Точка невозврата была пройдена. Я видел это в том, как последние остатки разума покинули глаза Голицына, уступив место ярости. Он стал плохо контролируемо стихией, подпитываемой багровым огнем артефакта. Его разум, и без того расшатанный гордыней и унижением, окончательно сдался.

— Дорогой хозяин, он перегорает! — голос Алисы в голове был похож на сигнал тревоги. — Резервы Пыли расходуются с неимоверной скоростью! Все доступные ресурсы его организма и артефакта направлены на формирование единой, тотальной атаки! Он пытается закончить все одним ударом!

Голицын издал рев, больше похожий на вой раненого зверя, и вскинул руки. Воздух вокруг него затрещал, словно на разрыв. Я видел, как Пыль стягивается к нему со всего полигона, формируя чудовищный огненный вихрь. Песок под его ногами начал плавиться, превращаясь в пузырящееся стекло. Туман вокруг нас испарился в одно мгновение, выжженный нестерпимым жаром. Его фигура в центре этого бушующего ада казалась силуэтом демона, призванного из самой преисподней.

Это было стихийное бедствие, локальный апокалипсис, который он собирался обрушить на меня. Отступать было некуда. Позади, за моей спиной, была Елена, сейчас я был единственным щитом, последним рубежом обороны.

Не стал ждать, пока он закончит формировать свою атаку. Любая попытка уклониться или контратаковать в такой ситуации была бы самоубийством. У меня оставался только один выход: принять удар на себя. Выстоять там, где должен был расплавиться металл.

— Алиса! Всю энергию в защиту! Перераспределить все доступные ресурсы!

Мой собственный резерв Пыли, до этого расходуемый экономно, хлынул наружу. Перед моим телом, слой за слоем, начали вырастать щиты. Это была не та легкая фрагментарная защита, что я использовал до этого. Сейчас формировалась многослойная эшелонированная оборона, фактически разработанная для противостояния артиллерийскому огню. Десятки полупрозрачных, мерцающих серебром граней складывались в сложную конструкцию, похожую на гигантский кристалл, уходящий основанием в землю. Я стал центром крепости, возведенной за доли секунды.

Голицын закончил, огненный шторм, который он собрал, был ужасающ. Это был вращающийся торнадо из раскаленной плазмы, в центре которого, как безумный дирижер, стоял княжич. И вся эта мощь, способная, наверное, проплавить стену мощного форта, с ревом устремилась на меня.

Первый удар я почувствовал всем телом. Рассеивающее поле перед моей крепостью зазвенело, как гигантский колокол, на его поверхности пошли радужные волны, и оно с оглушительным треском лопнуло, не выдержав чудовищного давления. Я с трудом устоял, чувствуя, как отдача прошла через все тело. Я ничего не видел, кроме стены огня, ничего не слышал, кроме оглушительного рева, пожирающего все остальные звуки.

Второй слой брони, самый плотный, продержался дольше. Я видел сквозь полупрозрачные внутренние слои, как по его поверхности бегут огненные трещины, как он раскаляется добела, а потом начинает плавиться, стекая огненными каплями. Барьер держался несколько секунд, которые показались мне вечностью, а потом с оглушительным треском разлетелся на тысячи раскаленных осколков.

Огненная волна врезалась в следующие слои моей защиты. Щиты лопались один за другим, как мыльные пузыри, каждый из них забирал часть ярости шторма. На внутреннем дисплее Консоли тревожно мигали красные индикаторы.

— Энергия щитов: сорок процентов!

— Тридцать!

— Двадцать!

Я чувствовал, как чудовищное давление пытается раздавить меня, вдавить в землю, испепелить. Мои мышцы кричали от напряжения, а в голове стучал молот. Я вливал в защиту все, что у меня было, до последней капли, но шторм не ослабевал. Голицын, обезумев, вкладывал в эту атаку все, включая собственную жизнь, сжигая свой резерв и резерв артефакта без остатка.

— Десять процентов!

— Пять!

— Внимание! Целостность защитной структуры нарушена!

Последний слой моего барьера, тонкий, как стекло, покрылся сетью трещин и рассыпался в пыль. Ревущая стена пламени дорвалась до меня. И в этот момент Голицын сделал еще один шаг, а в его второй руке сформировался еще один клинок, длинный и изогнутый, как ятаган. Он несся на меня сквозь собственный огненный шторм, его глаза горели триумфом. Он был уверен, что я ослеплен и беззащитен. Он шел нанести последний смертельный удар.

* * *

В тот момент, когда последний слой моего «Бастиона» рассыпался в пыль, я понял, что проигрываю. В этой огненной бане, на дистанции, он был царь и бог. Его грубая, необузданная сила, умноженная артефактом, просто сметала мою защиту. Продолжать в том же духе, пытаясь пересидеть шторм, означало неминуемую и мучительную смерть. Хватит танцев и уклонений, пора было драться по-настоящему.

Плюнув на скрытность, на попытки экономить энергию, я бросил все оставшиеся резервы в атаку. Все присутствующие уже поняли, что я не простой курсант, так что прятаться больше не было смысла. Пришло время показать им настоящего Кирилла Строганова. Или того, кем я стал…

— Алиса, боевой режим! Полная активация протокола «Контр-Кинетик»! Всю энергию в ближний бой!

— Подтверждаю! Осторожно, дорогой хозяин, у всего есть предел, особенно у твоей многострадальной тушки!

Мое тело преобразилось, серебристая Пыль, до этого лишь изредка окутывавшая мой клинок, теперь плотным слоем окутала меня всего, формируя легкий, почти призрачный доспех, который плотно облегал мое тело, повторяя каждый мускул. Он не был рассчитан на то, чтобы останавливать прямые удары, его задачей было рассеивать энергию и усиливать мои собственные движения. Клинок в моей правой руке вспыхнул холодным, почти белым светом, а на левой руке, от кисти до локтя, сформировался небольшой, каплевидный щит из черной, поглощающей свет Пыли. И вместо того, чтобы отступать, я шагнул вперед, прямо навстречу Голицыну. Он не ожидал этого, рассчитывая, что я буду пятиться, пытаться выжить.

Мы столкнулись в центре этого ада. Его основной клинок встретился с моим, настроенный на его энергетическую частоту, чтобы гасить пламя. Одновременно я принял удар его огненного ятагана на черный щит на левой руке. Щит зашипел, раскаляясь, но выдержал. И в ту же секунду я нанес свой удар в колено. Раздался хруст, княжич взвыл, его атака сбилась. Не даю опомниться и бью с разворота коленом в челюсть. Дмитрий отлетел на пару метров, но даже после такого удара, он резво вскочил.

Младший Голицын пытается разорвать дистанцию и снова поднять огненную волну, но я не дал ему. Висел на нем, как питбуль, не давая ни секунды передышки. Мой клинок и пылевой щит на левой руке работали в смертоносной паре. Блокировал его удары, тут же отвечая своими. Порез на плече, укол в бедро, удар по руке, державшей клинок. Я кромсал его методично и безжалостно, превращая его из грозного мага в истекающего кровью, паникующего зверя.

Он кричал, размахивая клинками, из его тела вырывались хаотичные всплески огня. Но вблизи, на дистанции вытянутой руки, его сила была его слабостью. Она была слишком масштабной, слишком неповоротливой. Это было все равно что пытаться отстреливаться из гаубицы по птицам.

Я видел, как в его глазах удивление, Дмитрий не понимал, что происходит.

— Невозможно… — прохрипел Голицын, пытаясь отогнать меня ударом меча. — Ты должен был сгореть…

— Я плохо горю, княжич, — прошипел в ответ, уворачиваясь от его очередного отчаянного удара и нанося еще один порез по ноге.

И в этот момент я нанес удар, который должен был закончить все. Отбив его клинок в сторону, я резко сократил дистанцию и ударил его кулаком левой руки, все еще защищенной черным щитом, прямо в грудь. Туда, где под камзолом билось багровое сердце артефакта.

* * *

На трибуне, где укрылись немногочисленные зрители, царил хаос. Огненный шторм, поднятый Голицыным, едва не сжег всех заживо. Лишь экстренно возведенный генералом Воронцовым пылевой барьер спас от неминуемой гибели. Генерал Скобелев, бледный и трясущийся, пытался отдавать какие-то команды, но его никто не слушал. Все взгляды были прикованы к арене.

— Он использует запрещенный артефакт! — кричал один из судей, пожилой сенатор с бакенбардами. — Дуэль должна быть немедленно остановлена! Это не поединок, это убийство!

— Поздно, — холодно бросил майор Волков, не сводя глаз с огненного вихря. Он единственный сохранял ледяное спокойствие. — Процесс необратим, вмешательство сейчас приведет лишь к неконтролируемому выбросу энергии. Мы все здесь погибнем.

Старый князь Голицын, казалось, обезумел. Он метался вдоль края площадки, его лицо было искажено яростью и триумфом.

— Что происходит⁈ — кричал он, обращаясь то к Скобелеву, то к небу. — Дмитрий! Убей его! Сожги его!!!

Но все видели, что происходит нечто иное, нечто невообразимое. Строганов, который, по всем прогнозам, должен был испариться в первые секунды шторма, перешел в контратаку. Вошел в самое сердце огненного ада, и теперь его серебристый силуэт мелькал в ревущем пламени, а наследник великого рода отступал, неся потери.

— Это… это невероятно, — прошептал генерал Воронцов, его глаза были прикованы к поединку. Он, как никто другой, понимал, что сейчас происходит. Он видел непросто драку, а столкновение двух философий боя. Грубой, яростной силы и холодной, выверенной техники.

Старый князь услышал его. Он подскочил к Воронцову, его глаза горели ненавистью.

— Это все ты, Воронцов! Ты поставил на этого безродного щенка! Ты предал свой род! Стоило оно того⁈ Твое положение, честь твоего рода⁈

Воронцов медленно повернул к нему голову. На лице генерала, впервые за весь поединок, появилась усмешка. Холодная, злая усмешка солдата, который видит неизбежный конец битвы.

— Ты, как и все, не видишь сути, князь, — сказал он тихо, но так, что слышали все вокруг. — А правда в том, что твоему сыну осталось жить считаные минуты.

В этот момент на арене произошел очередной перелом. Все увидели, как Строганов, увернувшись от очередной атаки, нанес серию быстрых, почти невидимых ударов руками. Затем он выкинул вперед левую руку. Ярчайшая вспышка света, похожая на взрыв гранаты, и следующая за ней неслышимая, но ощутимая даже через барьер звуковая волна ударили по Голицыну.

Княжич на мгновение замер, инстинктивно закрыв глаза, его тело конвульсивно дернулось, он было слеплен и оглушен. И Строганов воспользовался этим. Серия сокрушительных ударов руками и ногами, отточенных до автоматизма, завершившаяся мощным ударом ноги в грудь.

Голицын отлетел на несколько метров, прокатившись по оплавленному песку. Но снова вскочил, тряся головой, его движения стали еще более рваными и хаотичными. Дмитрий уже не понимал, что делает, им двигали только боль, ярость и сжигающая его изнутри энергия артефакта. Княжич снова, спотыкаясь, бросился на Строганова.

— Вот и финал, — хладнокровно произнес Воронцов.

Елена, стоявшая рядом с отцом, вцепилась ему в руку так, что побелели костяшки. Она, не отрываясь, смотрела на арену, на две фигуры, несущиеся навстречу друг другу. Девушка уже не плакала, в ее глазах был ужас, но сквозь него пробивалась робкая надежда после слов отца.

Князь Голицын посмотрел на Скобелева, ища поддержки, но тот лишь беспомощно разводил руками.

— Все по правилам, князь, — раздался голос сенатора-судьи, твердый и неумолимый. — Ваш сын сам выбрал свою судьбу, когда надел этот артефакт. Теперь он должен идти до конца. В любом случае его как минимум ждет лишение титула и каторга.

А на арене начался последний акт трагедии. Строганов, увидев, что Голицын снова на ногах, не стал ждать, сам пошел вперед. И в этот момент все увидели, как он изменился, движения капитана стали плавными, почти текучими. Он больше не был похож на уличного бойца. Так двигался профессиональный убийца, пришедший за своей целью. Строганов обрабатывал своего противника короткими сериями ударов, подкрепляя каждый свои действия Пылью, что позволяло с большой частотой пробивать барьер Голицына. Артефакт накачивал тело княжича силой, при этом полностью вырубив болевые ощущения.

Очередной виток противостояния был похож на работу с объятой огнем боксерскую грушу, которая успевала изрыгать проклятия. Голицын успел трижды побывать в нокдауне, стабильно пролетая от трех до пяти метров над ареной. Но каждый раз, он возвращался еще более злой и распаленный. В этот раз, Дмитрий решил разнообразить свои атаки, из пылевого клинка вырвался прямой луч в надежде задеть тело Строганова, который не остался в долгу. Во время очередного финта под щитом сформировался короткий пылевой нож, пробивший кисть Голицына, но тот даже не заметил нового повреждения тела.

Агония Голицына достигла своего пика. Дмитрий предпринял последнюю, отчаянную атаку. Он несся на Строганова с нечеловеческой скоростью, превратившись в багровый метеор. На трибунах все замерли, это были последние мгновения, которые решали все.

Первым, с оглушительным треском, лопнул большой пылевой барьер, который Строганов выставил в последний момент, чтобы сбить начальную скорость атаки. Затем, как стекло, рассыпался и малый щит на его руке. Голицын прорвался сквозь защиту, его собственный пылевой клинок, столкнувшись с серебряным Строганова, разлетелся на тысячи огненных брызг. Лишившись оружия, Голицын, не останавливаясь, не раздумывая, нанес серию простых, но яростных ударов обычным, в каждый из которых была вложена вся мощь артефакта.

В этот момент Строганов, казалось, раскрылся, пропуская несколько ударов. Один пришелся в плечо, другой чиркнул по груди. Его отбросило назад на несколько шагов, он пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие.

— Нет! — вырвался у Елены сдавленный крик, она еще сильнее сжала руку отца, ее глаза расширились от ужаса.

Старый князь Голицын торжествующе скрестил руки на груди. Он видел, как его сын почти достиг цели остальное неважно. А проблемы с титулом всегда можно порешать…

Но это была уловка, гениальная в своей простоте и жестокости. Пропуская удары, рискуя получить серьезные травмы, Строганов заманил Голицына в ловушку, заставив его подойти на нужную, выверенную до миллиметра дистанцию. И когда княжич, торжествуя, занес руку для последнего, сокрушительного удара, который должен был раскроить череп его противника, Строганов сделал неуловимое движение. Короткий шаг в сторону с одновременным разворотом корпуса.

Голицын, несущийся вперед по инерции, ослепленный яростью и близкой победой, не успел среагировать. Он сам, всем своим весом, насадил себя на серебряный клинок, который Кирилл держал неподвижно, выставив его точно на уровне груди противника. Лезвие вошло ему в грудь, точно в то место, где под камзолом билось багровое сердце «Печати Ярости».

На полигоне воцарилась абсолютная тишина. Голицын замер, его руки, занесенные для удара, бессильно повисли. Его глаза, до этого горевшие безумным огнем, расширились от удивления. Дмитрий медленно посмотрел вниз на клинок, торчащий из его груди, потом снова на Кирилла.

Строганов резким движением выдернул клинок, тело Голицына, лишенное опоры, мешком рухнуло на песок.

И в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Артефакт на его груди, пронзенный клинком в момент пиковой нагрузки, взорвался. Но взрыв был направлен не наружу, а внутрь. Яркая беззвучная вспышка багрового света, и тело Дмитрия Голицына просто исчезло, за долю секунды, превратившись в черный пепел, который начал потихоньку уносить ветер…