Тишина библиотеки больше не приносила успокоения. Она стала давящей, как затишье перед артиллерийским обстрелом. Мой маленький кружок «отверженных гениев» с каждым днем становился все больше и все… амбициознее. Мы уже не просто решали задачки из учебников. Мы замахивались на большее. Алексей Лаврентьев, мой гениальный математик, вывел универсальную формулу для расчета прочности композитных сплавов на основе Пыли. Семен Грушин, тульский самородок, набросал эскизы нового патрона в стальной гильзе. Аня Петрова, тихая химичка, в своих тетрадках синтезировала состав, который мог сделать броню вдвое легче и втрое прочнее.

Все это было прекрасно. На бумаге… Но, чтобы превратить эти каракули в работающие прототипы, нам нужна была мастерская. Настоящая, с литейной печью, сборочными станками и испытательным полигоном. Ресурсов Академии, даже тех, что были доступны в инженерных классах, для наших идей уже катастрофически не хватало. Мы уперлись в потолок.

— Мы могли бы использовать университетскую лабораторию номер семь, — предложил Лаврентьев, нервно поправляя очки. — У нее лучшая вентиляция, можно работать с летучими реагентами.

— «Могли бы», ключевое слово, — хмыкнул Грушин, отрываясь от чертежа нового затвора. — В седьмую лабораторию пускают только с личного разрешения профессора Меньшикова. А Меньшиков, это человек графа Витгенштейна. После того, как Строганов размазал старика на лекции, нас туда не пустят, даже полы мыть.

Это была правда, после той показательной порки на лекции по тактике, все преподаватели, принадлежавшие к «старой гвардии», смотрели на меня, как на личного врага. Любая моя просьба натыкалась на глухую стену вежливых, но непробиваемых отказов.

— Значит, нам нужна своя мастерская, — подытожил я, закрывая книгу. — За пределами Академии.

Мои товарищи посмотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Своя? — недоверчиво переспросила Аня. — Но это же… невозможно. На открытие частного производства, особенно связанного с Пылью, нужны десятки разрешений. А для курсанта…

— Для курсанта-простолюдина, это невозможно вдвойне, — закончил за нее Грушин. — Тебя бюрократической волокитой удавят раньше, чем ты успеешь первый гвоздь в стену вбить.

— Посмотрим, — я встал. — Пора проверить на прочность не только сплавы, но и местную бюрократию.

На следующий день я направился в административный корпус. Это было еще одно здание, пропитанное духом имперского величия и полной бессмысленности. Бесконечные коридоры, двери с медными табличками, снующие туда-сюда чиновники с одинаково постными и важными лицами. Я нашел нужный кабинет с табличкой «Отдел лицензирования и разрешений».

Внутри, за конторкой, заваленной горами бумаг, сидел эталонный бюрократ. Пухлый, лысеющий, в форменном сюртуке, который на нем не сходился, с лицом, выражавшим вселенскую скорбь и собственную значимость. Он оторвался от пасьянса, который раскладывал на экране своего терминала, и смерил меня взглядом, в котором читалось откровенное омерзение, простолюдин и калека отвлекает от важного государственного дела.

— Слушаю, — процедил он, даже не предложив мне сесть.

— Курсант Строганов, — представился я. — Я хотел бы подать прошение на открытие частной научной мастерской.

Чиновник моргнул, словно не расслышал. Затем на его лице медленно расплылась снисходительная улыбка.

— Частной? Научной? Мастерской? — он смаковал каждое слово. — Курсант, вы хоть понимаете, о чем просите? Это процедура, требующая… — он сделал театральную паузу, — согласований.

— Я готов пройти все необходимые процедуры, — ровно ответил я.

— Что ж, похвальное рвение, — кивнул он и с наслаждением начал перечислять. — Для начала, вам потребуется характеристика от вашего факультетского начальства. Затем, рекомендательные письма от трех профессоров, имеющих титул не ниже графа. После этого, заключение Технического комитета Адмиралтейства о безопасности ваших предполагаемых исследований. Справка из Департамента Полиции об отсутствии у вас криминальных связей. Нотариально заверенное подтверждение наличия у вас средств, достаточных для ведения деятельности. И, наконец после того, как вы соберете все эти бумаги, ваше прошение будет рассмотрено на заседании Попечительского совета Академии.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и с плохо скрываемым злорадством наблюдал за моей реакцией. Он только что описал мне не процедуру, а идеальный бюрократический лабиринт без выхода. Рекомендации от профессоров-аристократов, которые меня ненавидели? Заключение от Попечительского совета, который возглавлял отец князя Голицына? Это была натуральная издевка.

— Ясно, — спокойно сказал я. — Дайте мне бланки прошений.

Улыбка сползла с его лица, сменившись недоумением. Он ожидал чего угодно: гнева, отчаяния, мольбы. Но не этого ледяного, делового спокойствия. Он молча, с какой-то даже обидой, вытащил из ящика стопку бумаг и швырнул ее на конторку.

Я вернулся в свою каморку и разложил бумаги на столе. Алиса, появившись рядом, презрительно фыркнула.

— Это не бланки, это смертный приговор, — заявила она. — Я проверила, за последние десять лет ни один курсант-простолюдин не смог пройти эту процедуру. Большинство ломаются уже на этапе рекомендаций. Тебя просто водят за нос, дорогой хозяин.

— Я знаю, — я смотрел в окно, на сверкающие шпили центрального корпуса. — Когда система не работает, нужно идти в обход системы.

Я сел за терминал.

— Алиса, мне нужен защищенный канал. Не просто шифрованный, а такой, чтобы его нельзя было отследить от слова совсем. Выведи меня на личный коммуникатор майора Волкова. Не на служебный, а на тот, что для экстренных случаев.

— Это будет непросто, — нахмурилась она. — Его личная сеть защищена протоколами ИСБ высокого уровня. Мне придется проломить три контура защиты, и если нас заметят…

— Сделай так, чтобы не заметили, — твердо сказал я. — В конце концов, бонус мой хвостатый, ты лучшая в этом деле.

Полчаса Алиса молчала, лишь кончики ее ушей и хвоста нервно подергивались. На моем внутреннем дисплее мелькали строчки кода, схемы сетей, которые она взламывала одну за другой. Наконец, она выдохнула.

— Есть контакт. Канал чистый, у вас минут пять, не больше.

Я не стал ничего писать. Я отправил ему лишь одну картинку, фотографию того самого бланка прошения, на котором красным маркером обвел пункт о «рекомендациях от трех профессоров-графов». И добавил короткую приписку: «Прошу содействия в решении административных трудностей. Капитан Строганов».

Ответа не было ни в тот день, ни на следующий. Мои новые друзья в библиотеке смотрели на меня с сочувствием, они были уверены, что я сдался. Княжич Голицын и его свора при встрече в коридорах бросали на меня торжествующие, издевательские взгляды. Я молчал и ждал.

Ровно через неделю меня вызвали в тот же кабинет, в Отдел лицензирования.

Картина была совершенно другой. Тот же чиновник стоял передо мной по стойке «смирно», его лицо было бледным, как бумага, а по лысине струился пот, несмотря на прохладу в кабинете. Он не смотрел мне в глаза.

— Ваше… ваше прошение… рассмотрено, курсант Строганов, — заикаясь, пролепетал он. — В порядке исключения… и ввиду особой государственной важности ваших исследований… Попечительский совет… э-э-э… одобрил.

Он протянул мне дрожащей рукой одну-единственную бумагу. Это было разрешение с синей гербовой печатью Канцелярии Его Высочества и размашистой подписью самого генерала Скобелева. Все препоны, все комитеты, все рекомендации были сметены одной этой бумагой.

Я взял документ, медленно, внимательно его прочел.

— Благодарю за содействие, — спокойным тоном сказал ему, глядя на трясущегося чиновника.

И в этот момент я заметил за его спиной, в тени у дальней стены, фигуру. Человек в строгом, неприметном сером костюме, с абсолютно бесстрастным лицом. Он точно не был сотрудником Академии, просто стоял и смотрел на меня. И в его взгляде я прочел все: «Приказ выполнен. Майор Волков своих не бросает. Но не забывай, кто твой хозяин».

Я коротко кивнул серому человеку, давая понять, что сигнал принят. Затем повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из кабинета, оставив чиновника наедине с его страхом.

Новость разнеслась по Академии, как лесной пожар. Никто не мог понять, как это произошло. Но все поняли одно: у безродного калеки-курсанта есть покровители. Очень могущественные покровители, и это меняло все. Я даже не представлял в какой цирк это выльется…

* * *

Получить разрешение было лишь первым шагом, выигранной битвой, но не войной. Теперь мне нужно было найти место для своей будущей «кузницы». Место, которое отвечало бы трем главным требованиям: было достаточно большим, чтобы вместить литейный цех и сборочную линию, достаточно уединенным, чтобы мои эксперименты не привлекали лишнего внимания, и, что самое главное, достаточно дешевым. Деньги, которые я получил от Барона после операции в порту, плюс не засвеченные счета Гольцмана, были большими, но не бесконечными, а я только начинал свой путь.

В ближайшие выходные я оформил увольнительную и покинул стены Академии. Меня не удивило, когда я почти сразу заметил за собой «хвост». Два неприметных господина в серых котелках, которые держались на расстоянии, но не спускали с меня глаз. Охрана от Волкова, или надзор, неважно. Сегодня они мне былине нужны.

— Алиса, избавься от них, — мысленно приказал я.

— С удовольствием, — хихикнула она. — План «Турист» в действии.

Я нырнул в лабиринт улочек вокруг Сенной площади. Шумная, грязная, крикливая толпа стала моим лучшим прикрытием. Я зашел в один из пассажей, прошел его насквозь, вышел на другую улицу, сел на извозчика, проехал два квартала, соскочил на ходу, смешался с толпой у входа на рынок, а оттуда, через задние дворы и проходные подъезды, выбрался на набережную Обводного канала. На все ушло не больше пятнадцати минут. Мои «няньки» остались далеко позади, наверняка матерясь и пытаясь понять, как неподготовленный человек может так двигаться в проулках, в которых ни разу не был.

Теперь я был предоставлен сам себе и направился в ту часть Санкт-Петербурга, которую не показывали на парадных открытках, за Нарвскую заставу. Это был промышленный ад столицы, небо здесь было вечно серым от дыма из сотен заводских труб. Воздух был густым, тяжелым, он пах угольной гарью, химикатами и безысходностью. Улицы, разбитые колесами тяжелых грузовых повозок, были покрыты слоем черной грязи. Мрачные, кирпичные корпуса заводов, похожие на крепости, соседствовали с убогими, покосившимися бараками, в которых жили рабочие.

Это был другой мир, жестокий, настоящий, лишенный всякого аристократического лоска. И именно здесь, в этом аду, я должен был найти свой рай.

— Алиса, подключайся к городскому реестру недвижимости, — приказал я, идя вдоль чугунной ограды какого-то завода. — Ищи заброшенные или выставленные на продажу промышленные объекты в этом районе. Критерии: площадь не менее тысячи квадратных метров, наличие подведенных коммуникаций, желательно, своя подстанция. И цена… чем ниже, тем лучше.

— Сканирую, — отозвалась она. — Выбор, прямо скажем, не богат. Большая часть заводов принадлежит крупным промышленным кланам, но есть несколько вариантов.

Мы сразу отвергли первый, старую текстильную фабрику. Слишком близко к жилым домам, любой громкий «бум» во время испытаний тут же привлечет внимание полиции. Второй, заброшенный склад, был слишком мал. Третий, бывшая каретная мастерская, стоил каких-то заоблачных денег. Я уже начал терять надежду, когда Алиса сказала:

— Есть кое-что, очень интересный вариант. Бывший сталелитейный цех купца Рябушкина. Банкрот, объект арестован банком и выставлен на торги за долги. Начальная цена прямо скажем смешная.

Я проследовал по указанному адресу. То, что я увидел, было одновременно и удручающим, и прекрасным. Это была гигантская кирпичная мануфактура, построенная еще в прошлом веке. Огромный, мрачный, похожий на скелет доисторического чудовища. Выбитые окна, как пустые глазницы, смотрели на заросший бурьяном двор. Крыша во многих местах прохудилась, и сквозь дыры сочился тусклый питерский свет. Но стены… стены были толщиной в метр, сложенные из добротного красного кирпича. Они выдержали бы и прямое попадание артиллерийского снаряда.

Я нашел дыру в заборе и пробрался на территорию. Дверь, сорванная с петель, жалобно скрипнула, когда я ее толкнул. Внутри было пусто и гулко, огромное пространство, где легко мог бы поместиться небольшой дирижабль. Вдоль стен стояли остовы проржавевших станков, в центре зала застыла, как памятник былому величию, гигантская, остывшая доменная печь. Пахло ржавчиной, сыростью и забвением. Но я видел не это…

Я видел, как это место преобразится, здесь, в этом углу, будет стоять сборочная линия для моих «Ястребов». Там испытательный стенд для новых двигателей. А в том дальнем, самом темном цеху, моя личная лаборатория, куда не будет доступа никому, кроме меня и Алисы. Я прошел в дальний конец зала и увидел то, что искал. Отдельное помещение, бронированная дверь. За ней трансформаторная подстанция. Старая, отключенная, но она была, настоящий джекпот.

— Берем, — сказал я вслух.

На следующий день я был в банке, который занимался продажей имущества Рябушкина. Управляющий, полный господин с бегающими глазками, сначала отнесся ко мне с подозрением. Молодой человек в странной одежде, с тростью, интересуется покупкой целого завода. Но когда я молча выложил на стол чековый сертификат от Имперского Банка на сумму, вдвое превышающую начальную цену торгов, его отношение резко изменилось.

— Господин Строганов, — заискивающе улыбнулся он, — мы можем провести торги прямо сейчас, если вы настаиваете. Уверен, других желающих на этот… хлам, не найдется.

Я не стал торговаться, понимая, что даже за двойную цену это была покупка века. Через час все бумаги были подписаны. Я стал владельцем тысячи пятисот квадратных метров промышленного ада, который мне предстояло превратить в кузницу будущего.

Вечером я снова стоял посреди своего нового владения. Солнце садилось, и его последние лучи, пробиваясь сквозь дыры в крыше, рисовали на пыльном полу длинные, причудливые тени. Я был один в этом огромном, гулком пространстве. Рядом со мной материализовалась голограмма Алисы.

— Поздравляю с покупкой, дорогой хозяин, — сказала она, оглядываясь. — Шикарные апартаменты, просторные, с высокими потолками и естественной вентиляцией.

— Не язвы, — буркнул я, но не смог сдержать улыбки. — Составляй план ремонтных работ. Первым делом крыша, окна и коммуникации. Нужно восстановить подачу энергии, и самое главное система безопасности. Я хочу, чтобы это место стало крепостью. Датчики движения, камеры, автоматические турели по периметру, если можно получить разрешение на них.

— Будет сделано, — кивнула Алиса. — Я уже разработала проект, назовем его «Бастион».

Я стоял и смотрел, как тьма сгущается в цеху, и впервые за долгое время чувствовал не тревогу, а азарт созидателя. Это было мое место. Моя территория, первое гнездо моей будущей империи, построенное не на костях предков, а на руинах чужого банкротства. И это было только начало…

* * *

Крепость бесполезна без гарнизона. Моя новая мастерская, мой «Бастион», нуждалась в людях. Не просто в рабочих руках, а в умах, способных понять и воплотить мои идеи. Мне нужны были инженеры, мастера, гении, отвергнутые системой. Мой «библиотечный клуб» был хорошим началом, но их теоретических знаний было недостаточно. Мне нужны были практики, люди с мозолистыми руками и запахом машинного масла от рабочей одежды.

— Алиса, начинаем кастинг, — сказал я ей однажды вечером, сидя в своей каморке. — Мне нужны лучшие. Но не те, что сидят в сияющих кабинетах Адмиралтейства. Мне нужны волки, которых выгнали из стаи блеющих овец.

На моем виртуальном экране развернулся поисковый интерфейс. Критерии были жесткими: высочайшая квалификация, подтвержденная патентами, разработками или отзывами коллег. И обязательное наличие «черной метки» в личном деле: увольнение по статье, конфликт с начальством, проваленный проект из-за интриг, отказ в продвижении по службе из-за низкого происхождения. Алиса, как гончая, взявшая след, ринулась прочесывать закрытые базы данных гильдий, архивы заводов, списки уволенных из конструкторских бюро и даже полицейские досье.

Первым в нашем списке стал Иван Игнатьевич Морозов. Шестидесятилетний старик, слесарь-инструментальщик высшего разряда. Легенда Путиловского завода, человек, который мог на глаз определить допуск в сотую долю миллиметра и вручную выточить деталь сложнее, чем узор на яйце Фаберже. Его уволили полгода назад, официальная причина: «пьянство на рабочем месте и драка с мастером цеха». Неофициальная, которую раскопала Алиса, была другой. Мастером цеха был двадцатидвухлетний сын одного из директоров, аристократ, не отличавший штангенциркуль от молотка. Он попытался унизить старика, и Морозов, старый питерский рабочий, не стерпел, сломал сопляку нос.

Я нашел его в грязном, прокуренном трактире на Лиговке. Он сидел один за липким столом, перед ним стоял стакан дешевой водки. Седой, худой, с лицом, похожим на печеное яблоко, и руками, которые казались слишком большими и грубыми для его тщедушного тела. Он посмотрел на меня мутным, безразличным взглядом.

— Чего тебе, барчук? — прохрипел он. — Полюбоваться на диковинку пришел? Старый дурак, променявший пенсию на оплеуху барину.

Я молча сел напротив, положил на стол свой расчетный планшет и вывел на экран чертеж корпуса для нового коммуникатора. Сложная, многослойная конструкция из композитных материалов, с допусками, которые заставили бы плакать инженеров Адмиралтейства.

— Мне сказали, вы единственный в Питере, кто может это сделать, — сказал я.

Он мельком взглянул на чертеж. Его мутный взгляд на секунду прояснился, в нем мелькнул профессиональный интерес.

— Мог, раньше, — он махнул рукой. — Теперь я на пенсии, видишь, как радуюсь и пью.

— Я предлагаю вам не пенсию, Иван Игнатьич, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я предлагаю вам работу, свою мастерскую. Лучшие станки, которые только можно купить за деньги. Полную свободу творчества. И задачу, которую до вас не решал никто.

Он долго молчал, глядя то на экран, то на меня.

— Зачем это тебе, парень? — наконец спросил он. — У тебя вид не тот, не похож ты на заводчика.

— Я не заводчик, — ответил я. — Я инженер и мне надоело, что лучшие умы гниют в кабаках, пока бездарные аристократы управляют заводами. Я хочу построить то, что до нас не строил никто. И мне для этого нужны лучшие. Мне нужны вы.

Я оставил на столе визитку с адресом мастерской и ушел. Я не был уверен, что он придет. Но на следующее утро, когда я приехал в «Бастион», старик уже был там. Трезвый, хмурый, в своем старом рабочем комбинезоне. Он молча ходил по гулкому цеху, трогал руками холодные, ржавые станки, смотрел на дыры в крыше.

— Дыры залатать надо, — буркнул он, не поворачиваясь ко мне. — И станки эти… на свалку, мусор. Но если купишь мне новый фрезерный «Кайзер» и швейцарский токарный, то… то, может, и получится что-то из твоей затеи…

Следующими были братья Беловы, Павел и Петр. Два молодых химика, вылетевшие с третьего курса Технологического института с «волчьим билетом». Их официальный грех, это несанкционированный эксперимент по синтезу нового вида Пыли, который закончился небольшим взрывом и выбитыми окнами в лаборатории. Настоящая причина, работа братьев была слишком революционной и наступала на пятки исследованиям, которые вела кафедра под руководством одного старого академика-аристократа. Их просто убрали, как опасных конкурентов. Я нашел их работающими лаборантами в частной аптеке, где они смешивали микстуры от кашля. Когда я показал им формулы композитов Ани Петровой, их глаза загорелись. Шанс вернуться в большую науку, да еще и без академического надзора, был для них как глоток свежего воздуха.

Последними я привел в мастерскую свой «библиотечный клуб». Лаврентьева, Грушина и Аню. Они вошли в огромный, холодный цех и замерли в благоговейном трепете. Для них, теоретиков, это место было похоже на храм, пусть и слегка обветшалый.

Я собрал их всех посреди цеха. Старый, угрюмый мастер Морозов. Два молодых, нервных химика. Трое моих друзей-студентов, еще совсем зеленых, но с горящими глазами. Мои первые апостолы.

— Господа и прекрасная дама — начал я, и мой голос гулко разнесся под сводами. — Я не буду обещать вам золотых гор и графских титулов. Я обещаю вам тяжелую работу, бессонные ночи и постоянный риск. Мы будем делать то, что до нас не делал никто. Мы будем бросать вызов тем, кто считает этот мир своей собственностью. Многие будут хотеть, чтобы мы провалились. Но если у нас получится…

Я сделал паузу, обводя их взглядом.

— Если у нас получится, мы изменим правила игры. Не только в инженерии, но и во всем. Каждый из вас получит не просто зарплату, а долю в будущем предприятии. Вы будете не наемными рабочими, а партнерами.

Я вывел на большой экран, который мы уже успели повесить на стену, трехмерную модель нового коммуникатора.

— Это наша первая задача. Армейский коммуникатор нового поколения. Легкий, прочный, с защищенным каналом связи и радиусом действия в двадцать километров. Официально считается, что создать такое невозможно. Мы сделаем это за пару месяцев.

Они смотрели на чертеж, на меня, на старого Морозова. В их глазах скепсис боролся с надеждой.

— Ну что, — усмехнулся я. — По рукам?

Иван Игнатьич Морозов первым шагнул вперед и протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь.

— По рукам, начальник, — сказал он. И в его голосе я услышал не просто согласие, а старую, забытую веру в то, что даже один человек может изменить мир. Если у него есть правильные чертежи и хорошая команда.

* * *

С получением разрешения и покупкой цеха бюрократическая война закончилась, но началась другая, война со временем и ржавчиной. Мой «Бастион» был крепостью лишь в моих мечтах, а на деле просторным сараем с дырявой крышей и выбитыми окнами. Я понимал, что каждая минута простоя, это подарок моим врагам. Поэтому я сделал то, что умел лучше всего, применил системный подход и неограниченное финансирование.

На следующий же день к воротам цеха подъехала целая колонна грузовиков. Я нанял лучшую строительную артель в Питере, заплатив им тройную цену с одним-единственным условием: скорость и качество. Работы должны были быть закончены не «когда-нибудь», а через три недели. Бригадир, усатый мужик по имени Прохор, посмотрев на сумму в чеке, лишь почесал в затылке и сказал: «За такие деньги, барин, мы тебе тут второй Зимний дворец отгрохаем, только прикажи».

И они начали творить магию стройки. «Бастион» ожил, загудел, наполнился криками, стуком молотков и визгом пил. Соседи, работники с окрестных заводов, поначалу с любопытством, а потом с откровенным изумлением посматривали из-за заборов на кипевшую у нас стройку. Они привыкли, что ремонт, это долго, муторно, с пьяными рабочими и вечным «завтра». У нас же все было иначе. Люди работали в три смены, под светом мощных прожекторов, которые мы установили по периметру.

За качеством следила Алиса. Она носилась по стройке невидимым духом, ее нано-зонды проникали в каждую щель, проверяя состав бетона, качество сварных швов и угол наклона стропил. Периодически она материализовывалась рядом со мной в виде своей голограммы и начинала ворчать.

— Дорогой хозяин, этот криворукий идиот положил на два миллиметра меньше раствора! — шипела она мне на ухо, указывая на каменщика. — А вон тот, смотри, приварил балку не под тем углом! Это катастрофа!

Я подзывал Прохора, и мы шли разбираться. Чаще всего «катастрофа» Алисы оказывалась мелочью, которую бригадир, матерясь в усы, тут же устранял. Мои работяги, получавшие огромные деньги, на удивление не пререкались и не халтурили. Видели, что заказчик хоть и молод, но требователен, видя то, что не каждый строитель заметит.

Слухи о моей стройке докатились и до Академии. Я чувствовал это по изменившимся взглядам. Аристократы смотрели на меня с новой, плохо скрываемой злобой. Для них я был уже не просто наглым выскочкой, а выскочкой с деньгами и непонятным ресурсом, позволяющим решать вопросы на уровне Канцелярии. Простолюдины же и служивые дворяне, наоборот, смотрели с растущим уважением и надеждой. Я не просто говорил, я делал.

Ровно через три недели Прохор сдал объект. «Бастион» преобразился, новая крыша, вставленные бронированные стеклопакеты, свежевыкрашенные стены, залитый бетоном пол. Внутри было чисто, светло и гулко.

А на следующий день началось самое интересное, доставка оборудования. Это была песня, десятки грузовиков, скрипя, въезжали во двор, с них кранами снимали огромные, упакованные в деревянные ящики станки. Я не экономил, через подставные фирмы, которые для меня организовал Волков, я скупил все лучшее, что было на рынке. Немецкие фрезерные станки «Кайзер», швейцарские токарные станки, наши прессы и сборочные линии. Когда мои ребята впервые увидели все это великолепие, у них случился коллективный приступ восторга.

Старик Морозов ходил между рядами сверкающих хромом и сталью монстров и гладил их мозолистыми руками, как любимых женщин, что-то бормоча себе под нос. Братья Беловы с визгом носились вокруг химического реактора, споря о том, какие полимеры они теперь смогут синтезировать. Грушин обнимал источник питания для модернизированной плавильной печи, как родного.

— Кирилл Андреич… Да это же… Это же целый завод! — выдохнул Лаврентьев, глядя на ряды терминалов в будущей расчетной лаборатории. — Здесь можно не то, что коммуникатор, здесь можно дирижабль с нуля построить!

— Этим и займемся, — усмехнулся я, под удивлённые взгляды — Но позже.

Вечером, когда оборудование было установлено и подключено, я остался в цеху один.

— Алиса, я, конечно, понимаю, что ты выбрала лучшее, — сказал я, любуясь на стройный ряд станков. — Но зачем нам, например, три разных модели фрезерных станков с почти одинаковыми характеристиками? Можно было сэкономить.

— Глупый, глупый хозяин, — вздохнула она, ее голограмма уселась на ближайший станок. — Ты мыслишь, как человек, сегодняшним днем. А я мыслю будущим. Смотри…

Она указала на немецкий «Кайзер».

— У этого станка идеальная станина. Прочная, виброустойчивая, но слабая начинка. А вот у того американского, наоборот, гениальная система управления, но хлипкая механика. Я выбрала их не за то, какие они сейчас. А за то, во что я смогу их превратить. Когда придет время, я объединю их, возьму лучшее от каждого, заменю часть узлов на те, что мы создадим сами с помощью нанитов. И из этих, казалось бы, обычных станков я соберу тебе принципиально новый рабочий комплекс. Машину, которая сможет работать с нанитами, недоступными другим, даже на Альфа-уровне. Понял теперь, экономный ты мой?

Я молчал, потрясенный масштабом ее замысла. Она уже планировала на годы вперед, закладывая фундамент технологий, которые этому миру и не снились.

И вот, первая ночь в настоящей, оборудованной по последнему слову техники мастерской. Ночь, когда мы должны были собрать наш первый прототип. Атмосфера была наэлектризована, каждый был на своем месте, каждый знал свою задачу. Мы работали, как единый, слаженный механизм. Старик Морозов вытачивал детали корпуса, братья Беловы колдовали над полимерами, Грушин корпел над батареей, а Лаврентьев гонял симуляции. Я сидел за центральным столом и занимался самым тонким, монтажом платы.

Наконец, все было готово, я соединил компоненты. Щелчок защелки, прототип лежал у меня на ладони, черный, матовый, идеальный.

— Ну, с богом, — прошептал Грушин.

Я нажал кнопку, экран вспыхнул, проводя внутреннюю самодиагностику.

— Алиса, тест связи.

— Включаю приемник, — ее голос из динамика был чист, но с нотками напряжения. — Сигнал есть. Но… очень слабый. Уровень шумов зашкаливает.

На экране осциллографа, который подключил Лаврентьев, вместо чистой синусоиды была уродливая, дрожащая кривая.

— Черт! — выругался Грушин. — Батарея? Мощности не хватает?

— Нет, — покачал головой Лаврентьев. — Выходная мощность идеальная, проблема в другом.

Все посмотрели на меня. Стандартный армейский трансмиттер не тянул нагрузку.

— Кристалл, — сказал я вслух.

На лицах моих товарищей отразилось уныние. Все труды, все бессонные ночи, все шло прахом.

— Может, можно его как-то… отшлифовать? — с надеждой спросил Морозов.

— Это не алмаз, Иван Игнатьич, — вздохнул я. — Его структура задана на молекулярном уровне.

Я взял прототип, достал крохотный, тускло мерцающий кристалл и положил его на ладонь.

— Алиса, протокол «Ювелир».

— Ты уверен? — ее голос был полон тревоги. — Прямое манипулирование… Это вызовет много вопросов.

— Уверен, они и так догадываются, что я Кинетик, хоть никто личное Дело не читал.

Я закрыл глаза, концентрируясь. По руке пробежала синяя волна, наниты хлынули из моего тела, окутывая кристалл светящимся коконом. Мои товарищи восхищённо вздохнули. Я же видел кристаллическую решетку, видел ее дефекты. И я начал работать. Мои наниты, как микроскопические хирурги, удаляли лишнее, встраивали новое, выравнивали связи.

Через минуту, показавшуюся вечностью, все было кончено. Синее свечение погасло, кристалл на моей ладони сиял ровным, чистым, глубоким светом, словно внутри него горела маленькая звезда.

Слегка дрожащими руками я вставил его обратно.

— Еще раз, — сказал я хрипло.

Морозов снова нажал кнопку. И в наступившей тишине мы услышали голос из динамика. Абсолютно чистый, без единой помехи. Это были переговоры патрулей на военной частоте.

— Приемник зафиксировал сигнал. Уровень шумов ноль. Поздравляю, господа инженеры. Вы только что создали отличное устройство связи.

Лаврентьев смотрел на идеальную синусоиду на экране с открытым ртом. Грушин и Беловы молча переводили взгляд с коммуникатора на меня.

А старый мастер Морозов подошел, взял из моей руки маленький черный аппарат и взвесил его на своей мозолистой ладони.

— Да, — сказал он тихо, — Из этого, пожалуй, и вправду что-то получится.

Я устало улыбнулся, это была наша первая победа. Тихая, одержанная не на поле боя, а здесь, в полумраке старого цеха. И я знал, что она была лишь первой из многих.