Без этой мастерской он снова станет никем. Просто еще одним капитаном в огромной имперской армии.

— Но как? — спросил Мелицкий. — Нам туда не пробраться! Охрана пусть и минимальная, но она есть. Право собственности пока никто не отменял даже для простолюдинов. Бойцы охраны вызовут городскую полицию, а те с радостью сдадут нас в Седьмое управление, которые занимаются именно аристократией. А там и до ИСБ недалеко…

— А нам и не нужно туда пробираться, — усмехнулся Голицын своей самой неприятной улыбкой. — Мы заставим его самого оттуда уйти. Мой дядя, князь Шуйский, является одним из руководителей «Союза Промышленников и Оружейников». Очень влиятельная организация, которая не любит, когда на ее поляне появляются чужаки. Особенно такие наглые, как наш капитан.

Он сделал паузу, давая своим словам дойти до сознания слушателей.

— Я уже говорил с дядей, он в ярости. Этот Строганов со своими дешевыми коммуникаторами серьёзно заинтересовал Главное управление снабжения имперской армии, есть опасения что те предложат Строганову контракт на поставку.

— И что они сделают? — с надеждой спросил Мелицкий.

— Они сделают ему предложение, от которого он не сможет отказаться, — Голицын снова взял в руки шар и стал подбрасывать его на ладони. — Они предложат ему продать все его патенты и производство, чтобы он убрался с их рынка.

— Но Строганов точно откажется, — возразил Трубецкой. — Этот упрямый баран никогда не пойдет на попятную.

— Я знаю, — кивнул Голицын. — Я на это и рассчитываю. Когда откажется, Союз применит свои методы. И это будут не салонные интриги, а настоящая промышленная война. Они обрушат на него всю свою мощь, юристы, чиновники, бандиты… Они задушат его, лишат поставок сырья, завалят исками, перекроют каналы сбыта. А если и это не поможет… — он многозначительно посмотрел на своих друзей, — то в арсенале у Союза есть и более… веские аргументы. Несчастные случаи на производстве случаются. Особенно на таком, где работают с Пылью.

На лицах аристократов отразилось понимание, смешанное со страхом. Это уже была игра по-взрослому, в которой ставкой была жизнь.

— Мы распустим слухи, — продолжил Голицын, входя в раж. — Что Строганов связан с криминалом, а его деньги грязные, отмытые через сибирские банды, технологии украдены у японцев. Да и сам капитан шпион, работающий на врага. Мы создадим ему такую репутацию, что даже его покровители в Зимнем дворце от него отвернутся.

Он обвел взглядом своих сообщников.

— Он хотел войны, он ее получит. Только это будет не та война, к которой он привык.

Голицын с силой сжал в руке бильярдный шар. Сделанный из слоновой кости, с тихим треском пошел трещинами.

— А когда он останется один, сломленный и разоренный… — прошипел князь, — вот тогда я с ним и поговорю лично. И это будет наш последний разговор.

В полумраке бильярдной его лицо, искаженное ненавистью, казалось маской демона. И его друзья поняли, что точка невозврата пройдена.