Ржевский вернулся в особняк на Английской набережной, когда город уже погружался в предрассветную серую дымку. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Не физически, годы тренировок и десятки стычек в горячих точках приучили его тело к любым нагрузкам. Он был опустошен морально, картина бойни в «Бастионе», холодная, методичная жестокость, с которой курсант Строганов и его волкодавы уничтожили превосходящего на порядок противника, стояла перед глазами, как отпечаток на сетчатке. Ржевский видел войну во всех ее проявлениях, но это было нечто иное. Это не было похоже на яростную схватку, скорее на работу конвейера по переработке живой силы в мертвую.

Он вошел в кабинет генерала Воронцова, не докладывая о себе. Знал, что его ждут, генерал не спал, сидел в своем глубоком кожаном кресле, глядя на неосвещенный экран терминала. Рядом на столике стояла нетронутая чашка с остывшим чаем.

— Докладывай, — произнес Воронцов, не поворачивая головы.

Ржевский молча подошел к столу и положил на него свой планшет.

— Я думаю, ваше сиятельство, это лучше увидеть, — его голос был хриплым.

Генерал медленно повернулся. Он вгляделся в лицо своего начальника службы безопасности и нахмурился. Ржевский был невозмутим, как скала, но сегодня в его глазах было что-то новое, чего Воронцов никогда раньше не видел, смятения.

— Настолько все серьезно?

— Серьезнее, чем вы можете себе представить, — Ржевский подключил планшет к большому экрану на стене. — Я вел запись с трех точек, вот, смотрите.

На экране появилось изображение двора «Бастиона», снятое с крыши соседнего склада. Качество было отличным, ночная оптика выхватывала из темноты малейшие детали. Воронцов смотрел, как к мастерской стягиваются группы наемников, как бесшумно готовятся к штурму.

— Двести семнадцать человек, ваше сиятельство, — комментировал Ржевский нейтральным тоном. — Из них пятеро Кинетиков, предположительно уровня Дельта. Профессионалы, судя по экипировке и слаженности, явно не залётные бандиты. Похоже на личную гвардию одного из крупных промышленных родов.

Генерал молча кивнул, его лицо было напряжено. Затем на экране появились дроны, окружившие отряд Ржевского. Воронцов услышал запись разговора, спокойный, чуть насмешливый голос Строганова, который фактически приказывал его лучшему офицеру не вмешиваться.

— Наглец, — процедил генерал, но в его голосе не было гнева, скорее, удивление.

А потом начался ад, взрывы «пауков», огонь с неба от дирижабля и дронов, кинжальный огонь из скрытых турелей. Генерал Воронцов, прошедший три войны и десятки локальных конфликтов, подался вперед, не в силах оторвать взгляд от экрана. Он видел не хаотичную перестрелку, а идеально срежиссированную симфонию смерти. Каждый сектор был пристрелян, каждая группа нападавших попадала под перекрестный огонь.

Когда в дело вступили Кинетики наемников и проломили стену, генерал невольно сжал подлокотники кресла. Но то, что произошло дальше, заставило его застыть. Пылевые ловушки, которые превратили элитных бойцов в дымящиеся куски мяса, были чем-то за гранью его понимания.

— Что это было? — прошептал он.

— Я не знаю, ваше сиятельство, — так же тихо ответил Ржевский. — Похоже на какую-то новую технологию. Локальный пылевой взрыв с температурным эффектом, но без ударной волны.

И вот на экране появился сам Строганов. Без трости, в легкой броне, с двумя пистолетами в руках. Он двигался с грацией хищника, его тело было воплощением смертоносной эффективности. Генерал Воронцов смотрел, как этот «калека», которого он еще недавно считал просто талантливым инженером, разбирает на части остатки штурмового отряда. Он видел его стиль боя накоротке, лишенный всякого изящества, но невероятно результативный. Видел хладнокровные контрольные выстрелы.

В этот момент дверь кабинета тихо отворилась, и вошла Елена. Она была в домашнем халате, волосы растрепаны, глаза заплаканы. Видимо, не могла уснуть и решила еще раз поговорить с отцом.

— Папа, я… — она осеклась, увидев страшные кадры на экране.

Она увидела Кирилла, своего Кирилла, который только вчера в библиотеке казался таким уставшим и беззащитным. А сейчас он стоял посреди горы трупов, с клинком в руке, с которого стекала кровь. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, но в глазах горел холодный огонь, который пугал больше, чем вся эта бойня.

Елена прижала руку ко рту, чтобы не закричать. Ее ноги подкосились, и она медленно осела в кресло, не в силах отвести взгляд от экрана. Она видела, как Кирилл отдает короткие приказы своим бойцам, как подходит к одному из раненых наемников и, после короткого допроса, который не был слышен на записи, без колебаний стреляет ему в голову. Затем следующий, в этот раз разговор более продолжительный. Противник Строганова пытался плюнуть ему в лицо кровью, но капитан без проблем уклонился. Затем одной рукой дёрнул на себя и несколько ударил по лицу. Руку обвили нити из Пыли, Кирилл играючи запустил свою жертву в полет, наёмник спиной ударился об стену. Но упасть ему не дал прилетевший за ним клинок, пригвоздивший его, как бабочку.

Генерал Воронцов обернулся, хотел выключить запись, но было поздно, девушка уже все увидела. Увидела ту сторону Кирилла Строганова, которую он так тщательно скрывал.

Наконец, запись кончилась, на экране застыло изображение двора «Бастиона», усеянного телами. В кабинете повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Елены.

— Это… это он?.. — прошептала она, глядя на отца расширенными от ужаса глазами.

Генерал не знал, что ей ответить, граф и сам был выглядел немного охреневши. Одно дело слышать сухие отчеты о «резне во Владивостоке», и совсем другое видеть это своими глазами. Этот парень был палачом, эффективным, безжалостным и невероятно опасным.

В этот момент на селекторе генерала раздался резкий, дребезжащий звонок. Это была закрытая правительственная линия. Воронцов нажал на кнопку.

— Слушаю.

В динамике раздался знакомый голос его друга из Особого Корпуса, но на этот раз в нем не было ни капли насмешки.

— Саша, это Петр. У меня для тебя сообщение, лично от Волкова.

Генерал напрягся.

— Говори.

— Цитирую дословно: «Генералу Воронцову и всем, кто мог видеть ночные события в промышленной зоне. Настоятельно рекомендую забыть все, что вы видели и слышали. Любые разговоры на эту тему, даже в самом узком кругу, будут расценены как разглашение государственной тайны особой важности. Запись, если она существует, должна быть немедленно уничтожена. Это не просьба». Конец цитаты.

Воронцов молчал, угроза была прямой и недвусмысленной. Волков давал понять, что Строганов, это его территория, и он не потерпит на ней посторонних.

— Ты меня понял, Саша? — в голосе Петра прозвучала тревога. — Не лезь в это дело, этот парень —ящик Пандоры.

— Я понял, — ответил Воронцов и отключился, затем медленно повернулся к Ржевскому.

— Ты слышал, запись уничтожить. Бойцам провести инструктаж, а лучше отправь на полгода подальше из столицы.

Ржевский молча кивнул, достал из планшета карту памяти, сломал ее пополам и бросил в камин, где еще тлели угли.

Затем генерал посмотрел на дочь. Елена сидела, сжавшись в комок, и дрожала, лицо было белым, как полотно, из глаз текли слезы. Но в ее взгляде, помимо ужаса, было что-то еще, какая-то отчаянная решимость.

— Ты тоже слышала, — сказал он тихо. — Ты никому и никогда не должна об этом говорить. Понимаешь?

Елена медленно подняла на него глаза.

— Я понимаю, папа.

Девушка встала, дрожь прошла, вместо нее появилось холодное, упрямое спокойствие.

— Мне нужно к нему, — сказала она.

— Лена, ты не…

— Мне нужно к нему! — повторила уже тверже. — Прямо сейчас.

Она развернулась и, не слушая возражений отца, вышла из кабинета. Генерал Воронцов смотрел ей вслед, и впервые за много лет почувствовал себя абсолютно бессильным. Он понял, что проиграл не этому загадочному капитану, а своей собственной дочери, которая только что сделала свой выбор. И выбор этот был не в пользу тихой и безопасной жизни, которую он для нее старательно готовил.

* * *

Салон автомобиля Волкова был островком тишины и стерильности посреди хаоса, который все еще царил за бронированными стеклами. Пахло дорогой кожей и каким-то запахом от работающего очистителя воздуха. Я откинулся на мягкое сиденье и закрыл глаза. Боль в плече, до этого приглушенная адреналином, теперь начала заявлять о себе в полный голос, тупая и ноющая, она расползалась по всей левой стороне тела. Но эта боль была ничем по сравнению с гулкой выматывающей пустотой внутри. Я снова это сделал, снова переступил черту, за которой человек превращается в машину для убийства. И самое паршивое, я не чувствовал ни раскаяния, ни сожаления.

Волков, сидевший напротив, молчал. Он не задавал вопросов, не лез с сочувствием. Просто смотрел на меня своим немигающим взглядом, словно пытался заглянуть мне прямо в душу. Или в то, что от нее осталось.

— Госпиталь под патронажем ИСБ, — наконец произнес он, когда машина тронулась. — Там лучшие хирурги, никто не будет задавать лишних вопросов о происхождении пулевого или ножевого ранения. Или может выдать нужные бумаги с описанием правильных ранений…

— Мне не нужно пулевое, — буркнул я. — Только осколочное от взрыва одного из их зарядов. Официальная версия для Академии.

— Как скажешь, — он пожал плечами. — Хотя, после сегодняшнего, я думаю, твое дальнейшее пребывание в Академии под большим вопросом.

— В смысле?

— В прямом, — он достал из кармана портсигар, но, покосившись на меня, убрал его обратно. — Ты устроил в черте столицы локальную войну. Да, мы все зачистим, Полонского и его «Союз» прижмут так, что они надолго забудут твою фамилию. Всех свидетелей заставят молчать. Но шила в мешке не утаишь, слухи уже поползли. И очень скоро дойдут до самого верха. Император не любит, когда в его столице стреляют без его разрешения.

— Я не по своей воле прыгнул в эту клоаку, которую по недоразумению назвали академией — огрызнулся в ответ. — Меня всё откровенно задрало, вся ваша подковерная игра. Лучше вернусь обратно в Корпус и буду мочить японцев. И не надо мне вкручивать, что я заигрался!

— Цесаревич тебя прикроет, — продолжил он, словно читая мои мысли. — Но его возможности не безграничны. Аристократическое лобби при дворе уже точит на тебя зуб. А после сегодняшнего они получат в руки мощный козырь. «Безумный простолюдин, развязавший бойню в городе». Звучит, правда?

— Честно, майор? — устало вздохнул — а мне насрать. Дальше Сибири не сошлют, хоть отдохну от столицы.

Машина мягко катила по опустевшим ночным улицам. Я смотрел на проплывающие мимо огни, и чувствовал, как на меня наваливается смертельная усталость.

— Что ты предлагаешь? — спросил я, не поворачивая головы.

— Я предлагаю тебе исчезнуть на время. Официально ты в госпитале на длительном лечении после тяжелого ранения. Неофициально… — он сделал паузу. — У меня для тебя есть настоящая работа, а не эти твои игры в промышленника. Есть одна база на Новой Земле, секретный объект. Там очень серьезные проблемы. И мне нужен человек, который сможет их решить. Тихо, быстро и без сантиментов, как раз твой профиль.

Я усмехнулся. Из одного дерьма в другое, более глубокое. Классика жанра

— Я подумаю.

Остаток пути мы ехали в молчании. Госпиталь ИСБ оказался небольшим, неприметным особняком в тихом переулке за Таврическим садом. Никаких вывесок, никакой охраны снаружи. Но Алиса уже показала, что каждый сантиметр этого места пронизан невидимыми лучами сканеров и датчиков.

Меня провели в стерильно-чистую палату, похожую скорее на номер в дорогом отеле. Тут же появились два медика в белых халатах, которые без лишних слов принялись за мое плечо. Рана оказалась пустяковой, клинок лишь задел мышцу. Пока они накладывали швы и вкалывали мне регенератор, я тупо смотрел в потолок.

— А теперь поспи, капитан, — сказал один из медиков, когда все было закончено. — Тебе нужен отдых.

Они ушли, оставив меня одного. Я попытался уснуть, но сон не шел. Перед глазами снова и снова всплывали кадры боя, лица наемников в момент смерти, холодный блеск моего клинка. Яне знаю, сколько я так пролежал, час или два. Дверь в мою палату тихо отворилась, и на пороге появилась Елена.

Она была в простом темном платье, без украшений, бледная, с темными кругами под заплаканными глазами. Выглядела не как сиятельная графиня, а как простая девушка, раздавленная горем. Она вошла и бесшумно закрыла за собой дверь. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я ожидал чего угодно: упреков, слез, истерики, проклятий, но она просто молчала.

Елена медленно подошла к моей кровати, взгляд упал на перевязанное плечо, на бинты, пропитавшиеся кровью. Она протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, коснулась повязки. Я вздрогнул от ее прикосновения.

— Больно? — прошептала она.

— Терпимо, — так же тихо ответил я.

Она не отдернула руку. Вместо этого она села на край кровати и просто смотрела на меня. В ее глазах больше не было ужаса, только бесконечная, глубокая печаль и какая-то болезненная нежность.

— Я случайно увидела запись… — сказала Елена.

Я молча кивнул, значит, теперь она знает почти все. Конец сказке о загадочном курсанте-инженере.

— Теперь ты меня боишься? — спросил прямо, глядя ей в глаза.

Елена долго молчала, ее взгляд скользил по моему лицу, словно пыталась найти в нем ответ.

— Сначала… да, — наконец призналась она. — Когда я увидела… как ты… Это было страшно. Ты был похож не на человека, а на… машину, холодную и безжалостную. Но потом… — она перевела дух. — Потом я поняла. Они пришли, чтобы убить тебя и ты просто делал то, что должен был. Ты защищался и защищал своих людей.

Она снова посмотрела на мое раненое плечо.

— Они сделали тебе больно. И я… я ненавижу их за это.

В ее голосе прозвучала такая искренняя, такая яростная ненависть, что я невольно вздрогнул. Она не боялась меня, она боялась за меня. Елена вдруг подалась вперед и крепко обняла меня. Я застыл от неожиданности, ее тепло, ее запах, запах дождя и каких-то полевых цветов, окутали меня. Воронцова прижалась ко мне, как испуганный ребенок, и я почувствовал, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

— Я так боялась… — прошептала она мне в плечо. — Отец сказал, что Ржевский поехал к твоей мастерской, а потом резко сорвались гвардейцы. Это означало, что на тебя напали… Я думала, что сойду с ума. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

Я неловко, здоровой рукой, обнял в ответ. Впервые за долгое время я почувствовал себя не машиной или солдатом, а просто человеком, уставшим, раненым, но живым.

— Все в порядке, — пробормотал я. — Все уже закончилось.

Мы сидели так в тишине, которая была красноречивее любых слов. Лед, между нами, окончательно растаял. И я понял, что больше не могу и не хочу ее обманывать. Она имела право знать, не всю правду, конечно, но хотя бы ее часть.

— Алиса, протокол «Тишина», — мысленно скомандовал я.

Вокруг нас возник едва заметный, мерцающий купол, отсекающий нас от внешнего мира, от любых прослушивающих устройств, Елена удивленно огляделась.

— Что это?

— То, что позволит нам поговорить откровенно, — я осторожно высвободился из ее объятий и посмотрел ей в глаза. — Елена, я должен тебе кое-что рассказать. О своем прошлом, ты готова это услышать?

Она молча кивнула, ее лицо было серьезным и сосредоточенным.

И я начал рассказывать о полётах на дирижабле отца, поход в аномалию, о вызволении отца из плена пиратов, службе в Корпусе, проблемах с Орловым, о битве в Лисьей Норе. В общем описал внедрение в ряды предателей. Про резню в порту говорить не стал, ей явно хватит того, что Елена видела на кадрах.

Я говорил, а она слушала, не перебивая, не отводя взгляда. Я видел, как в ее глазах ужас сменяется состраданием, а сострадание пониманием. Елена, наконец, поняла, почему я такой, почему я не доверяю людям, почему всегда готов к худшему, почему не могу жить, как все. Моя «хромота», моя циничность, моя одержимость безопасностью, все это обрело смысл.

— Вот почему я не хотел впутывать тебя в свои дела, — вздохнув, закончил свой рассказ. — Мое прошлое всегда будет идти за мной по пятам. И любой, кто окажется рядом со мной, будет в опасности.

Елена долго молчала, а потом она снова взяла мою руку в свои.

— Теперь я понимаю, — сказала она тихо. — Я не боюсь твоего прошлого, Кирилл. Я боюсь твоего будущего, боюсь, что однажды оно тебя убьет.

Она посмотрела на меня с такой нежностью и болью, что у меня перехватило дыхание.

— Я не могу просить тебя измениться, — продолжила она. — Это было бы нечестно, но я могу быть рядом, если ты позволишь.

Я смотрел на нее, на эту хрупкую, но невероятно сильную девушку, которая не отвернулась от меня, узнав мою самую страшную тайну. Которая была готова разделить со мной мою проклятую судьбу. И я понял, что влюбился безнадежно и окончательно, как мальчишка.

— Я позволю, — ответил я, и в этих двух словах было все: и обещание, и клятва, и надежда. — Но я не позволю никому к тебе приблизиться, даже если для этого придётся сжечь всю столицу.

Елена удивлённо посмотрела на потолок, где в причудливые узоры начала складываться Пыль, затем снова на меня.

— У тебя глаза горят зелёным огнём — с каким-то детским восторгом прошептала Елена, а затем, хитро улыбнувшись, спросила — Похоже, у меня появился личный дракон?

— Как пожелаешь, моя принцесса…

Наша хрупкая идиллия, рожденная посреди стерильной белизны госпитальной палаты, была разрушена грубо и бесцеремонно. Дверь распахнулась без стука, и на пороге, словно материализовавшись из ночного кошмара, появился княжич Дмитрий Голицын. У меня будет серьёзный разговор с Волковым…

Он был один, без своей обычной свиты подпевал. И от этого его фигура казалась еще более зловещей. Одетый в безупречный черный костюм, с идеально уложенными волосами, он выглядел как аристократ с рекламного плаката. Но в его глазах, холодных и прозрачных, как осколки льда, была откровенная и неприкрытая ненависть.

Елена инстинктивно вскочила, заслоняя меня собой, как будто ее хрупкое тело могло защитить меня от той темной ауры, что исходила от князя.

— Дмитрий! Что ты здесь делаешь⁈ — в ее голосе звенел металл. — Тебя никто не звал!

Голицын даже не удостоил ее взглядом. Он смотрел мимо нее, прямо на меня, и на его тонких губах играла ленивая, презрительная усмешка.

— Леночка, не будь так негостеприимна, — его голос был мягким, бархатным, но от этого бархата по коже бежали мурашки. — Я пришел всего лишь навестить больного. Проявить, так сказать, христианское милосердие к нашему общему… знакомому.

Он плавно обошел ее, подошел к моей кровати и остановился, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел на меня сверху вниз, как энтомолог смотрит на пришпиленное к доске насекомое.

— Ну, как вы себя чувствуете, капитан? — поинтересовался он с деланым сочувствием. — Надеюсь, ранение не слишком серьезное? Было бы обидно, если бы такой… выдающийся курсант выбыл из строя из-за какой-то царапины.

— Вашими молитвами, княжич, почти здоров, — я сел на кровати, стараясь не морщиться от боли в плече. Я заставил себя улыбнуться, как можно более нагло и издевательски. — Тронут вашей заботой, не ожидал, что такой важной персоне есть дело до здоровья простого простолюдина.

— О, еще как есть, — он склонил голову набок. — Вы ведь теперь у нас знаменитость. Герой. Спаситель. Курсант номер один. Вся Академия только о вас и говорит, вы стремительно поднимаетесь, Строганов. Но знаете, в чем проблема со стремительными подъемами?

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Падать с большой высоты очень больно.

Елена, стоявшая рядом, сжала кулаки.

— Дмитрий, я сказала, убирайся! — повторила она, ее голос дрожал от гнева. — Если ты немедленно не уйдешь, я позову охрану!

Только теперь Голицын повернулся к ней. Его взгляд на мгновение потеплел, но это была теплая гниль, а не живое чувство.

— Леночка, милая, не стоит так волноваться, — он взял ее за руку. Она попыталась вырваться, но его пальцы сжались, как стальные тиски. — Наш разговор почти окончен. Я просто хотел дать капитану один дружеский совет.

Он снова посмотрел на меня, и его глаза стали холодными, как зимняя ночь.

— Вы, Строганов, как я погляжу, человек амбициозный. Промышленность, технологии, высокий рейтинг в Академии… Это все похвально. Но вы залезли не на свою территорию. Есть вещи, которые вам не принадлежат и никогда принадлежать не будут. Есть люди, которые вам не по чину.

Его взгляд метнулся на руку Елены, которую он все еще держал. Намек был более чем прозрачен.

— Я умный человек, князь, — сказал я, сохраняя внешнее спокойствие. — И я прекрасно понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Но, боюсь, вы ошибаетесь. В этом мире все продается и все покупается. Вопрос лишь в цене. И, как показывает практика, титул не самая твердая валюта.

Голицын нахмурился, явно не ожидая такого ответа.

— Ты смелый, простолюдин, — прошипел он, отбросив маску аристократической вежливости. — Слишком смелый для своего же блага. Ты думаешь, что твои покровители в Корпусе или даже во дворце вечны? Власть меняется, Строганов. А вот такие, как я, остаются. Мы соль этой земли, фундамент Империи. А ты…ты просто пыль на наших сапогах. Случайная помеха, которую легко стряхнуть.

— Возможно, — я пожал плечами. — Но иногда даже одна пылинка, попавшая в отлаженный механизм, может привести к его поломке. Хотя!.. Я бы сказал немного по-другому: пуля, единожды попавшая в задницу, очень многое меняет в голове…

Это было прямое объявление войны. Голицын понял это, его лицо перекосило ещё сильнее.

— Я предупредил тебя, — процедил он сквозь зубы. — Я дал тебе шанс убраться с моего пути. Ты им не воспользовался, значит, я уберу тебя сам. Я не буду марать руки, как те идиоты-промышленники. Я сделаю по-другому, втопчу тебя в грязь. Лишу тебя всего: твоей мастерской, твоих денег, твоего рейтинга. Я сделаю так, что само твое имя будет вызывать у людей только презрение и отвращение. Я превращу твою жизнь в ад, и когда ты будешь ползать у моих ног, умоляя о пощаде, я просто перешагну через тебя.

Он отпустил руку Елены, брезгливо вытер свои пальцы о белоснежный платок и бросил его на пол.

— А что касается тебя, Леночка… — он окинул ее ледяным взглядом. — То наш разговор еще не окончен. Твой отец обещал мне твою руку. И он сдержит свое слово. А ты будешь моей женой, хочешь ты этого или нет.

Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из палаты, оставив за собой шлейф холода и ненависти. Елена стояла, как громом пораженная, по ее щеке катилась одинокая слеза.

— Ненавижу… — прошептала она. — Как же я его ненавижу…

Я протянул руку и стер слезу с ее щеки.

— Не стоит, — сказал я. — Ненависть слишком сильное чувство для такого ничтожества. Он всего лишь испорченный, капризный ребенок, который не привык, чтобы у него отбирали игрушки.

— Но он не остановится, Кирилл! Он сделает то, что сказал!

— Знаю, это лишь вопрос ближайшего времени — я посмотрел на дверь, за которой скрылся княжич, и почувствовал, как внутри меня вместо усталости и боли зарождается спокойствие. Всё как обычно, есть враг, есть цель.

Этот визит все расставил по своим местам. Я понял, что компромиссов не будет, этот конфликт нельзя было решить ни деньгами, ни связями, ни технологиями. Голицын бросил мне вызов не как конкурент, а как смертельный враг. И ответить на этот вызов можно было только одним способом. Причём только на его территории, чтобы больше никто не рискнул со мной связываться.

* * *

После ухода Голицына в палате надолго повисла тяжелая, гнетущая тишина. Елена сидела на краю кровати, сжав руки в замок, и смотрела в одну точку. Ее лицо было похоже на застывшую маску скорби. Визит Голицына, его наглые унизительные слова, его неприкрытая угроза, все это выбило девушку из колеи. Она, выросшая в мире, где слово дворянина закон, а слово князя истина в последней инстанции, впервые столкнулась с этой системой лицом к лицу, и эта система показала ей свой самый уродливый оскал.

Я молчал, давая ей время прийти в себя. Угрозы Голицына не были пустым звуком. Я прекрасно понимал, какой административный и финансовый ресурс был в его руках. Он действительно мог превратить мою жизнь в ад. Завалить исками, организовать проверки, лишить контрактов, распустить самые грязные слухи. В этой подковерной, бюрократической войне у меня не было ни единого шанса. Я был чужаком в их мире, и они собирались мне это доказать.

— Кирилл… — наконец произнесла Елена, ее голос был тихим и надломленным. — Может, стоит… уехать?

Я удивленно посмотрел на нее.

— Уехать? Куда?

— Куда-нибудь далеко, — она обвела рукой палату, словно та была тюремной камерой. — В Америку, в Аргентину… Туда, где его власть тебя не достанет. У тебя есть деньги, у тебя есть знания, ты сможешь начать все с нуля. Мы сможем…

Она не договорила, но я понял. Мы… Она была готова бросить все: свою семью, свой титул, свою привычную жизнь, и бежать со мной на край света. Эта мысль, ее готовность к такой жертве, опалила меня. Я взял ее руку, пальцы были ледяными.

— Елена, посмотри на меня, — я заставил поднять на меня взгляд. — Бегство, это не выход, лишь признание поражения. Если я убегу сейчас, он победит, докажет всем, и в первую очередь себе, что он прав. Что такие, как я, просто пыль под его ногами. Я не могу дать ему такого удовлетворения.

— Но ты не сможешь с ним бороться! — в ее глазах снова появились слезы. — Он использует против тебя всю мощь системы! А ты один!

— Не один, — я крепче сжал ее руку. — У меня есть ты, этого достаточно.

Это были не просто красивые слова. В этот момент я действительно так чувствовал. Ее вера в меня, ее готовность быть рядом, давали мне силы, которых у меня никогда не было.

— И что ты собираешься делать? — спросила она, с надеждой глядя на меня.

Я отпустил ее руку и медленно встал с кровати. Боль в плече отозвалась тупым уколом, но я не обратил на нее внимания. Я подошел к окну и посмотрел на город. Мир, который я должен был сделать своим.

— Я буду драться, — сказал я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Но не так, как он этого ожидает. Он ждет, что я буду защищаться, писать жалобы, искать защиты у своих покровителей. Но я не буду этого делать, ведь лучшая оборона, это нападение.

— Как?

Я повернулся к ней. Внутри меня уже созрело решение, единственно верное.

— В мире аристократов, есть один способ решить любой конфликт. Окончательно и бесповоротно. Способ, который ставит точку во всех спорах. Способ, который выше любых законов и интриг.

Елена смотрела на меня, не понимая.

— Дуэль — ровным голосом ответил ей.

Она вздрогнула, ее лицо побледнело еще сильнее.

— Нет… — прошептала она. — Кирилл, нет! Это безумие! Он убьет тебя! Он один из лучших фехтовальщиков в Академии! Он…

— Он самовлюбленный павлин, который привык, что все падают перед ним на колени, — прервал ее. — Его техника безупречна, но в ней нет души, нет ярости, он бьётся по учебнику. — За спиной Елены появилась Алиса, взгляд хвостатой был кровожадным как никогда — а за мной другая школа, которой нет ни у кого.

— Но у тебя нет шансов! Ты не дворянин, ты не обязан…

— Я офицер Особого Корпуса в звании капитана, — жестко сказал я. — И это дает мне право не только принять вызов, но и бросить его самому. И я это сделаю, вызову его на дуэль до смерти.

Это было единственное решение. Я должен был перенести поле боя на ту территорию, где его титул, деньги и связи не будут иметь никакого значения. Туда, где все решает только сталь, скорость и воля к победе. Только так я мог заткнуть ему рот раз и навсегда. Только так я мог защитить себя, свой «Бастион» и…её.

Елена смотрела на меня с ужасом. Она хотела что-то сказать, возразить, но слова застряли у нее в горле. Она видела выражение моего лица, видела, что решение принято, и оно не подлежит обсуждению.

— Прошу тебя, останься со мной сегодня, — сказал я, мой голос смягчился. — Мне это нужно.

Она молча кивнула. Мы просто спали, Елена тихо сопела у меня на груди.

— Алиса, — мысленно позвал свою помощницу под утро.

— Я здесь, дорогой хозяин, —ее голос был тихим и сочувствующим. — Это очень рискованный план.

— Это единственный план.

— Голицын Гамма-Кинетик, — продолжила хвостатая, выводя на мой внутренний дисплей его досье. — Специализация огонь. Рейтинг фехтования А+. Он участвовал в семи дуэлях, две из которых закончились смертью его противников. Убийца как и ты, не будет раздумывать ни секунды.

— Я знаю, поэтому у нас нет времени на раскачку. Мне нужно все, что у тебя есть.

— Что именно?

— Начинай тотальную интеграцию. Пакет данных по дуэльному кодексу Империи, все лазейки и нюансы. Все известные пылевые техники боя, как атакующие, так и защитные, с упором на противодействие стихийному контролю. Все боевые стили, от аристократического фехтования до грязных уличных приемов сибирских каторжников. Мне нужно знать все, что знает человечество о том, как убивать друг друга клинком в одной руке и Пылью в другой. Параллельно запускай анализ всех записей с поединками Голицына. Мне нужны его привычки, коронные приемы и слабые места.

Я закрыл глаза, чувствуя, как Консоль в моей голове оживает, разогревается, готовясь к серьёзной работе. Я посмотрел на спящую Елену, лицо во сне было таким безмятежным, таким беззащитным. Я не мог позволить Голицыну разрушить ее жизнь. Я не мог позволить ему разрушить мою.

Дуэль была не просто способом решить конфликт. Похоже, это будет мой главный экзамен в этой проклятой Академии. И я должен был сдать его на «отлично».