Утро в госпитале ИСБ встретило меня не запахом уборки и больничной еды, а тихим сопением у меня на плече и тонким ароматом духов, который, казалось, въелся в саму ткань подушки. Елена уснула, свернувшись калачиком рядом, ее рука так и осталась лежать на моей здоровой руке. Во сне она выглядела беззащитной и доверчивой, и от этого контраста с ее дневной гордостью и силой у меня щемило в груди.

Я лежал неподвижно, боясь ее разбудить, и чувствовал, как в глубине сознания разворачивается титаническая работа. Алиса, получив команду, запустила процесс тотальной интеграции. Это было не похоже на обычную загрузку данных. Я ощущал, как в нейронные сети моего мозга, усиленные Консолью, вплетаются новые, чужеродные знания. Это было похоже на то, как в спокойное озеро вливаются тысячи ручьев: сначала вода мутнеет, поднимается ил, но потом все уляжется, и озеро станет глубже и полноводнее.

Перед моим мысленным взором проносились схемы пылевых барьеров, тонких, почти невидимых контрударов Пылью, или наоборот, мощнейшие удары, заточенные на пролом барьера противника. Стойки самых экзотических стилей, подлые приемы уличных бойцов. Тысячи часов чужого опыта, сотни проигранных и выигранных поединков, боль, ярость, триумф, все это становилось моим. Голова гудела, а в висках стучало, словно там работал маленький отбойный молоток.

— Начальная интеграция займет не меньше трех суток, — раздался в голове спокойный голос Алисы. — Полная около недели. Рекомендую снизить физическую и умственную активность. Зато ты станешь одним из лучших дуэлянтов, причём не только нашей Империи.

— Спасибо за совет, ушастая, — мысленно хмыкнул ей. — Как раз вовремя. У меня драка будет в любой момент, а ты предлагаешь мне впасть в спячку.

— Я предлагаю тебе не умереть от перегрузки еще до дуэли, дорогой хозяин. Просто будь осторожен и не пытайся использовать новые навыки, пока они полностью не улягутся. Иначе можешь случайно отрубить себе ногу вместо того, чтобы сделать выпад.

Елена что-то пробормотала во сне и сильнее прижалась ко мне. Я осторожно погладил ее по волосам. Она была здесь, рядом и это было единственное, что имело значение. Ради этого стоило терпеть и головную боль, и угрозы Голицына, и весь этот проклятый мир.

Дверь палаты тихо отворилась, и вошел Волков. Он был все в том же безупречном штатском костюме, но вид у него был усталый. Увидев Елену, спящую рядом со мной, он на мгновение замер, и в его немигающих глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Но он тут же взял себя в руки.

— Подъем, капитан, — сказал Волков негромко, но властно. — Утро добрым не бывает, особенно в столице.

Елена тут же проснулась, испуганно села и, увидев Волкова, залилась краской. Она быстро поправила платье и встала, стараясь придать себе независимый и строгий вид.

— Прошу прощения, я…

— Ничего страшного, графиня, — Волков слегка кивнул ей. — Рад видеть вас в добром здравии. Но боюсь, мне нужно на пару минут забрать у вас вашего… друга.

Он посмотрел на меня.

— Одевайся, Строганов. Нас ждут в Академии — тут же высказался Волков, как только мы вышли.

— В Академии? — я удивленно поднял брови. — Я думал, я на больничном, а потом к чёрту на рога.

— Больничный закончился. Скажем так, Его Высочество был крайне убедителен… Остальное тебе знать необязательно. — отрезал он. — Сегодня итоговое собрание курса, объявление годовых рейтингов. Твое присутствие обязательно, приказ ректора, поддержанный, — он сделал многозначительную паузу, — очень влиятельными людьми, которые считают, что герой должен присутствовать на своем триумфе.

Цесаревич прокачивал ситуацию на сто один процент. Чего он там наплёл венценосному папаше, известно только им двоим. Но мой очередной выпад, закончившийся смертью двух сотен боевиков, должен стать публичным унижением столичных дворян, по крайней мере тех, кто сидит в оппозиции к существующей власти.

— А Голицын?

— С княжичем и его папашей была проведена… профилактическая беседа, — на губах Волкова появилась тень улыбки. — На очень высоком уровне. В ближайшее время они будут вести себя тихо, по крайней мере, открыто.

Пока я одевался в свежий курсантский китель, который принес один из людей Волкова, Елена подошла ко мне.

— Кирилл, будь осторожен, — прошептала она. — Академия теперь одна сплошная ловушка.

— Любая клетка, это ловушка, если не знать, как открывается дверца, — так же тихо ответил ей. — Не волнуйся, я просто получу свои оценки… Но это неточно.

Волков лишь закатил глаза и предложил нас подвести.

* * *

Академия встретила меня гулкой тишиной и сотнями взглядов. Когда я, в сопровождении двух молчаливых агентов ИСБ в штатском, вошел в главный холл, все разговоры мгновенно стихли. Курсанты, столпившиеся у огромной доски объявлений, расступились, образовав живой коридор. Аристократы смотрели на меня, будто я уже стою возле расстрельной стены. В их взглядах я читал и страх, и злобу, и бессильную ярость. Простолюдины и «служивые», наоборот, были рады, что я вернулся целым. Легенда академии жила, для многих этого было достаточно.

Я прошел к доске, на которой был вывешен итоговый годовой рейтинг. Список из сотен фамилий, ранжированных по баллам, набранным за учебу, физическую подготовку, боевые выходы и научную деятельность. Я нашел свою фамилию и не поверил своим глазам.

1. Курсант Строганов К. А. — 5780 баллов.

Я был первым, обогнав Голицына почти на триста баллов. Мой курсовой проект, зачтенный за три, плюс несколько успешных боевых выходов и безупречная сдача всех экзаменов, которые я готовил по ночам, все это сложилось в невероятную, немыслимую для простолюдина цифру.

'2. Князь Голицын Д. В. — 5490 баллов.

Я почти физически ощутил волну ненависти, ударившую мне в спину. Я обернулся и встретился взглядом с Голицыным. Он стоял в окружении своей свиты, бледный, с плотно сжатыми губами. Его глаза, казалось, метали молнии. Он, первый ученик, золотой мальчик, наследник одного из знатнейших родов Империи, был вторым после меня. После безродного выскочки, которого он презирал всей душой. Это был плевок в лицо всего княжеского рода, так, наверное, это выглядело с его стороны.

Торжественное собрание в Большом бальном зале превратилось в фарс. Ректор Академии, старый генерал Скобелев, зачитывал имена лучших курсантов. Когда он произнес мою фамилию, по рядам, где сидели простолюдины, прокатился одобрительный гул, который тут же был пресечен грозным взглядом генерала. Аристократы сидели молча, их лица выражали разные эмоции, кто-то сожрал ведро лимонов, кого-то откровенно подташнивало, а кто-то готов был прямо сейчас придушить меня голыми руками.

Когда меня вызвали на сцену для вручения знака «Лучший курсант года», я прошел мимо ряда, где сидел Голицын. Я не смотрел на него, но чувствовал взгляд. Поднялся на сцену, Скобелев, скрепя сердцем, аристократ старой гвардии особо не скрывал своих чувств, приколол мне на грудь позолоченный знак.

— Поздравляю, курсант Строганов, — процедил он сквозь зубы так, чтобы слышал только я. — Надеюсь, вы оправдаете оказанное вам доверие. И постарайтесь в следующем году обойтись без… инцидентов.

— Служу Империи, господин генерал, — я козырнул и, развернувшись, посмотрел в зал, тихо добавив так, чтобы услышал только Скобелев — чтобы не было инцидентов некоторым курсантам надо купить намордники.

Скобелев знатно побагровел, но быстро взял себя в руки, хотя наши переговоры не остались незамеченными. Сотни глаз смотрели на сцену, а я чувствовал себя одиноким, как никогда. Мой триумф был моим проклятием. Я победил, но эта победа не принесла мне радости, лишь подняла ставки в игре, из которой уже не было выхода. И я знал, что следующий ход будет за Голицыным.

* * *

Итоговое собрание закончилось, но ощущение затишья перед бурей не покидало меня. Голицын и его свора затаились, словно змеи в траве, выжидая удобного момента для удара. И этот момент представился им быстрее, чем я ожидал. Через два дня после объявления рейтингов весь наш курс подняли по тревоге. Начинались большие летние учения, венец первого года дурд…Обучения, генеральная репетиция настоящей войны.

Местом проведения была выбрана цепь небольших, скалистых островов в Финском заливе, идеальный полигон для отработки десантных операций, штурма укрепленных позиций и ведения боя в сложной пересеченной местности. Нас разбили на две фракции «Северных» и «Южных». Задача Южных, которыми командовал один из лучших стратегов Академии, полковник Кутепов, оборонять главный остров архипелага, превратив его в неприступную крепость. Задача «Северных» в течение сорока восьми часов захватить остров и водрузить свой флаг над штабом противника.

Командующим силами «Северных» был назначен… княжич Дмитрий Голицын. Ну, разумеется, руководство учений, состоявшее в основном из аристократов, давало ему шанс на реванш. Под командование отдали лучшие подразделения курсантов-дворян, прекрасно оснащенных и мотивированных, группу Кинетиков и даже эскадрилью легких разведывательно-ударных дирижаблей. Ясен пень, что по затратам и привлеченным силам, это рутинные и стандартные учения даже для Мухосранского военного училища инвалидов-колясочников. Скобелев не подавал виду, хотя большая часть преподавателей не военного профиля смотрели на него, мягко говоря, удивлённо.

Мне же в этой постановке была уготована незавидная роль. Я получил назначение командиром сводной роты в составе сил «Южных». Но это была не обычная рота, под мое командование собрали всех «штрафников» Академии: курсантов с низким рейтингом, нарушителей дисциплины, разгильдяев и откровенных неудачников. Тех, кого аристократия презрительно именовала отбросами. Нас бросали на самый опасный и безнадежный участок обороны, скалистый мыс на северной оконечности острова, который, по всем прогнозам, должен был стать местом основного удара Голицына. Нам отводилась роль пушечного мяса, которое должно было задержать врага на пару часов и героически погибнуть, дав основным силам время на перегруппировку.

Брифинг перед учениями был коротким. Полковник Кутепов, высокий, сухой, похожий на хищную птицу, обвел взглядом карту.

— Итак, курсанты, задача ясна? Мы в обороне, противник превосходит нас в мобильности и ударной мощи. Наш единственный шанс, это грамотно использовать рельеф и заставить их увязнуть в нашей обороне. — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни сочувствия, ни жалости. — Строганов, ваша рота занимает сектор шесть. Ваша задача — удержать мыс любой ценой. Подкреплений не будет. Вопросы?

Вопросов не было. Все было предельно ясно, нас списывали со счетов еще до начала учений. Когда я пришел в казарму, где разместили мою «армию», я увидел удручающую картину. Сто двадцать человек сидели на нарах, понурив головы. Они все понимали. Их отправляли на убой, в глазах не было ни огня, ни желания сражаться, только апатия и обреченность.

Я вышел на середину казармы.

— Рота, строиться! — мой голос прозвучал резко и неожиданно громко.

Они нехотя, лениво начали подниматься.

— Я сказал, строиться, мать вашу! — голос, усиленный Алисой, заставил зазвенеть стекла. — Или вы уже заранее записали себя в покойники⁈

Они зашевелились быстрее, выстраиваясь в две неуклюжие шеренги. Я прошел вдоль строя, заглядывая в каждое лицо. Лица были разные: молодые и не очень, испуганные, наглые, безразличные.

— Слушать сюда, бойцы, — начал я уже спокойнее, но так, чтобы слышал каждый. — Я знаю, что вы обо мне думаете. Что я такой же, как они, выскочка, которому повезло. Я знаю, что вы думаете об этих учениях. Что нас бросили умирать, ради того, чтобы мальчик с фамилией Голицын мог одержать легкую победу.

Я сделал паузу, давая им переварить мои слова.

— Так вот. То, что думаете вы, мне плевать. А вот то, что думают они… это мы сейчас исправим. Северные ждут, что мы будем сидеть в окопах и ждать, пока их Кинетики превратят нас в условный пепел. Ждут, что мы сломаемся и побежим после первого же обстрела. Но мы не будем делать ничего из того, что они от нас ждут.

Я обвел их жестким взглядом.

— Я не обещаю вам легкой прогулки. Будет тяжело и даже немного больно. Но я обещаю вам одно: каждый из вас, кто будет в точности выполнять мои приказы, вернется с этих учений с победой. А Голицын… — я усмехнулся, — … он запомнит этот день на всю свою жизнь. А теперь все за снаряжением, через час погрузка на дирижабли.

Что-то в моем голосе, в моей уверенности, заставило их встряхнуться. В их глазах вместо апатии появилось любопытство, а у некоторых даже робкая надежда.

* * *

Наш сектор обороны представлял собой унылое зрелище. Скалистый мыс, продуваемый всеми ветрами, с редкими, чахлыми кустарниками. Из укреплений лишь неглубокая линия окопов, вырытая еще во время прошлых учений, и один полуразрушенный дот.

Голицын атаковал на рассвете. Как я и предполагал, он нанес удар именно сюда. Его план был прост и эффективен, как удар кувалдой. Сначала массированная артподготовка с дирижаблей, которая должна была смешать с землей наши жалкие укрепления. Затем высадка десанта на фланги под прикрытием Кинетиков, окружение и полное уничтожение.

Его дирижабли появились в первых лучах солнца. Они шли нагло, на небольшой высоте, уверенные в своей безнаказанности. Но их ждал сюрприз.

— Алиса, фаза один.

Из скальных расщелин, из-за валунов, из-под маскировочных сетей, которые мы расстелили ночью, в небо взмыли два десятка беспилотников. Это были не те разведывательные дроны, что я использовал раньше. В небо ушли полноценные штурмовики, небольшие, быстрые, вооруженные пулеметами. Когда я пришел на склад и потребовал десять тысяч учебных патронов, охренели все без исключения. Разумеется, мне отказали, но я лишь пожал плечами и пошёл сразу к Скобелеву. Ректор долго на меня смотрел проникновенным взглядом, но бумажку подписал. Как же мы втроём заколебались набивать ленты…

Рой беспилотников, управляемый напрямую с моей Консоли, набросился на неповоротливые дирижабли Голицына, для моих птичек, разумеется. Начался бой в воздухе, пилоты дирижаблей, не ожидавшие такого отпора, запаниковали. Они пытались отстреливаться из бортовых турелей, но мои дроны были слишком быстрыми и маневренными. Они кружили вокруг дирижаблей, как стая стервятников вокруг медведя, поливая их огнем. Через пять минут один из разведчиков, условно изрешеченный, накренился и начал падать в море. Что мне нравилось, так это система подсчёта ущерба, судьи на его борту выкинули белый флаг. Остальные, получив повреждения, спешно ретировались. Артподготовка была сорвана.

Голицын был в ярости, я слышал его гневные крики в эфире, который Алиса спокойно взломала. Он приказал начинать десантирование, несмотря на провал воздушной атаки. Десантные катера, шипя и поднимая волны, устремились к берегу. Перед волной десанта шли три бронированных катера, на которых разместились Кинетики. Но и здесь их ждала ловушка.

— Фаза два. — скомандовал ушастой.

Когда катера подошли к берегу на расстояние ста метров, вода под ними буквально вскипела. Это сработали донные мины, которые мы установили ночью. Несколько катеров тут же заглохли, на них поднялись белые флаги условного уничтожения. Остальные, уворачиваясь от взрывов, потеряли строй. А в этот момент с берега, из замаскированных позиций, ударили мои пулеметчики. Кинжальный огонь превратил зону высадки в ад.

Кинетики Голицына попытались подавить наши огневые точки. Они обрушили на берег огненные шары и молнии, ограниченные по мощности специальными устройствами. Но мои бойцы сидели не в окопах, оставленных бедолагами прошлого года, а в сети блиндажей, прикрытых сверху в три наката. Огонь Кинетиков уходил впустую, и только сейчас вся рота оценила почти порванные жилы, сидя на оборудованных позициях.

Десант Голицына был прижат к воде, неся тяжелые потери. План «А» провалился с треском т тогда униженный и взбешенный княжич сделал то, чего я от него и ждал. Он бросил в бой свой главный козырь, роту курсантов-аристократов, свою личную гвардию, приказав им атаковать в лоб, прямо по центру, надеясь прорвать нашу оборону числом и яростью. Это была финальная ошибка…

— Фаза три — мой голос звучал с откровенным предвкушением.

Центральный участок нашего мыса был не просто линией обороны. Это был тщательно подготовленный огневой мешок. Когда аристократы, с криками «За Императора!», ринулись в атаку, они попали в перекрестье десятков стрелков, расположенных на разных уровнях. Их встретил такой шквал огня, что первые ряды атакующих были сметены, как трава косой.

Голицын, наблюдавший за этим в бинокль со своего командного дирижабля, не верил своим глазам. Его элита и гордость, лучшие курсанты Академии, гибли, как новобранцы. А я просто сидел в своем блиндаже, наводя свои беспилотники на новые цели и слушал, как в эфире нарастает паника.

Через час все было кончено, потеряв больше половины своих людей «убитыми» и «ранеными», Голицын отдал приказ к отступлению. Его непобедимая армада, потрепанная и униженная, убиралась восвояси. А над моим мысом, над позициями моей штрафной роты, гордо развевался флаг Южных.

Разбор учений проходил в штабном дирижабле наблюдателей. Голицын стоял перед комиссией генералов, красный от злости и унижения.

— Это было нечестно! — кричал он, брызгая слюной. — Он использовал незаявленное оружие! Это нарушение всех правил!

Генералы, среди которых были и покровители Голицына, мрачно переглядывались. С одной стороны, он был прав. Я использовал то, чего не было у других. Но с другой…

— Княжич, — прервал его полковник Кутепов, который все это время молча слушал. — В правилах учений нет ни слова о запрете на использование личного снаряжения, если оно не превышает установленные калибры и мощность. А что касается тактики… — он посмотрел на меня с нескрываемым интересом. — То капитан Строганов просто вас переиграл, предвидел каждый ваш шаг и на каждый ваш ход у него был готов ответ. Он воевал не оружием, княжич, а головой.

Это был окончательный приговор, публичный и сокрушительный. Я стоял в углу и смотрел на Голицына. И в его глазах я увидел, что он готов перейти последнюю черту.

* * *

После разгрома на учениях в Академии наступила странная, напряженная тишина. Аристократы ходили с мрачными лицами, избегая моего взгляда. Голицын и вовсе исчез, запершись в своих апартаментах. Мои же штрафники, наоборот, ходили героями. Они вернулись с учений не просто «живыми», а победителями, утерев нос самой элите.

Последний вечер перед каникулами я решил провести в тишине. Суета, интриги, постоянное напряжение, все это вымотало меня до предела. Мне хотелось просто посидеть в тишине, посмотреть на воду, привести мыслив порядок. Я пошел в парк Академии, к лебединому пруду.

Вечер был теплым и тихим. Солнце уже садилось, окрашивая небо в нежные, пастельные тона. На глади пруда, словно вылитой из расплавленного золота, плавали два белых лебедя. Я сел на скамейку под старой ивой и просто смотрел на них.

— Я знала, что найду тебя здесь.

Я обернулся, рядом стояла Елена. Она была в простом летнем платье, без всяких украшений, ее волосы были собраны в простую косу. В лучах заходящего солнца она казалась нереальной, сошедшей с полотен лучших художников.

— Елена, — я встал. — Добрый вечер.

— Добрый, — она улыбнулась и села рядом. — Поздравляю с победой. Вся Академия гудит, вы сотворили невозможное. Хотя, чему я удивляюсь…

— Я просто делал свою работу, — пожал плечами.

— Нет, — она покачала головой. — Не надо хотя бы при мне пытаться выглядеть хуже, чем ты есть. Это только твоя победа.

Мы помолчали, глядя на лебедей.

— Скоро уезжаешь? — спросила Елена.

— Наверное, — ответил я. — Нужно проконтролировать дела в «Бастионе». Да и просто отдохнуть от всего этого, наверное, поеду к отцу.

— Кирилл… — она повернулась ко мне, ее лицо было серьезным. — Голицын не простит тебе этого. Публичное унижение, это худшее, что может быть для такого человека, как он.

— Я знаю.

— Будьте осторожен, — не унималась девушка — Он способен на все.

— Я всегда осторожен, Елена.

Я посмотрел на ее встревоженное лицо, на то, как она кусает губу от волнения, и снова почувствовал непреодолимое желание защитить ее от всего этого. От Голицына, от интриг, от всего того грязного мира, в котором мне приходилось жить.

— У меня есть кое-что для тебя, — я полез во внутренний карман кителя.

Я достал небольшой, плоский медальон на тонкой серебряной цепочке. Он был сделан из темного, почти черного полимера, в центре которого был инкрустирован маленький, тускло мерцающий кристалл Пыли.

— Это… — я протянул его ей.

Елена осторожно взяла медальон, он был теплым на ощупь.

— Что это?

— Защитный амулет, скажем так —усмехнулся в ответ. — Моей собственной разработки. Этот кристалл постоянно генерирует слабое пылевое поле вокруг носителя. Оно невидимо, но способно остановить пулю или осколок. А если поле будет пробито или кто-то попытается применить к тебе ментальное воздействие, кристалл пошлет сигнал тревоги на мой коммуникатор, где бы я ни был. И я его получу, даже если буду в другом полушарии.

Она смотрела на медальон, потом на меня. В ее глазах был почти ужас.

— Кирилл… я… я не могу это принять. Ты хоть знаешь сколько стоят такие, как ты там сказал? Амулеты? Мой отец купил такой защитный пылевой модуль за пять тысяч рублей!

— Можешь и возьмёшь, — я взял цепочку из ее рук и застегнул у нее на шее. Медальон лег на грудь девушки, и тусклый кристалл, коснувшись ее кожи, вдруг вспыхнул на мгновение мягким, голубоватым светом. — Теперь я буду спокойнее.

Она подняла руку и коснулась медальона.

— Спасибо, — прошептала Елена.

Мы сидели так близко, что я чувствовал ее дыхание. И я больше не мог сопротивляться, медленно наклонился и коснулся ее губ своими.

Это был нерешительный, почти невесомый поцелуй. Но в нем было все: и нежность, и благодарность, и все наши чувства, которые были сильнее нас. Она не отстранилась, наоборот, подалась вперед, отвечая на мой поцелуй, и я почувствовал, как ее руки ложатся мне на плечи.

Время остановилось, был только этот тихий вечер, золотой пруд, два лебедя и ее губы, теплые и податливые. Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, парк уже начинал погружаться в лиловые сумерки. Она смотрела на меня, щеки горели, а в глазах светилось счастье.

— Я… я должна идти, — прошептала Елена, хотя было видно, что ей совсем не хочется уходить.

— Я провожу.

Мы шли по тихим, опустевшим аллеям, держась за руки. Не говорили ни слова, слова были не нужны. Все было сказано там, у пруда. Когда мы подошли к женскому общежитию, она остановилась.

— До завтра, Кирилл.

— До завтра, Елена.

Она на мгновение прижалась ко мне, еще раз легко поцеловала в губы и, развернувшись, скрылась за дверью. А я остался стоять, глядя ей вслед и чувствуя на губах вкус ее поцелуя и привкус надежды. Я был счастлив, как никогда.

* * *

Утро следующего дня было холодным и серым. Низкие, свинцовые тучи ползли по небу, грозя пролиться дождем. Казалось, сама природа чувствовала напряжение, которое витало в воздухе Академии. Сегодня был последний день перед каникулами, день подведения окончательных итогов, формальность, которая, однако, должна была состояться. Всех курсантов построили на главном плацу. Ветер трепал штандарты факультетов и пронизывал до костей. Я стоял в первой шеренге, рядом со своими штрафниками, которые после учений смотрели на меня почти с обожанием. Я старался не встречаться взглядом с Еленой, стоявшей в рядах своего курса. После вчерашнего вечера мне было неловко и радостно одновременно.

Ректор академии, генерал Скобелев, произносил нудную, пафосную речь о долге, чести и служении Империи. Я почти не слушал, мои мысли были далеко. Я думал о предстоящих каникулах, о работе в «Бастионе», о том, как приглашу Елену на дирижабль своей постройки, не боевой, а прогулочный, и мы поднимемся выше облаков…

Мои мечты были прерваны резким, как выстрел, голосом.

— Я прошу слова, господин генерал!

Все повернулись, из рядов аристократов вышел княжич Голицын. Он был бледен, под глазами залегли темные тени, но держался он прямо, как натянутая струна. Его форма была идеально отглажена, сапоги сияли. Он был похож на статую, высеченную из ледяного мрамора.

Скобелев недовольно нахмурился.

— Голицын, что еще? Мы на построении.

— То, что я хочу сказать, имеет прямое отношение и к чести, и к служению Империи, — Голицын говорил громко, чеканя каждое слово, чтобы слышал весь плац. — Речь пойдет о чести дворянина.

Он медленно повернулся и посмотрел прямо на меня. Его взгляд был пуст и холоден, как взгляд змеи перед броском.

— В стенах этой прославленной академии, — продолжил он, и его голос зазвенел от сдерживаемой ярости, — завелся человек, который своим поведением, своими поступками и своим низшим происхождением порочит само звание курсанта и офицера. Человек, который использует подлые, бесчестные методы для достижения своих целей. Человек, который не имеет права носить мундир Императорской армии!

На плацу повисла мертвая тишина, все поняли, о ком он говорит. Я почувствовал, как напряглись стоящие рядом со мной ребята.

— Этот человек, — Голицын сделал шаг в мою сторону, — унизил мое имя, бросил тень на честь моего рода, одного из древнейших в Империи. И я не могу оставить это без ответа.

Он остановился в трех шагах от меня.

— Я, княжич Дмитрий Всеволодович Голицын, потомок Рюрика, вызываю вас, курсант Кирилл Строганов, на дуэль!

С этими словами он резким, отточенным движением сорвал с руки белую перчатку и бросил ее мне под ноги.

Перчатка, упавшая на мокрую от утренней измороси брусчатку, казалась белым пятном на фоне серого камня. Это была точка в наших отношениях и в моей жизни.

На плацу воцарилась такая тишина, что было слышно, как ветер свистит в ушах. Сотни глаз были устремлены на меня. Я видел шок на лице генерала Скобелева, ужас в глазах Елены, злорадство на лицах аристократов и растерянность на лицах моих парней.

Я мог отказаться, ведь был простолюдином, и дуэльный кодекс позволял мне проигнорировать вызов от аристократа без ущерба для чести. Все ждали, что я так и поступлю, испугаюсь, спасую, спрячусь за свой статус.

Но я смотрел в глаза Голицыну. И я видел в них только ненависть и триумф. Он был уверен, что загнал меня в угол. Откажусь — стану трусом в глазах всей Академии, и он уничтожит меня интригами. Приму вызов, он убьет меня на дуэли, ведь Голицын лучший фехтовальщик академии. Для него это была беспроигрышная ситуация.

Я медленно наклонился и поднял перчатку. Я посмотрел на нее, потом снова на Голицына.

— Я, кавалер Георгиевского креста, капитан Особого Корпуса Жандармерии Кирилл Андреевич Строганов, — мой голос прозвучал спокойно и ровно, разрезая тишину, — принимаю ваш вызов, княжич.

По плацу прокатился вздох изумления. Скобелев побагровел.

— Строганов, вы с ума сошли⁈ Я запрещаю!

— Господин генерал, — я повернулся к нему. — Я не курсант в данный момент. Я офицер, и я действую в соответствии с Дуэльным кодексом Империи. Вы не можете мне запретить защищать свою честь.

Я снова посмотрел на Голицына.

— Условия за мной, верно? — спросил у него.

— Спрячешься за огнестрелом? — прошипел он. На его губах играла победная улыбка. Он получил то, что хотел.

— Пылевые техники и холодное оружие. До смерти! — строй буквально вздохнул, Елена почти потеряла сознание, но подруги успели подхватить слабеющую девушку.

— Согласен! — торжествующе кивнул Голицын.

— Еще условие. Закрытая арена, присутствуют только представители академии и заинтересованных сторон — добавил от себя, все удивлённого уставились.

— Без разницы — пожал плечами княжич.

Я сунул его перчатку за пояс своего кителя. Мой ответный жест, показывающий, что вызов не просто принят, а что я готов к бою.

— Ты покойник, Строганов, — тихо сказал Голицын, так, чтобы слышал только я.

— Я принесу цветы на твою могилку — так же тихо ответил ему.

Я развернулся и вернулся в строй. И когда я проходил мимо Елены, я увидел ее лицо. Оно было белым, как мел, а в глазах стоял такой ужас, словно она смотрела на призрак. Я знал, что сделал ей больно, но у меня не было другого выбора. Эта дуэль была неизбежна.

— Зато ничего не пришлось изобретать, дорогой хозяин — произнесла Алиса, появившаяся передо мной в парадном мундире Особого Корпуса. — рыбка сама приплыла в наши сети…