Тишина, накрывшая плац, была плотной, почти осязаемой. Казалось, даже ветер испугался и затих, боясь нарушить этот застывший момент. Брошенная Голицыным перчатка, белое пятно на серой брусчатке, это был разлом, прошедший через весь строй, разделившая его на два непримиримых лагеря.

Подняв перчатку, я почувствовал, как плац, до этого замерший от напряжения, сорвался с цепи. За моей спиной, там, где стояли мои штрафники, раздался сперва неуверенный, а потом все более яростный гомон. На противоположной стороне плаца, в рядах золотой молодежи, царила совсем иная атмосфера. Злорадство, предвкушение крови, торжество. Они смотрели на меня, как на покойника. Простак, осмелившийся поднять руку на их идола, подписал себе смертный приговор. Их мир, где происхождение решало все, снова вставал на свои незыблемые рельсы.

Я видел лицо Елены, она стояла, поддерживаемая подругами, и на ее лице было неподдельное отчаяние. Она смотрела на меня, как на человека, добровольно шагнувшего в пропасть. В ее глазах я был уже мертв, и эта мысль резанула меня больнее, чем любой клинок.

— Разойтись! — голос генерала Скобелева, сорвавшийся на визг, прозвучал жалко и неубедительно.

Строй, до этого монолитный, распался на сотни враждующих ручейков. Меня тут же окружили мои парни.

— Кирилл, ты это серьезно? — голос Грушина голос был хриплым от волнения. — Этот хлыщ один из лучших мечников на курсе, он тебя на ленточки порежет.

— Успокойся, Семен, — я демонстративно поправил перчатку Голицына за поясом кителя, жест, который не остался незамеченным. — У меня есть пара козырей в рукаве.

— Да какие тут козыри, — не унимался он. — Честная дуэль, это не бой в подворотне. Правила, судьи… Они не дадут тебе и шанса.

— А я и не прошу шанса, — я посмотрел ему в глаза. — Я его возьму сам.

Аристократы, сбившись в стайку вокруг своего вожака, провожали нас злорадными взглядами. Я чувствовал их ненависть физически, она липла к коже, как ледяная грязь. Голицын, стоявший в центре, что-то говорил своим прихлебателям, и те подобострастно смеялись. Они уже праздновали победу.

Мы шли через плац, и я чувствовал себя гладиатором, идущим на арену. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, где Алиса уже разворачивала гигантские массивы данных. Бой начался не на дуэльной площадке, он начался прямо сейчас, в моей голове. Процесс интеграции ускорился, вливая в мое сознание тактики, приемы, стили. Голова раскалывалась, но я заставлял себя идти прямо, не показывать слабости.

— Дорогой хозяин, пульс сто сорок, давление скачет, — раздался в голове заботливый голос Алисы. — Ты на грани перегрузки. Рекомендую немедленно принять что-то из стабилизаторов и обеспечить себе покой.

— Отличный совет, ушастая, — мысленно огрызнулся я. — Как раз собирался на пикник, а тут такая незадача. Просто работай, мне нужно все, и как можно быстрее.

Я чувствовал, как чужой опыт, холодный и смертоносный, заполняет меня. Видел бои глазами десятков мастеров, чувствовал в руке тяжесть сотен клинков. Это было странное, пугающее и одновременно пьянящее чувство. Я все еще был Кириллом Строгановым, но внутри меня уже просыпался кто-то другой, безжалостный и эффективный дуэлянт.

Когда я проходил мимо рядов, где стоял курс Елены, наши взгляды встретились. Я хотел ей улыбнуться, сказать что-то ободряющее, но не смог. Из глубины моего нового, чужого знания всплыла аксиома: эмоции — главный враг дуэлянта. Сожаление, страх, любовь, это трещины в броне твоего духа, в которые противник вонзит свой клинок. И я отвел взгляд, заставляя свое лицо превратиться в бесстрастную маску. Я видел, как она вздрогнула от этого холода, и мне захотелось выть.

Новость о дуэли разнеслась по Академии со скоростью лесного пожара. Она стала главной темой для разговоров, затмив и учения, и рейтинги, и предстоящие каникулы. Обсуждали все: мои шансы, которые стремились к нулю, ставки, которые уже принимали ушлые курсанты, возможную реакцию двора. Дуэль между отпрыском знатнейшего рода и безродным выскочкой, да еще и до смерти, это был натуральный скандал, какого стены Академии не видели уже лет пятьдесят. И этот скандал грозил обрушить всю хрупкую систему, которую так старательно выстраивало руководство.

И руководство не заставило себя ждать. Не успел я дойти до своей казармы, как меня перехватил адъютант ректора.

— Курсант Строганов, генерал Скобелев ждет вас в своем кабинете. Немедленно!

Я кивнул своим парням, давая понять, что все в порядке, и пошел за адъютантом. Я знал, что этот разговор будет не из приятных. Но я был к нему готов, перчатка была брошена, и пути назад не было.

Кабинет генерала Скобелева всё также был похож на мавзолей ушедшей эпохи. Все в нем кричало о незыблемости традиций и имперском величии. Стены, затянутые темным дубом, были увешаны портретами бородатых генералов в пышных эполетах и венценосных особ. Массивный стол, заваленный бумагами, был сделан, казалось, из цельного куска мореного дуба и мог выдержать прямое попадание гаубичного снаряда. В воздухе стоял тяжелый запах старой кожи, сургуча и дорогого табака. Это была цитадель старого мира, и я, войдя в нее, почувствовал себя чужеродным элементом.

Генерал Скобелев стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на плац, который уже опустел. Его фигура, затянутая в идеально отглаженный мундир, была сильно напряжена.

— Вольно, проходите, курсант, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был обманчиво спокоен, но я уловил в нем стальные нотки сдерживаемой ярости.

Я прошел в центр кабинета и остановился. Адъютант, впустивший меня, бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь, мы остались одни.

— Вы осознаете, что вы наделали, Строганов? — наконец спросил Скобелев, резко оборачиваясь.

Его лицо, обычно аристократически-бледное, пошло красными пятнами. Глаза метали молнии, он был взбешен. Не просто рассержен, а именно взбешен, как человек, на чью священную собственность посягнули.

— Я защитил свою честь, господин генерал, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Честь⁈ — он почти выплюнул это слово. — Какая, к дьяволу, честь, курсант⁈ Вы устроили балаган! Вы поставили под угрозу репутацию Академии, лучшего военного заведения Империи! Дуэль до смерти на плацу! Это неслыханно со времен императора Павла!

Он подошел ко мне вплотную, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего.

— Я приказываю вам немедленно отозвать свой вызов! Вы меня поняли⁈ Вы извинитесь перед князем Голицыным, сошлетесь на аффект, на что угодно! И этот позорный инцидент будет исчерпан!

Я молчал, выдерживая его взгляд. В моей голове Алиса уже вывела на внутренний дисплей нужные статьи Дуэльного кодекса.

— Боюсь, это невозможно, господин генерал, — сказал я ровным голосом.

— Что⁈ — взревел он. — Вы смеете мне перечить⁈ Я ваш прямой начальник! Я ректор этой академии!

— Вы ректор, а я офицер Особого Корпуса Жандармерии, принявший вызов на дуэль от равного мне по статусу. — Я сделал упор на последней фразе. — Дуэльный кодекс Империи, статья семнадцатая, гласит: Вызов, брошенный и принятый офицером, не может быть отозван в одностороннем порядке под угрозой лишения чести и звания. Кроме того, причина вызова — публичное оскорбление и угроза, что подпадает под статью двадцать третью, как достаточное основание для смертельного поединка.

Скобелев отшатнулся, словно я его ударил. Он смотрел на меня с откровенным изумлением. Он не ожидал, что я буду апеллировать к закону, да еще и так точно.

— Вы… вы… — он задохнулся от возмущения. — Вы простолюдин! Кодекс писан для дворян!

— Кодекс писан в первую очередь для офицеров, господин генерал, а не дворян. А я, как вы знаете, не только офицер, но и кавалер государственной награды, что, согласно приложению к Кодексу, фактически приравнивает меня в вопросах чести к потомственному дворянину. Я действую строго в рамках закона.

Это был удар под дых. Он, потомственный аристократ, генерал, столкнулся с тем, что какой-то безродный выскочка использует их же оружие, их же законы, против них самих.

— Я отчислю вас! — он перешел к последнему аргументу. — Прямо сейчас! За нарушение субординации и подрыв устоев! Я отправлю вас под трибунал!

— На каком основании? — я вскинул бровь. — На основании того, что я защищаю свою честь и честь мундира? Кстати, не вы мне присвоили офицерское звание. Боюсь, трибуналу будет очень интересно выслушать мою версию событий. А также ознакомиться с показаниями свидетелей угроз со стороны князя Голицына. И, возможно, даже с некоторыми материалами из архивов Имперской службы безопасности касательно деятельности «Союза Промышленников»…

Я блефовал, но блефовал нагло и уверенно. Упоминание ИСБ было контрольным выстрелом. Скобелев побледнел, он понял, что я не так прост, что за мной стоят силы, ссориться с которыми не рискнет даже он.

— Ты мне угрожаешь, щенок⁈ — прошипел он.

— Я констатирую факты, господин генерал. — пожал плечами — Эта дуэль состоится, вы можете либо санкционировать ее в соответствии с уставом, либо попытаться мне помешать. Но во втором случае, боюсь, скандал выйдет далеко за пределы Академии. И я не уверен, что ваше кресло это выдержит.

В кабинете снова повисла тишина. Скобелев тяжело дышал, его грудь вздымалась под мундиром. Он ходил по кабинету, как тигр в клетке. Я видел, как в его голове борются ярость, страх и осознание собственного бессилия. Он был в ловушке, отменить дуэль он не мог, это было бы нарушением Кодекса и вызвало бы гнев аристократии. Допустить ее, означало пойти наперекор негласным правилам, по которым простолюдин не может убить князя в прямом противостоянии и не сдохнуть, даже если шанс миниальный.

— Чего вы хотите, Строганов? — наконец спросил он, его голос был глухим и усталым.

— Я хочу, чтобы все было по закону. — сделал шаг вперед. — Я требую официального назначения дуэльных судей из числа незаинтересованных лиц. И я требую, чтобы на дуэли присутствовал официальный представитель Особого Корпуса Жандармерии в качестве наблюдателя. Чтобы ни у кого не возникло потом вопросов о честности поединка. Например, у рода Голицыных, если их отпрыск случайно споткнется и упадет на мой клинок.

Скобелев долго смотрел на меня, в его взгляде была смесь удивления, злости и даже чутка уважения. Возможно, он, как старый вояка, оценил мою наглость и решимость.

— Хорошо, —наконец выдавил он. — Будет, по-вашему, представители Корпуса будут. Судьи будут тоже. — Он криво усмехнулся. — И ваша смерть тоже будет. На вашей совести, курсант, вы сами выбрали свою судьбу.

— Именно так, господин генерал, — кивнул я. — Я всегда сам выбираю свою судьбу.

— Вон отсюда, — он махнул рукой, отворачиваясь к окну. — Чтобы я вас не видел до самой дуэли.

Я молча развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Первый раунд был за мной. Но я прекрасно понимал, что это была лишь малая победа в бюрократической войне.

* * *

Генерал Александр Воронцов ненавидел политику. Он был солдатом до мозга костей, человеком прямым и привыкшим решать проблемы огнем и сталью, а не закулисными интригами. Но сегодня политика сама пришла в его дом, бесцеремонно вломившись в его кабинет в виде заплаканной дочери и записи кровавой бойни.

Он снова и снова прокручивал в голове разговор со своим другом из Особого Корпуса. «Ящик Пандоры». «Человек Волкова». «Резня во Владивостоке». Эти фразы никак не вязались с образом того упрямого, но, несомненно, талантливого парня, которого он видел в госпитале. Но запись, которую принес Ржевский, не оставляла сомнений. Строганов был не просто инженером. Он был хищником, хладнокровным и эффективным убийцей, который лишь носил маску курсанта.

И в этого хищника была по уши влюблена его единственная, обожаемая дочь.

Ситуация была патовой. С одной стороны, честь рода и данное слово старому князю Голицыну. Разрыв помолвки, да еще и из-за безродного офицера, это был бы несмываемый позор. С другой стороны, счастье Елены, которая ясно дала понять, что скорее умрет, чем выйдет замуж за Дмитрия. А теперь еще и эта дуэль…

Когда адъютант доложил ему, что курсант Строганов принял вызов на смертельный поединок, Воронцов сначала не поверил. Это было чистое самоубийство, княжич Голицын, при всем своем павлиньем нраве, был великолепным дуэлянтом, одним из лучших в Империи. Он годами оттачивал свое мастерство под руководством лучших учителей, и как Кинетик парень был силен и хорошо контролировал свои возможности. А Строганов? Инженер, программист, тактик. Да, он был силен, Ржевский это подтвердил. Но одно дело уличная драка или бой с наемниками, и совсем другое ритуальный поединок по строгим правилам, где один неверный шаг, одна ошибка в защите означала мгновенную смерть.

Генерал тяжело вздохнул и нажал кнопку селектора.

— Соедините меня с Императорской Военной Академией. Мне нужен курсант Строганов.

Он решил поговорить с ним сам, не как генерал или отец Елены. А как старый солдат с молодым, который собрался совершить роковую ошибку.

* * *

Я ждал этого вызова, после разговора со Скобелевым я вернулся в свою комнату и заперся. Мне нужно было время, чтобы унять головную боль и сосредоточиться на потоках информации, которые Алиса продолжала вливать в мой мозг. Но побыть в одиночестве мне не дали. Не прошло и получаса, как на мой коммуникатор пришёл вызов от самого графа Воронцова.

Разговор состоялся в пустой комнате для свиданий. Голос генерала, что доносился из коммуникатора был глухим и усталым.

— Строганов, это Воронцов. У меня есть к вам серьезный разговор. Я буду ждать вас через час в моем особняке на Английской набережной.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, облеченный в вежливую форму.

Через час я стоял в том самом кабинете, где несколько дней назад решалась моя судьба. Генерал Воронцов сидел за своим столом. Сегодня граф был не в парадном мундире, а в простом домашнем костюме, выглядел он как пожилой, смертельно уставший человек.

— Присаживайтесь, капитан, — он указал на кресло напротив.

Я сел.

— Я слышал, вы приняли вызов Голицына, — начал он без предисловий.

— Так точно, ваше сиятельство.

— Это глупость, — сказал он прямо, глядя мне в глаза. — Непроходимая, юношеская глупость. Вы подписываете себе смертный приговор.

— Я защищаю то, что мне дорого, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее.

— Дорого? — он криво усмехнулся. — Свою честь? Свою репутацию? Не смешите меня, Строганов. Я видел вас в деле. Запись из-под вашего «Бастиона» весьма… впечатляет. Человек, способный на такое, не слишком печется о салонных понятиях чести. Так что не надо мне рассказывать сказки.

Хех, Воронцов решил пойти от обратно, показав, что он знает обо мне всё… Наивный…

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, господин генерал.

— Я хочу, чтобы вы жили! — он стукнул кулаком по столу. Не сильно, но в этом жесте было столько отчаяния, что я невольно вздрогнул. — Вы нужны Империи, Строганов. Ваши мозги, ваши знания… Вы нужны моей дочери, черт бы вас побрал!

Он встал и заходил по кабинету.

— Я старый солдат, капитан. Я знаю, что такое смерть и я вижу, что вы идете прямо в ее объятия. Дмитрий Голицын не просто избалованный щенок. Он убийца, холодный, расчетливый и прекрасно обученный. У вас против него нет ни единого шанса в честном поединке.

— Значит, поединок будет нечестным, — пожал я плечами.

Воронцов остановился и посмотрел на меня с изумлением.

— О чем вы?

— Я о том, что вы правы. Я не дворянин, и понятия чести у меня несколько иные. Моя честь, это выжить и победить любой ценой.

— Вы не сможете сжульничать, — покачал он головой. — Судьи, наблюдатели… Вас тут же уличат.

— Я и не собирался жульничать. — Я посмотрел ему прямо в глаза, на моем лице сама по себе появилась не слишком дружелюбная улыбка. Генерал нахмурился, я мельком глянул на свое отражение в стеклянной дверце мни бара. Гребаные спецэффекты стали появляться сами. Похоже, Консоль решила более активно демонстрировать мои возможности Кинетика. Глаза горят зеленым огнем, за спиной Пыль выделывала кульбиты, перетекая из одной формы в другу. — Но я собираюсь использовать свои сильные стороны. А моя сильная сторона, как вы правильно заметили, это мозги. Княжич ждет от меня фехтования, так ради бога. Я, знаете ли открыл для себя одну аксиому, которая раньше, как штатскому была недоступна. Если убить всех своих врагов, жить станет проще и веселее. А сейчас — я поднял руку, над ней сформировался шарик из Пыли, который начал быстро менять форму на разные вариации клинков — у меня достаточно знаний, чтобы стереть Голицына в порошок.

Генерал долго смотрел на меня, пытаясь понять, блефую я или говорю серьезно.

— Даже если так… — сказал он наконец. — Риск слишком велик. Откажитесь, Строганов, я улажу все с Голицыными. Я найду способ сохраните жизнь. Ради… ради Елены.

Упоминание ее имени было ударом ниже пояса. Я почувствовал, как внутри все сжалось.

— Именно ради нее я и не могу отказаться, — сказал я тихо, но твердо. — Если я спасую сейчас, Голицын никогда не оставит ее в покое. Он будет преследовать ее всю жизнь, напоминая о том, что ее избранник оказался трусом. Он будет преследовать и меня, пока не уничтожит. Я должен поставить точку в этой истории раз и навсегда.

В кабинете повисла тишина. Генерал Воронцов сел в свое кресло и прикрыл глаза рукой. Он понял, что я не отступлю, моя решимость была тверже стали его генеральского клинка.

— Ты безумец, парень — устало сказал Воронцов.

— Возможно, но в этом мире только безумцы и выживают, — я встал и коротко поклонился графу. — Благодарю за заботу, ваше сиятельство, но мое решение окончательное. Вы, боевой генерал, должны в итоге понять, зачем всё это…

Я повернулся, чтобы уйти.

— Строганов! — окликнул он меня.

Я обернулся, Воронцов смотрел на меня тяжелым, пронзительным взглядом.

— Если ты… если ты победишь… — он запнулся. — Я сниму все возражения против вашего союза с Еленой. Лично буду ходатайствовать перед Императором о даровании дворянского титула. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы с Еленой.

— Я вас понял, господин генерал, — кивнул ему. — Благодарю за понимание.

* * *

Я нашел ее там, где и ожидал, в самом дальнем, заброшенном уголке академического парка, у старого, позеленевшего от времени фонтана, который давно не работал. Она сидела на каменном парапете, обхватив колени руками, и смотрела на неподвижную, затянутую ряской воду. Елена была так поглощена своими мыслями, что даже не услышала, как я подошел.

Я сел рядом, не говоря ни слова, девушка вздрогнула, подняв на меня глаза. Они были красными от слез, но уже сухими. Казалось, выплакала все слезы, и теперь внутри осталась только выжженная пустыня.

— Ты все-таки пришел, — сказала Елена тихо, ее голос был безжизненным.

— Я не мог не прийти.

Мы молчали, тишина была густой и тяжелой, наполненной невысказанными упреками и болью. Я чувствовал себя чудовищем, который обещал ее защищать, сам стал источником ее страданий.

— Зачем, Кирилл? — наконец спросила, не поворачивая головы. — Зачем ты это сделал?

— У меня не было выбора.

— Неправда! — она резко повернулась ко мне, в ее глазах вспыхнул гнев. — Выбор есть всегда! Ты мог отказаться! Ты мог проигнорировать его! Ты мог уехать, как я тебя просила! Но в итоге выбрал самый глупый, самый самоубийственный путь!

— Это не глупость, — я попытался взять ее за руку, но она отдернула ее, как от огня. — Это необходимость.

— Необходимость⁈ — она горько рассмеялась. — Умереть на потеху толпе, это необходимость⁈ Позволить этому самовлюбленному уроду зарезать тебя, как скот, это необходимость⁈

— Я не собираюсь умирать, —сказал я твердо.

— Да что ты можешь против него⁈ — она вскочила, ее голос срывался на крик. — Он всю жизнь только и делал, что учился убивать! Он фехтует с пяти лет! Его Дар Кинетика в направлении огня считается одним из сильнейших в академии! А ты⁈ Ты солдат, но не дуэлянт, это разные вещи! Ты не понимаешь, во что ты ввязался!

Она металась передо мной, как птица в клетке, ее руки то сжимались в кулаки, то бессильно падали вдоль тела.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Я тоже встал. — понимаю, что если я не сделаю этого сейчас, он никогда не оставит нас в покое. Он будет травить меня, как зверя, пока не уничтожит. Он будет лезть в твою жизнь, шантажировать твоего отца, унижать тебя… Этот нарыв нужно вскрыть, раз и навсегда.

— Но не такой ценой! — она подошла ко мне вплотную и схватила за отвороты кителя. Она пыталась трясти меня, ее глаза были полны отчаяния. — Я не хочу, чтобы ты умирал! Слышишь⁈ Я не переживу этого!

— Я не умру, — повторил я, глядя ей в глаза.

Я видел в них свое отражение, спокойное, решительное, но чужое. Это было лицо того, другого, которого Алиса создавала внутри меня. И это лицо пугало ее еще больше.

— Я не верю тебе, — прошептала она, ее хватка ослабла. — Ты идешь на верную смерть.

Она отступила на шаг, ее взгляд стал холодным и решительным. Я понял, что сейчас произойдет самое страшное.

— Хорошо, — сказала она ровным, чужим голосом. — Это твой выбор, но тогда и я сделаю свой.

Она посмотрела на меня в последний раз, и в ее глазах больше не было любви, только боль и ледяная пустота.

— Если ты не откажешься от этой дуэли, Кирилл… Между нами все кончено. Я не буду ждать у гроба человека, который добровольно пошел на самоубийство. Выбирай: или эта дуэль, или я.

Последний, самый страшный удар. Она поставила на кон все, что у нас было, в отчаянной попытке спасти меня. Я смотрел на нее, на ее гордое, заплаканное лицо, и чувствовал, как мое сердце разрывается на части. Отказаться? Убежать? Превратиться в труса в ее глазах, в глазах всего мира, но остаться с ней? Это было так соблазнительно. Просто сказать «да», обнять ее и забыть обо всем, как о страшном сне.

Я подошел к ней и осторожно взял ее лицо в свои руки.

— Елена, послушай меня, — мой голос дрогнул. — Если бы я мог, я бы выбрал тебя, не колеблясь ни секунды. Но я не могу, потому что, если я отступлю сейчас, я перестану быть тем, кого ты полюбила. Я стану жалким, сломленным человеком, который будет всю жизнь прятаться от своей тени. Ты сама перестанешь меня уважать. Эта дуэль с самого начала не вопрос чести, это вопрос моего права на жизнь в этом мире. Откажусь сейчас, через год меня грохнут в самом дальнем гарнизоне Корпуса, а в отчете напишут, умер в пьяной драке.

Я видел, как она колеблется, как в ее глазах борется любовь и страх. Она хотела мне поверить, но не могла.

— Прости меня, — прошептал я и, наклонившись, в последний раз поцеловал ее.

Это был горький поцелуй, со вкусом слез и прощания. Она не ответила, стояла, как каменное изваяние. Я отстранился, отпустил ее и, не оборачиваясь, пошел прочь. Каждый шаг отдавался болью в сердце. Я уходил от нее, от своего счастья, от своей единственной любви, и шел навстречу своей судьбе. Навстречу стали и огню.

Я слышал, как за моей спиной она беззвучно плачет. И этот плач будет преследовать меня до самой дуэли. И, возможно, после нее. Если «после» для нас вообще наступит…