Победа в мастерской была тихой, но пьянящей. Мы создали то, что считалось невозможным из-за больших затрат на проектирование и дальнейшее производство. И это чувство всемогущества, пусть и мимолетное, было опаснее любого стимулятора. Оно давало иллюзию, что все идет по плану, что я контролирую ситуацию. Но Академия, этот огромный, неповоротливый механизм, жила по своим законам, и она быстро напомнила мне, что я всего лишь винтик. Маленький, чужеродный, но все еще винтик в ее системе.

Мои вылазки в «Бастион» не остались незамеченными. Несколько раз я едва успевал вернуться к утреннему построению, и мой усталый вид, а также легкий запах производства, который всегда оставался после работы с нанитами, вызывали подозрительные взгляды. Руководство, связанное по рукам приказом сверху, не могло мне ничего предъявить, но давление стало другим. Более тонким, изощренным.

Меня начали заваливать обязательными, но абсолютно бесполезными мероприятиями. Лекции по геральдике, где престарелый барон с упоением рассказывал о происхождении герба какой-нибудь захудалой ветви Рюриковичей. Уроки придворного этикета, на которых нас учили, под каким углом нужно кланяться фрейлине императрицы. Апофеозом стал обязательный курс бальных танцев, где я, опираясь на свою трость и проклиная все на свете, должен был изображать изящество, вальсируя с воображаемой партнершей. Аристократы откровенно потешались, глядя на мои «успехи». Я терпел, стиснув зубы, понимая, что это часть игры. Они пытались сломать меня, заставить сорваться, дать им повод.

Единственным моим убежищем оставалась библиотека. Здесь, среди пыльных фолиантов, я снова становился собой. Я переключился с технической литературы на военную историю. Мне нужно было понять не только, как этот мир работает, но и как он воюет. Какие ошибки совершали его полководцы, какие уроки они извлекали, во что верили. Это было ключом к пониманию их менталитета.

Я сидел в своем обычном углу, заваленный стопкой книг. Сегодня моим «пациентом» был знаменитый Суворовский поход через Альпы, который в этом мире был еще более драматичным и кровавым из-за участия в нем первых, еще слабо контролируемых Кинетиков со стороны французов. Я анализировал не столько сами сражения, сколько логистику, систему снабжения, работу разведки. Для меня это был не героический эпос, а сложная системная задача с множеством переменных. Я чертил на своем планшете схемы, выстраивал графики, бормотал себе под нос, полностью погрузившись в процесс.

— Вы ошибаетесь.

Голос, прозвучавший рядом, был спокоен, мелодичен, но с едва уловимыми стальными нотками. Я так глубоко ушел в свои расчеты, что не услышал, как кто-то подошел. Я поднял голову.

Надо мной, скрестив руки на груди, стояла Елена Воронцова. Девушка была одета в строгую курсантскую форму, которая, впрочем, лишь подчеркивала ее идеальную фигуру. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, ни единого лишнего локона. Но главное были глаза, ясные, серые, умные и немного насмешливые. Она смотрела не на меня, а на экран моего планшета.

— Прошу прощения? — я слегка опешил.

— Я говорю, вы ошибаетесь в своем анализе, — повторила она, указывая тонким пальцем на одну из моих схем. — Вы рассматриваете действия генерала Розенберга как тактическую ошибку, приведшую к неоправданным потерям. Вы пишете, что ему следовало обойти перевал, а не штурмовать его в лоб.

— Это не ошибка, это преступная халатность, — возразил я, возвращаясь в привычную роль циничного аналитика. — Он положил там два полка, цвет гренадерской дивизии. Обходной маневр, пусть и занял бы на два дня больше, сохранил бы ему людей и позволил бы ударить французам во фланг.

— Это взгляд теоретика, курсант Строганов, — на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Вы сидите здесь, в тепле и тишине, и двигаете по карте красивые стрелочки. А теперь представьте себе реальность. Зима, горы, снег по пояс. Солдаты голодны, измотаны. У них нет теплой одежды и заканчиваются боеприпасы. Каждый лишний день марша, это сотни обмороженных и умерших от истощения. Розенберг не мог ждать, у него не было этих двух дней. Он пожертвовал двумя полками, чтобы спасти всю остальную армию, которая просто не дошла бы до конца обходного пути. Это был не выбор между хорошим и плохим решением. Это был выбор между плохим и ужасным…

Она говорила страстно, увлеченно, ее глаза горели, не просто пересказывала учебник. Она жила этим, чувствовала это. Как ни крути Воронцова была дочерью боевого генерала, выросшей в окружении солдат, и война для нее была не абстрактной схемой, а суровой, кровавой реальностью.

— Жертва была неоправданной, — уперся я, хотя в глубине души понимал, что отчасти она права. Но мне нравился этот спор, нравился блеск ее глаз. — Если бы разведка работала эффективнее, они бы знали о состоянии перевала заранее и могли бы проложить другой маршрут. Если бы интенданты не воровали, у солдат была бы теплая одежда. Ошибка Розенберга, это лишь следствие системного провала всей кампании. И поверьте мне на слово, я знаю о чём, говорю.

— Возможно, — она на мгновение задумалась, и в ее взгляде я увидел не женское упрямство, а работу острого, аналитического ума. — Но полководец на поле боя работает не с тем, как «должно быть», а с тем, что есть. И в тех условиях, с теми ресурсами, что у него были, его решение, каким бы жестоким оно ни казалось, было единственно верным. Это называется «солдатская правда», курсант. Она редко совпадает с кабинетной.

Мы смотрели друг на друга. Спор зашел в тупик, но никто из нас не чувствовал ни раздражения, ни злости. Наоборот, я чувствовал странное, давно забытое удовольствие от общения с равным. Она была первой за долгое время, кто спорил со мной не из упрямства или желания унизить, а потому что искренне верила в свою правоту и могла ее аргументировать. И в ее аргументах была своя, суровая логика.

— Пожалуй, в этом что-то есть, — наконец признал я, слегка смягчаясь. — Ваша точка зрения имеет право на существование.

— Она не просто имеет право, она единственно верная, — тут же парировала она, и в ее глазах снова вспыхнули насмешливые искорки.

Я невольно улыбнулся.

— Вы невыносимы, курсант Воронцова.

— Взаимно, курсант Строганов, — ответила она, и тоже улыбнулась.

И в этот момент, между нами что-то изменилось. Словно спала невидимая стена, разделявшая аристократку и простолюдина, отличницу и темную лошадку. Мы были просто два человека, два курсанта, два ума, столкнувшихся в интеллектуальном поединке и нашедших в нем взаимное уважение.

— Вы всегда так… глубоко копаете? — спросила она, снова кивнув на мой планшет, где были не только схемы сражений, но и графики поставок продовольствия, таблицы потерь от болезней и даже анализ морального состояния войск на основе писем солдат.

— Я ищу закономерности, — ответил я. — Война, это не хаос, а система. Очень сложная, кровавая, но система. И если понять ее правила, можно научиться ее контролировать.

— Интересная теория, — она задумчиво посмотрела на меня. — Большинство здесь видят в войне лишь славу, доблесть и честь.

— Слава, доблесть и честь, это красивая обертка, в которую заворачивают смерть и грязь, чтобы солдаты охотнее шли умирать, — отрезал я со своим обычным цинизмом.

Она нахмурилась, явно не согласная с такой формулировкой, и уже собиралась возразить, но в этот момент в зал библиотеки вошел дежурный офицер и громко объявил:

— Господа курсанты! Через три дня, в субботу, состоится ежегодный Осенний Бал Академии! Явка обязательна для всех курсантов первого и второго курсов! Форма одежды парадная!

Объявление утонуло в радостном гуле, который пронесся по рядам аристократов. Бал! Главное светское событие осени. Возможность блеснуть нарядами, завести полезные знакомства, пофлиртовать с дочерями генералов и министров. Я же мысленно застонал. Еще одно бесполезное, напыщенное сборище, на которое придется потратить целый вечер.

Елена тоже помрачнела.

— Не любите балы? — с легкой иронией спросил я.

— Терпеть не могу, — честно ответила она. — Пустая трата времени. Лучше бы устроили дополнительные тактические учения. Но, — она вздохнула, — долг есть долг.

Она еще раз взглянула на меня, и в ее взгляде я прочел что-то новое. Не просто интерес, а… любопытство.

— Что ж, курсант Строганов, до встречи на поле боя, — сказала она, имея в виду паркетный пол бального зала.

Она развернулась и легкой, стремительной походкой направилась к выходу. А я еще долго смотрел ей вслед, понимая, что сегодняшний вечер в библиотеке был куда более важным сражением, чем все те, что я моделировал на своем планшете. И я, кажется, не проиграл.

* * *

Новость о бале всколыхнула весь наш простолюдинский курятник. Если аристократы предвкушали очередную возможность блеснуть и покрасоваться, то для нас это была головная боль. Парадная форма курсанта, которую нам выдали, выглядела прилично, но на фоне расшитых золотом мундиров родовой гвардии князей и графов мы смотрелись бы, как воробьи в стае павлинов.

— Опять будут пялиться, как на грязь под ногтями, — мрачно бурчал Семен Грушин, вертя в руках свой скромный курсантский китель. — В прошлом году один из этих хлыщей спросил меня, не из их ли конюшни я сбежал. Еле сдержался, чтобы не начистить ему рыло.

— Главное, не поддаваться на провокации, — назидательно произнес Алексей Лаврентьев, протирая очки. — Наша задача быть незаметными. Пришли, постояли у стенки, ушли.

Но в этот раз все было сложнее. Через день после объявления по казармам пронесся слух, а затем и официальное разъяснение от факультетского начальства, которое зачитал нам наш куратор, вечно недовольный майор из «служивых».

— … в соответствии с указом Его Императорского Величества от 1899 года, форма одежды на официальных мероприятиях Академии должна соответствовать высшему из имеющихся у курсанта званий и отражать его боевые заслуги, — монотонно бубнил он, глядя поверх наших голов. — При наличии государственных наград, ношение их обязательно.

В рядах аристократов, которым это зачитывали отдельно, наверняка царило ликование. Это был их звездный час. Многие из них, едва достигнув совершеннолетия, уже числились корнетами и поручиками в гвардейских полках, шефами которых были их отцы и деды. Они могли явиться на бал в сверкающих кирасах и ментиках, увешанные аксельбантами. Для нас же это правило не меняло ничего. Ну, почти.

— Что это значит, курсант Строганов? — с ехидной ухмылкой спросил меня один из подпевал Голицына, когда мы столкнулись в коридоре. Его звали Александр Мелицкий, племянник какого-то влиятельного князя. Он был одним из тех, кто ненавидел меня особенно сильно. — В какой форме явишься ты? Попросишь у нашего повара его заляпанный передник? Говорят, твой отец был трактирщиком.

Его дружки мерзко заржали. Я прошел мимо, не удостоив его даже взглядом. Но внутри все кипело. Этот мелкий пакостник не знал, какую яму он сам себе роет…

Вечером в своей комнате я стоял перед шкафом. В нем, в отдельном чехле, висело то, что я привез с собой из госпиталя ИСБ, но ни разу не надевал. Моя новая парадная форма.

— Алиса, ты уверена, что это хорошая идея? — спросил я, глядя на свое отражение в тусклом зеркале.

— Хорошая? Дорогой хозяин, это гениальная идея! — ее голограмма восседала у меня на плече, с восторгом разглядывая мундир. — Это не просто форма. Заявление! Пощечина им всем. Ты используешь их же правила против них.

Она была в общем-то права. Я достал мундир, темно-серое сукно, почти черное, идеального покроя. Никакой позолоты, никакой мишуры. Только строгие серебряные пуговицы с гербом Особого Корпуса, серебряный же галун на воротнике и обшлагах, и погоны… капитана.

— А теперь самое вкусное, — промурлыкала Алиса. Она щелкнула пальцами, и рядом к ней по воздуху прилетела бархатная подушечка, на ней лежали мои награды. Орден Святого Георгия второй степени и Орден Святого Александра Невского, за ту кровавую баню в порту. И несколько медалей, попроще, за предыдущие боевые выходы, о которых в Академии никто и не догадывался.

Алиса, как заправский денщик, с помощью своих нанитов начала аккуратно крепить их на мой китель. Ее виртуальные ручки порхали, располагая колодки с идеальной точностью. Последним хвостатая водрузила мне «Георгия» на шею.

— Ну вот, — с удовлетворением произнесла она, когда закончила. — Теперь ты выглядишь, как правильный офицер. Иди, мой герой, покори их всех. Или порви, как тузик грелку!..

Когда вышел из своей каморки, первыми, кого я встретил, были как раз Мелицкий и его компания. Они стояли в коридоре, одетые в свои щегольские мундиры, и явно ждали меня, чтобы насладиться моим унижением.

Когда я появился, их челюсти коллективно отвисли. Смешки застряли в горле, все смотрели на меня, как на привидение. На мои капитанские погоны, на тяжелый Георгиевский крест на шее. Мелицкий, который сам был всего лишь корнетом, побледнел, потом покраснел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни слова.

Я прошел мимо них, не говоря ни слова, лишь мерно отстукивая такт своей тростью по каменному полу, держа фуражку под левой рукой. Я шел по коридорам общежития, и везде повторялась одна и та же сцена. Курсанты-простолюдины, одетые в свою скромную форму, при виде меня замирали, а потом на их лицах появлялось изумление, сменявшееся восторгом. Те, кто был постарше, кто пришел в Академию из армии, машинально вытягивались по стойке «смирно» и отдавали мне воинское приветствие. Они не знали, кто я, но они видели перед собой не просто курсанта. Они видели боевого офицера, капитана Особого Корпуса, чья грудь была украшена высшими военными наградами Империи. Для них я в одно мгновение стал живой легендой.

Путь до главного бального зала был моим триумфальным шествием. Слухи летели впереди меня. Когда я вошел в огромный, залитый светом люстр зал, музыка на мгновение смолкла. Сотни голов повернулись в мою сторону. Я видел шокированные лица аристократов, недоуменные взгляды их напудренных дам, растерянные физиономии преподавателей.

У входа, приветствуя гостей, стояла вся верхушка академии. Генерал Скобелев, мой «друг» чиновник из отдела лицензирования, и даже сам граф фон Витгенштейн, который после нашей «дуэли» на лекции старался меня не замечать. Их лица были бесценны. Скобелев нахмурился, явно не ожидая такого поворота. Витгенштейн смотрел на мои ордена так, словно не мог поверить своим глазам. У него самого, прославленного генерала, был такой же Георгий, но полученный тридцать лет назад. А тут какой-то сопляк-курсант…

Я понял, что отступать некуда. Да и терять мне было нечего, а вот приобрести я мог многое. В итоге решил поднять ставки. Быстрым движением я надел фуражку, которую до этого держал в руке, бросил свою трость Семену Грушину, который стоял неподалеку с открытым ртом, и, развернувшись, отчеканил идеальный строевой шаг. Прямо к группе преподавателей.

Цок-цок-цок, мои начищенные до блеска сапоги отбивали по мраморному полу ритм, который заставил вздрогнуть всех присутствующих в зале военных. Это был не курсантский шажок, это была стальная, уверенная поступь боевого офицера. Я остановился в трех шагах от ошеломленного генерала Скобелева, вытянулся в струну и вскинул руку к козырьку фуражки. Мой голос, усиленный акустикой зала, прозвучал громко и четко, перекрывая гул удивленных перешептываний.

— Господин генерал! Капитан Особого Корпуса Строганов на ежегодный Осенний Бал прибыл!

В зале повисла абсолютная, оглушительная тишина. Все смотрели на эту немыслимую сцену. Капитан Особого Корпуса. Перед ними стоял представитель одной из самой грозной силовой структуры Империи. При этом я действовал строго по уставу, ведь фактически сейчас не был курсантом, зато Скобелев был старшим по званию офицером, прибывшим на официальное мероприятие.

Генерал Скобелев на секунду потерял дар речи. Он смотрел на меня, и я видел в его глазах бурю эмоций: гнев, изумление, и, кажется, толику уважения. Он понял, что я только что перевернул шахматную доску.

— Вольно, капитан, — наконец выдавил он из себя, стараясь сохранить лицо. — Рад вас видеть. Прошу, наслаждайтесь вечером.

Я опустил руку, повернулся кругом на каблуках и так же, чеканя шаг, направился к Грушину, чтобы забрать свою трость. Спектакль был окончен. Занавес…

Аплодисментов не было. Только тяжелое, ошеломленное молчание и сотни глаз, в которых я читал свой приговор. Сегодня я окончательно перестал быть для них просто чужаком. Я стал врагом системы.

* * *

Мой выход произвел эффект разорвавшейся бомбы. Весь оставшийся вечер я был центром невидимого урагана. Я пытался, как и планировал Алексей, забиться в самый дальний угол и слиться с гобеленом, но это было уже невозможно. Ко мне подходило всё больше народу.

Первыми были «служивые». Солдаты и унтер-офицеры, которые потоми кровью заслужили право учиться в Академии. Они подходили по одному или небольшими группами, неуверенно, смущенно, но с нескрываемым уважением в глазах.

— Капитан Строганов? — обратился ко мне коренастый сержант с нашивкой саперного батальона. — Разрешите обратиться? Сержант Алексеев. Мы с парнями хотели… в общем, выразить свое почтение. Мы тут служим, а вы… вы воевали. По-настоящему.

Он неловко козырнул. За его спиной стояли еще несколько человек, они смотрели на мои ордена, как на иконы. Для них я был не просто офицером, я был одним из них, из тех, кто знает цену крови и пороха, но сумел пробиться на самый верх. Я коротко кивал, пожимал протянутые руки, отвечал на вопросы о службе на Дальнем Востоке (разумеется, в рамках дозволенной легенды). Я чувствовал, как вокруг меня кристаллизуется моя настоящая сила, не деньги и технологии, а уважение этих простых, честных вояк.

Затем потянулись дамы. Молоденькие курсантки, дочери чиновников и не слишком знатных дворян. Их привело любопытство. Загадочный капитан, герой, да еще и с трагической хромотой. Идеальный объект для романтических грез.

— Капитан, вы так прекрасно танцуете! — проворковала одна из них, раскрасневшаяся девица с веером, после того, как я провел ее в вальсе.

Я действительно танцевал прекрасно. Алиса, получив от меня мысленный приказ «уделать их всех», транслировала в мой мозг идеальные танцевальные па. Мое тело двигалось с безупречной точностью и грацией, несмотря на трость, которую я возле стола с напитками под присмотром друзей. Для всех это выглядело, как чудо. Калека, который двигается лучше любого придворного танцмейстера. Это злило аристократов еще больше. Они, потратившие годы на уроки танцев, выглядели неуклюжими медведями рядом со мной.

— У вас природный талант, капитан, — не унималась девица.

— Это все хорошая строевая подготовка, сударыня, — с серьезным видом отвечал я.

Все это время я чувствовал на себе два взгляда. Один полный ледяной ненависти, принадлежал княжичу Голицыну. Он стоял в кругу своей свиты, окруженный самыми знатными невестами Империи, но не смотрел на них. Его лицо было бледной, неподвижной маской, но я видел, как ходят желваки на его скулах. Я отобрал у него все, внимание, уважение, статус главного героя этого вечера. Я, безродный простолюдин, унизил его на его же территории.

Второй взгляд принадлежал Елене Воронцовой. Она не подходила ко мне, держалась в стороне, в компании нескольких офицеров, друзей ее отца. Но я постоянно ловил на себе ее внимательный, изучающий взгляд. В нем не было ни девичьего восторга, ни аристократического презрения. Было что-то другое, сложная смесь изумления, интереса и, кажется, легкого разочарования. Я понимал, что мой сегодняшний маскарад, мой триумф, мог оттолкнуть ее. Она ценила честность и прямоту, а я устроил шоу.

Наконец, я нашел предлог, чтобы отделаться от очередных поклонниц, и вышел на один из балконов, выходивших в тихий, темный сад. Прохладный ночной воздух приятно холодил разгоряченное лицо. Я устал от этого шума, от этих лиц, от этой игры.

— Впечатляющее выступление, капитан.

Голос Елены заставил меня вздрогнуть. Она вышла из тени и встала рядом со мной у перил.

— Я думал, вы разочарованы, курсант Воронцова, — сказал я, не поворачиваясь.

— Я не сказала, что разочарована, — ответила она. — Я сказала, что впечатлена. Хотя, должна признать, это было… неожиданно. Я считала вас выше этого.

— Выше чего? —я повернулся к ней. В полумраке ее лицо казалось еще более строгим и красивым.

— Выше этой мишуры, — она кивнула в сторону сияющего зала. — Вы доказали им, что вы лучше, умнее, сильнее. Но зачем было делать это так…демонстративно? Вы ведь понимаете, что после сегодняшнего они вас не оставят в покое? Вы объявили им войну.

— Они объявили мне войну в тот день, когда я переступил порог этой Академии, — возразил я. — Я лишь принял бой на их условиях. Иногда, чтобы победить дракона, нужно самому надеть драконью шкуру.

— И не боитесь самому стать драконом? — тихо спросила она, и в ее голосе я услышал неподдельную тревогу.

— Я боюсь другого, — честно ответил я. — Боюсь, что если я не буду драконом, меня просто сожрут. И тех, кто пошел за мной, тоже.

Мы молчали, глядя на звезды, которые тускло мерцали в питерском небе. Тишину нарушал лишь далекий гул музыки и смех.

— Так кто вы, капитан Строганов? — наконец спросила она. — Герой войны, инженер, или просто очень хороший актер?

Я посмотрел ей в глаза.

— А так ли это важно?

Она хотела что-то ответить, но не успела. Дверь на балкон резко распахнулась, и на пороге появился княжич Голицын. За его спиной маячили Мелицкий и еще пара его прихвостней.

— Елена, мы тебя потеряли, — его голос был обманчиво мягок, но я слышал в нем скрежет металла. — Тебя ищет отец.

Он полностью игнорировал мое присутствие, словно меня здесь не было. Он подошел к Елене, властным жестом взял ее под руку и посмотрел прямо в глаза. Это был взгляд хищника, который смотрит на свою добычу. Взгляд, полный неприкрытой, животной ненависти и угрозы. Он не говорил ни слова, но его глаза кричали: «Она моя. Ты здесь лишний. Убирайся, или я тебя уничтожу».

Я не отвел взгляд. Спокойно, чуть прищурившись, я выдержал его натиск. В моих глазах не было ни страха, ни агрессии. Только холодное, спокойное знание своего превосходства. Я смотрел на него, как энтомолог смотрит на интересное, но неопасное насекомое.

Эта немая дуэль длилась несколько секунд, которые показались вечностью. Елена попыталась высвободить руку, но Голицын держал крепко.

— Дмитрий, перестань, — прошипела она.

Он не обратил на нее внимания, продолжая сверлить меня взглядом. Наконец, не выдержав моего спокойствия, он криво усмехнулся, бросил на меня последний, полный яда взгляд, и, развернувшись, повел Елену за собой.

Уходя, она обернулась и посмотрела на меня. В ее взгляде я увидел смятение, гнев на Голицына и… Что-то похожее на извинение. Я остался на балконе один. Ночь казалась уже не такой прохладной. Я потер ладони, они были ледяными. Я выиграл и этот раунд. Но я понимал, что следующего удара долго ждать не придется. И он будет куда сильнее, чем просто взгляд.

* * *

Бал закончился далеко за полночь. Я вернулся в свою каморку опустошенным. Триумф сменился тяжелой усталостью. Я сбросил парадный мундир, который вдруг стал невыносимо тяжелым, как рыцарские латы, и рухнул на кровать. Алиса, видя мое состояние, не стала отпускать свои обычные шпильки, лишь тихо материализовалась рядом и начала сканировать мои жизненные показатели.

— Ты вымотан, дорогой хозяин, — мягко сказала она. — Эмоциональное напряжение было почти таким же сильным, как в бою, тебе нужно спать.

— Не могу, — я закрыл глаза. Перед внутренним взором все еще стояло лицо Голицына, искаженное ненавистью, и растерянный, извиняющийся взгляд Елены.

Я проворочался час, но сон не шел. Мысли в голове крутились, как бешеные белки в колесе. Я понимал, что после сегодняшнего пути назад нет. Дуэль с Голицыным, это лишь вопрос времени. И мне нужно было готовиться. Не просто физически, но и морально.

Не выдержав, я встал, накинул простую курсантскую куртку поверх рубашки и вышел на улицу. Академия спала, лишь редкие фонари освещали пустынные аллеи парка, разбитого вокруг учебных корпусов. Воздух был свежим и влажным, пахло мокрой листвой и дождем. Я побрел по одной из дорожек, просто чтобы проветрить голову, разогнать тяжелые мысли. Моя трость тихонько стучала по гравию, задавая ритм моим шагам. Надеюсь, не пересекусь с патрулями…

Я дошел до старой, заросшей плющом беседки у пруда и остановился. И в этот момент услышал за спиной легкие, быстрые шаги. Я не обернулся, я уже знал, кто это. Моя Консоль, всегда работающая в фоновом режиме, зафиксировала ее приближение еще минуту назад.

— Не спится, капитан? — голос Елены был тихим, в ночной тишине он звучал особенно отчетливо.

Она подошла и встала рядом. На ней была та же простая курсантская куртка, накинутая поверх бального платья, которое она, видимо, не успела или не захотела снимать.

— Пытаюсь понять, стоила ли игра свеч, — ответил ей, глядя на темную, неподвижную воду пруда.

— И как, поняли? — спросила она.

— Пока нет.

Мы помолчали. Тишину нарушал лишь шелест ветра в ветвях старых лип.

— Я хотела извиниться, — наконец сказала она. — За Дмитрия. Он вел себя… непозволительно.

— Вам не за что извиняться — я пожал плечами. — Вы не несете ответственности за поступки младшего Голицына. К тому же, он имел на это полное право.

— Право? — она удивленно посмотрела на меня. — Какое право?

— Право защищать свою территорию, — усмехнулся я. — В его мире вы принадлежите ему. По праву рождения, по праву статуса. А я чужак, который вторгся в его владения и посмел заговорить с его… вещью. Это была нормальная реакция самца, защищающего свою самку.

— Я не вещь! — ее голос зазвенел от возмущения. — И я ему не принадлежу! Наши отцы действительно поговаривают о помолвке, но это еще ничего не значит. Я сама буду решать свою судьбу.

— Будете? — я повернулся к ней и посмотрел ей в глаза. — В вашем мире, Воронцова, у женщин не так много выбора, как вам кажется. Особенно у женщин вашего круга. Брак, это не вопрос любви, это вопрос слияния капиталов и укрепления политических союзов. И союз родов Голицыных и Воронцовых выглядит очень… перспективно.

Она отвернулась, я попал в точку. Она была умна, горда, независима, но она была плоть от плоти этого мира, и она знала его правила лучше, чем я.

— Я найду способ, — упрямо сказала она, но уже не так уверенно.

Мы снова помолчали. Я чувствовал, что должен что-то сказать, как-то сгладить неловкость.

— Я тоже хотел бы извиниться, — сказал я. — За сегодняшний спектакль. Я понимаю, что это могло выглядеть, как дешевое позерство.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я снова увидел тот самый интерес.

— Так зачем вы это сделали? Вы ведь понимали, на что идете.

— Я уже говорил. Я принял бой на их условиях. Если бы я пришел в простой курсантской форме, они бы до конца моего обучения видели во мне лишь забитого простолюдина. А теперь…теперь они видят врага. Это лучше. Врага уважают, или, по крайней мере, боятся. А забитых просто топчут.

— Но цена… — прошептала она. — Дмитрий этого так не оставит. Он вызовет вас.

— Я знаю, — кивнул я. — Я к этому готов.

Мы пошли по аллее рядом. Наши шаги гулко отдавались в ночной тишине.

— Почему вы так не похожи на других? — вдруг спросила она, нарушив молчание. — Все остальные… из простолюдинов…они стараются быть тише воды, ниже травы. А вы… вы словно намеренно идете напролом.

— Потому что у меня нет времени на то, чтобы быть тише воды, — ответил я. — И потому что я знаю, что бывает с теми, кто пытается прогнуться. Их просто ломают, я видел это много раз.

Я рассказал ей немного о своей службе. Разумеется, ту версию, которую для меня состряпал Волков. О сыне купца, который пошел в армию, чтобы выбиться в люди. О службе на границе, о первых боях, о ранении. Я говорил об этом сухо, отстраненно, как о чем-то давно прошедшем. Но она слушала, и я видел в ее глазах не жалость, а понимание.

— Значит, ваша хромота… это оттуда? — спросила она.

— Да, — кивнул я. — Память о старых ошибках.

Мы дошли до развилки, одна дорожка вела к моему убогому восточному крылу, другая, к ее апартаментам в центральном корпусе.

— Мне пора, — сказала она.

— Мне тоже.

Но мы продолжали стоять, словно не в силах расстаться.

— Кирилл… — впервые она назвала меня по имени. — Будьте осторожны.

— Я всегда осторожен, Елена, — так же впервые ответил я.— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она развернулась и быстро пошла по своей дорожке, не оглядываясь. А я еще долго стоял и смотрел ей вслед, на ее хрупкую, но гордую фигуру, исчезающую в ночной тьме. И я понимал, что эта ночь, этот разговор под старыми липами, был куда важнее любого бала. Сегодня мы перестали быть просто курсантами Воронцовой и Строгановым. Мы стали Еленой и Кириллом. И это было куда опаснее любой дуэли с Голицыным. Потому что, если ненависть врага можно просчитать, то зарождающееся чувство в сердце гордой аристократки было переменной, которую не могла вычислить даже моя Консоль.