На следующий день нас собрали в одном из малых залов Академии, предназначенных для дисциплинарных комиссий и прочих малоприятных процедур. Комната была холодной и безликой: серые стены, длинный стол, покрытый зеленым казенным сукном, и несколько стульев. Никаких портретов, никакой позолоты, здесь судили и решали судьбы, и обстановка была соответствующей, стерильной, как в морге.

Я пришел один, моим секундантом, согласно Кодексу, мог быть только офицер или дворянин, а таких в моем окружении не наблюдалось. Поэтому я, воспользовавшись одной из лазеек, которые Алиса выудила для меня из архивов, официально заявил, что буду представлять свои интересы сам. Это был неслыханный и вызывающий шаг, еще один плевок в лицо аристократическим традициям.

Со стороны Голицына прибыли двое, молодой корнет лейб-гвардии, с безупречной выправкой и пустыми глазами, и пожилой, седовласый граф, чье лицо было похоже на старый пергамент, испещренный морщинами интриг. Они сели напротив, даже не удостоив меня кивком.

Заседание вел сам генерал Скобелев. Он был мрачнее тучи, казалось, само мое присутствие здесь было для него личным оскорблением. Рядом с ним сидели двое судей, полковник из артиллерийского училища и отставной генерал из Сената, незаинтересованные лица, как я и требовал.

— Начинаем, — процедил Скобелев, не глядя на меня. — Секунданты князя Голицына, вам слово. Условия вашего доверителя.

— Его светлость подтверждает ранее озвученные условия, — ледяным тоном произнес седовласый граф. — Поединок на холодном оружии с использованием способностей Кинетика. До смертельного исхода одного из участников.

— Капитан Строганов? — Скобелев повернулся ко мне, в его взгляде была плохо скрываемая надежда, что я сейчас дрогну и откажусь.

— Условия подтверждаю, — спокойно ответил графу. — Со своей стороны, я имею одно требование, согласно статье тридцать второй Дуэльного кодекса.

Граф и корнет переглянулись, Скобелев нахмурился.

— Какое еще требование?

— Я требую закрытого формата поединка, — говорил медленно, чеканя каждое слово. — На дуэли будут присутствовать только судьи, секунданты и по несколько близких с каждой стороны, без зрителей, без прессы.

Это был тактический ход. Я не хотел превращать свою смерть или свою победу в цирковое представление. И я не хотел, чтобы Елена видела это. Скобелев явно был удивлен, генерал явно ожидал, что я буду требовать более легких условий, а я, наоборот, отказывался от публичности, которая могла бы в какой-то мере меня защитить.

— Странное требование, — протянул граф. — Обычно выскочки жаждут славы.

— Я не ищу славы, граф, я ищу справедливости.

— Его светлость не возражает, — после короткой паузы сказал корнет. — Ему безразлично, где именно он прикончит…этого человека.

— Хорошо, — Скобелев с облегчением потер руки. — Тогда переходим к выбору оружия. Стандартный набор: рапира, шпага, сабля.

— Я буду драться своим клинком, — прервал его я.

— Это нарушение! — тут же вскинулся корнет. — Оружие должно быть одинаковым!

— Статья сорок первая, — парировал я, не моргнув глазом. — Офицер, являющийся кавалером государственной боевой награды, имеет право использовать в поединке личное наградное оружие. Мой клинок был вручен мне вместе с Георгиевским крестом, все документы в порядке.

Скобелев побагровел, буквально подавившись невысказанной репликой, но в итоге просто кивнул. До присутствующих, наконец, дошло, что я изучил Кодекс лучше, чем все они вместе взятые. В этот момент дверь зала отворилась, и в нее вошли генерал Воронцов и Елена. Все присутствующие, включая Скобелева, инстинктивно встали. Появление боевого генерала, члена Государственного совета, было полной неожиданностью. А появление его дочери…

Елена была бледна, но держалась прямо и гордо. Она была в простом темном платье, но выглядела в нем как королева.

— Господа, прошу прощения за вторжение, — голос генерала Воронцова прозвучал властно и не терпящим возражений тоном. — Но я здесь в качестве… близкого лица со стороны капитана Строганова.

Повисла гробовая тишина. Это был шок, глава одного из знатнейших родов Империи, публично встал на сторону простолюдина против другого аристократа, это было неслыханно.

— И я тоже, — тихо, но твердо добавила Елена, подойдя и встав рядом со мной.

Я почувствовал ее легкое прикосновение к моему плечу. Этот жест, эта молчаливая поддержка, дали мне больше сил, чем что-либо другое. Лицо седовласого графа исказилось. Он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Дуэль переставала быть просто избиением выскочки, превращаясь в столкновение интересов могущественных кланов.

— Это… это недопустимо! — пролепетал корнет.

— Это полностью соответствует требованию капитана Строганова, —отрезал Воронцов. — Он потребовал участие близких лиц, мы с дочерью пришли вместе. Или у вас есть возражения, генерал? — он посмотрел на Скобелева.

Скобелев побледнел еще сильнее и отрицательно замотал головой.

В этот самый момент в зал, не постучав, вошел сам Голицын. Он был в бешенстве, быстро же кто-то донес ему о появлении Воронцовых.

— Что здесь происходит⁈ — заорал он, его аристократическая выдержка дала трещину.

Он подошел к Елене, его глаза горели яростью.

— Лена, что ты здесь делаешь⁈ Рядом с этим… ничтожеством⁈

— Я там, где считаю нужным, Дмитрий, — холодно ответила она.

И тогда он сделал свой последний, самый отчаянный ход. Подошел к ней вплотную, его голос стал вкрадчивым и ядовитым.

— Я дам тебе последний шанс, Лена, — произнес он так, чтобы слышали все. — Откажись от него прямо сейчас. Скажи, что он тебе безразличен, и согласись стать моей женой. И я, так и быть, оставлю ему жизнь. Просто сломаю ему ноги, чтобы он больше никогда не смог ходить. Но он будет жить.

Княжич смотрел на нее с торжествующей улыбкой. Он был уверен, что Елена согласится, сломается, чтобы спасти меня.

Елена долго молчала. Она посмотрела на меня, потом на своего отца. Затем она медленно повернулась к Голицыну. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным. Сделала шаг в сторону княжича, Голицын победно улыбнулся. В следующий миг раздался резкий, сухой хлопок.

Ладонь Елены оставила на щеке князя ярко-красный след. Пощечина была такой сильной, что Голицын отшатнулся. В зале воцарилась мертвая тишина, никто не мог поверить в происходящее. Графиня Воронцова, первая красавица столицы, эталон аристократического воспитания, выдала царского леща не кому-нибудь, а самому наследнику Голицыных.

— Ты ничтожество, Голицын, — ее голос был тихим, но в нем снова была уверенность. — Жалкое, трусливое ничтожество. Ты даже не представляешь, насколько он лучше тебя. И очень скоро, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде был холодный огонь, — ты сдохнешь. Сдохнешь, как бешеная псина, которую пристрелили в подворотне.

С этими словами она, не оглядываясь, развернулась и вышла из зала, гордо поднятой головой.

А я смотрел на растерянное, искаженное от унижения лицо Голицына и понимал, что эта дуэль теперь не только моя.

* * *

После заседания комиссии я вернулся в свою комнату. Тишина казарменного коридора давила на уши после пережитого напряжения. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая от внешнего мира. Я прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Голова гудела, словно внутри работал дизельный двигатель. Процесс интеграции шел полным ходом, и мое тело с трудом справлялось с чудовищной нагрузкой.

— Тяжелый день, дорогой хозяин? — голограмма Алисы материализовалась передо мной. Она сидела на моей кровати, поджав под себя ноги, и с сочувствием смотрела на меня. Сегодня она была в образе простой студентки в очках, что совершенно не вязалось с ее обычной воинственностью.

— Не то слово, — я потер виски. — Такое чувство, что я только что сдал экзамен по дипломатии, праву и выживанию в террариуме с гадюками одновременно.

— Ты справился, — мягко сказала Алиса. — Ты загнал их в угол их же собственными правилами. Скобелев в ярости, а Голицын унижен, это маленькая, но важная победа.

— Это только отсрочка, главный бой еще впереди. Что у нас по противнику? Есть что-нибудь новое?

Алиса кивнула, ее лицо стало серьезным. Она спрыгнула с кровати, и перед моими глазами развернулся трехмерный дисплей.

— Я закончила анализ. И у меня для тебя две новости: плохая и очень плохая.

— Начинай с плохой, — вздохнул я. — К хорошим я не привык.

— Как скажешь. Я взломала несколько частных столичных клиник, специализирующихся на работе с Кинетиками. В том числе ту, где наблюдается род Голицыных. Мне удалось получить доступ к диагностическим картам и результатам тестов Дмитрия.

На дисплее появились графики, диаграммы и столбцы цифр.

— Официально, по документам Академии и по слухам, он сильный Гамма-Кинетик, почти на пороге перехода в ранг Беты. Но это ложь.

— Прям совсем?

— Откровенная и наглая, — подтвердила Алиса. — Его отец, старый князь, годами платил огромные деньги врачам и экспертам, чтобы те завышали показатели его сына. На самом деле, Дмитрий имеет пограничный уровень. Он чуть сильнее Дельты по верхней планке, но до полноценной Гаммы ему как до Луны. Его контроль над Пылью довольно стабилен, но объем резерва не превышает среднего. Он силен, но далеко не так, как все думают. В прямом столкновении Кинетиков, даже с твоим текущим уровнем, без перехода в особый режим боя, у тебя были бы все шансы.

Это была неожиданная новость. Значит, вся его репутация непобедимого воина, дутый пузырь, подкрепленный деньгами и связями. Это давало надежду…

— А теперь очень плохая новость, — продолжила Алиса, и ее голос стал мрачным.

На экране появились новые данные. Финансовые транзакции, переписка, отчеты агентов.

— Неделю назад, сразу после учений, старый князь Голицын через подставных лиц вышел на черный рынок артефактов. Он искал что-то конкретное. И, судя по всему, нашел.

Алиса вывела на экран изображение небольшого, похожего на старинную брошь предмета. Он был сделан из черного, как ночь, металла, а в центре его неярко горел багровым, пульсирующим светом кристалл.

— Что это? — спросил я, чувствуя, как пятая точка начинает верещать благим матом.

— Это артефакт, известный в узких кругах как «Печать Ярости». Один из самых опасных предметов, созданных во времена Пылевых войн. Дуэльный кодекс прямо запрещает его использование, наказание будет жестким, как минимум лишение титула, а там дальше вплоть до смертной казни.

— Что он делает?

— Он работает как инжектор-усилитель, — объяснила Алиса. — При активации напрямую подключается к нервной системе носителя. Мощность Кинетика возрастает в несколько раз, Дельта может на короткое время сравняться по силе с Бетой.

Я смотрел на багровый кристалл, и мне становилось не по себе.

— Но у такой мощи должна быть цена.

— И цена чудовищна, — подтвердила Алиса. — Во-первых, носитель может практически полностью потерять тонкий контроль над Пылью. Сможет создавать лишь грубые, примитивные выбросы энергии: огненные шары, волны пламени, но не более. Никаких сложных щитов, никаких точечных ударов. Во-вторых, артефакт сжигает жизненные силы. После использования человек на несколько дней превращается в немощного инвалида. И в-третьих, самое главное… — она сделала паузу. — Длительное использование, особенно в состоянии сильных эмоций, приводит к необратимым изменениям в психике.

Я молчал, переваривая услышанное. Картина прояснялась, Голицын, зная о своей слабости, решил пойти на крайние меры. Он собирался использовать допинг, превратив дуэль в откровенное убийство.

— То есть, я буду драться не с фехтовальщиком, а с огнеметом на ножках? — мрачно подытожил я.

— С очень мощным, непредсказуемым и безумным огнеметом, — поправила Алиса. — Который, к тому же, отлично фехтует. Старый князь пошел ва-банк. Он готов рискнуть и рассудком, и жизнью сына, лишь бы смыть позор.

— А судьи? Наблюдатели? Они же увидят.

— Артефакт легко спрятать под одеждой от визуального контроля, к тому же сам по себе устройство неплохо экранировано. А всплеск силы можно списать на эмоциональный порыв на фоне смертельной опасности. Доказать что-либо будет почти невозможно, особенно когда ты будешь мертв.

Я встал и подошел к окну. Серый, унылый пейзаж за окном идеально соответствовал моему настроению. Ситуация только что стала на порядок хуже.

— Спасибо за информацию, ушастая, — сказал я. — Это… многое меняет.

— Что ты собираешься делать? — в ее голосе звучала неподдельная тревога. — Ты можешь заявить об этом судьям прямо перед поединком. Дуэль отменят, а Голицыных ждет трибунал.

— Нет, — я покачал головой. — Это не решит проблемы, будет очередной междусобойчик. Да Голицыны потеряют наследника, но шансов, что у папаши не сорвёт резьбу крайне мал. Как итог, меня тупо закопают сразу после суда над Димочкой, не считаясь с последствиями, которые просто выльются в финансы. Я никто и звать меня никак.

Я повернулся к ней, и в голове уже начал складываться новый, безумный и рискованный план.

— Этот артефакт… Он станет не их козырем, — на моих губах появилась злая усмешка. — Он станет их могилой.

Алиса смотрела на меня, склонив голову набок, ее виртуальные глаза за стеклами очков пытались просчитать ход моих мыслей. Она видела, что я не испугался, не впал в отчаяние. Наоборот, информация о «Печати Ярости» словно включила во мне какой-то новый расчетливый режим.

— Ты хочешь использовать его артефакт против него самого? — наконец спросила она, подтверждая мои мысли. — Это крайне рискованно, дорогой хозяин. Вероятность летального исхода для тебя резко возрастает!

— А какова вероятность, что Голицын оставит меня в покое, если я откажусь от дуэли? — парировал я.

— Ноль целых, ноль десятых, — нехотя признала она.

— Вот именно! Так что давай работать с тем, что есть.

Я начал ходить по комнате, мозг, подстегиваемый Консолью, работал на пределе. Информация о «Печати Ярости» была ключом. Голицын думал, что получил абсолютное оружие, но на самом деле он получил мощный, но нестабильный и опасный инструмент. И, как любой инструмент, он имел инструкцию по эксплуатации и слабые места.

— Итак, что мы имеем, — начал рассуждать вслух, раскладывая все по полочкам. — Первое: Голицын слабее, чем кажется. Его реальный уровень почти Гамма, но почти не считается, не тот объём Пыли, не тот уровень контроля. Второе: он будет использовать артефакт. Это даст огромный всплеск грубой силы, но лишит его тонкости и контроля. Третье: артефакт выдает эмоциональные качели тем больше, чем дольше Димон будет его использовать, теряя контроль над ситуацией.

— Логично, — кивнула Алиса, выводя на дисплей ключевые тезисы. — Твоя задача не дать ему задавить тебя этой мощью на начальном этапе и дождаться, пока он выдохнется или потеряет контроль.

— Не будем просто ждать, предлагаю способствовать этому, — я остановился. — Будем его жёстко провоцировать.

В моей голове уже вырисовывался план, который я озвучил Алисе.

— Это очень опасно, — покачала головой хвостатая. — Один неверный шаг, одна ошибка в расчетах, и ты превратишься в пепел или подушечку для иголок.

— Я знаю, поэтому мне нужна твоя помощь, будешь моим вторым пилотом и третьей рукой.

— Я буду твоими глазами, — серьезно сказала Алиса. — Но твое тело… оно должно выдержать. Надеюсь не надо напоминать, как ты опять прошелся по краю относительно недавно?

— Для этого и нужна интеграция. И еще… — я посмотрел на дисплей, где все еще висело изображение «Печати Ярости». — У этого артефакта должен быть предел. Что будет, если перегрузить его?

Алиса на секунду задумалась.

— Теоретически… если нанести по нему точный физический удар в момент пиковой нагрузки, это может вызвать обратный выброс. Вся накопленная в нем «дикая» Пыль хлынет обратно в носителя. Это, как если бы взорвалась граната, но не наружу, а внутрь. Эффект будет… фатальным.

— Вот. — я хлопнул в ладоши. — Вот наш финал! Мы должны довести его до такого состояния, чтобы он потерял всякий контроль, а потом, в нужный момент, нанести один-единственный, точный удар по артефакту.

Я посмотрел на Алису. Она молчала, анализируя мой план.

— Это сложно, — наконец, сказала она.

— Это вариантый вариант! — ответил ей. — Зарезать его я всегда успею.

— Шанс восемь процентов, — напомнила она.

— Значит, мы будем работать с этими восемью процентами, — я сел на кровать, чувствуя, как от усталости и напряжения гудят все мышцы. — Начинай моделирование, мне нужны все возможные сценарии развития боя. И продолжай интеграцию, у нас очень мало времени.

Алиса кивнула и исчезла, оставив меня одного в тишине комнаты.

* * *

Я лежал на кровати с закрытыми глазами, но не спал. Все мое сознание было сосредоточено внутри, в виртуальном пространстве Консоли. Я отказался от ужина, от общения, от всего, что могло бы меня отвлечь. Сейчас существовал только я, Алиса и бесконечные потоки данных.

Вокруг меня, в моем мысленном взоре, кружились трехмерные модели дуэльной арены, голограммы Голицына, выполняющие тысячи различных атак, графики, расчеты, формулы. Алиса без устали гоняла симуляции, просчитывая все возможные варианты развития боя.

— Вероятность использования «Удара огненного змея» в первые пять минут сорок два процента, — ее голос звучал в моей голове, лишенный всяких эмоций, как у бортового компьютера. — Оптимальная траектория уклонения… — понеслись вариации движений. — Энергозатраты на маневр…

Я мысленно выполнял этот маневр снова и снова, доводя его до автоматизма. Каждый шаг, каждый поворот корпуса, каждое движение клинка оттачивалось в виртуальном пространстве, пока не становилось частью моих рефлексов. Это было больно, голова раскалывалась, казалось, череп сейчас треснет от напряжения, но я терпел.

Я чувствовал, как мои руки, лежащие на одеяле, вспоминают тяжесть сотен разных клинков. Как мои ноги сами находят правильную стойку, выверенную веками дуэльной практики. Я видел мир глазами десятков мастеров, от благородных аристократов до безжалостных наемников. Их опыт, их ошибки, их победы, все это становилось моим.

И посреди этого хаоса я занимался калибровкой и настраивал свой интерфейс, который будет выводиться на сетчатку моего глаза во время боя. Убирал все лишнее, оставляя только самую необходимую информацию. Я настраивал чувствительность, скорость реакции системы, алгоритмы вероятностей.

— Внимание, — раздался голос Алисы. — Обнаружен новый протокол в архивах Консоли. Уровень доступа «Альфа-Ноль», твой случай, дорогой хозяин. Предлагаю немедленную интеграцию.

— Что за протокол? — спросил у моей виртуальной тени.

— Боевой протокол «Контр-Кинетик», рассчитанный на… Эм… — Алиса озадаченно окуталась сиянием сверхбыстрого поиска и анализа.

— Что за приколы? — поинтересовался у хвостатой. На дисплее должно было появиться описание протокола. Вот только его не было, вместо связного текста и таблиц безобразный набор странных символов.

— Специализированный программный комплекс, предназначенный для противодействия вражеским Кинетикам. Основные функции: анализ и подавление пылевых полей, создание «интерференционных» щитов, нарушающих структуру вражеских атак, и встроенная тактическая система «Антимаг»… — нашла новое описание Алиса. Очень подозрительно…

Это было то, что нужно. Непросто набор приемов, а целая операционная система для войны с такими, как Голицын.

— Запускай, — скомандовал, не раздумывая.

— Предупреждаю, дорогой хозяин. Принудительная интеграция такого сложного протокола за несколько часов до боя может привести к непредсказуемым последствиям. Возможны временные провалы в памяти, потеря координации, системные сбои…

— Запускай! — повторил я жестче. — У нас нет выбора.

Я почувствовал, как в мой мозг вонзилась новая волна боли, на этот раз почти невыносимой. Словно в мою голову вставили раскаленный лом. Перед глазами поплыли круги, мир на мгновение потерял четкость. Я стиснул зубы, вцепившись пальцами в одеяло. Я не знал, сколько это продолжалось, минуту, час, вечность. Когда боль наконец отступила, оставив после себя лишь тупую, ноющую пустоту, я почувствовал себя другим.

Что-то изменилось…

Я по-другому ощущал свое тело, по-другому воспринимал окружающий мир. Стал чувствовать потоки Пыли в стенах, в полу, в самом воздухе. Я видел их, как тончайшие, мерцающие нити на постоянной основе. Медленно встал с кровати и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел незнакомец. Тот же курсант Строганов, но с чужими, холодными и очень древними глазами. Глазами человека, который видел слишком много смертей и готовился увидеть еще одну.

До рассвета оставалось несколько часов, я взял свой клинок. Он лежал в руке привычно и удобно, словно был продолжением моей руки. Я сделал несколько пробных выпадов. Тело двигалось само, легко, быстро, точно. Движения, которых я никогда не учил, но которые теперь были частью меня, выходили чётко и без усилий.