— Матвеев! — голос командира был слабым, но в нем снова появился тот самый стальной стержень. — Перегруппировка! Раненых в дальний угол, к ним одного бойца! Остальным пополнить боекомплект и занять новые позиции в глубине здания! Они сейчас полезут со всех щелей, злые, как черти!

Я кивнул, отдавая приказы. Парни работали быстро, слаженно. Оттащили двух наших «трехсотых» в самый защищенный угол склада, где их тут же обступил Ворон с аптечкой. Остальные, уже с полными подсумками, занимали укрытия, готовясь к новой волне.

Сам занял позицию рядом за штабелем каких-то ящиков. Я видел, как он достал из кармана шприц-тюбик со стимулятором и без раздумий вогнал его себе в бедро. Это должно было дать ему еще минут двадцать, но цена за такой рывок будет страшной.

— Командир, может, тебе отойти? — спросил я. — Мы с парнями прикроем, ты свое на сегодня отвоевал.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах такую смертельную усталость, что мне стало не по себе. Но потом он усмехнулся, криво, одними губами.

— Отходить некуда, сержант. Иди к бойцам, чтобы не попасть под шальной удар.

И тут началось то, чего я не забуду до конца своих дней, даже если проживу еще сто лет.

Командир вдруг вздрогнул, словно от удара током. Он огляделся по сторонам диким, растерянным взглядом, будто впервые видел этот склад. Затем посмотрел на свои руки, несколько раз сжал и разжал кулаки, с каким-то детским удивлением. И в этот момент я увидел, как от его запястий вверх по рукам поползли светящиеся лиловым светом узоры, которые складывались в странного вида татуировки.

Кейсы буквально взорвались, а Пыль начала клубиться по всему ангару, но внезапно вихрь обрел центр, и этим центром стал командир. Мерцающие изумрудной зеленью частицы начали собираться на нем, формируя что-то прямо из воздуха. Секунда, и его потрепанный бронежилет покрылся слоем черного, матового композита. Еще секунда, и в руках, из ничего, соткались два тяжелых, хищных револьвера. Таких я не видел даже в каталогах Особого Корпуса.

— Командир?.. — прошептал я, но он меня не слышал.

Его глаза изменились, в них больше не было усталости. Только холодный, бездушный зелёный свет. Он вскинул револьверы, и они грохнули, сливаясь в один оглушительный звук. Боевики, которые как раз снова полезли в проломы в стенах, отлетали назад, словно их сбивал несущийся поезд, оставляя в воздухе кровавую изморозь. Он не целился, он просто стрелял в ту сторону, где появлялся враг, и каждая пуля находила свою цель. И самое жуткое было то, что он не перезаряжался. Револьверы гремели без остановки, и я с ужасом понял, что патроны для них создаются прямо в барабанах из той же вездесущей Пыли.

Но врагов было слишком много. И среди них были те, кого не взять обычной пулей. Часть стены с оглушительным грохотом разлетелась на куски, будто ее ударили гигантским молотом. В образовавшийся широкий пролом, не таясь, вошли пятеро. Четверо в легкой, но явно дорогой броне, и один, впереди, массивный, как бык, от которого исходила аура чистой, концентрированной силы. Кинетики, судя по всему, не чета тем шавкам, что мы уложили в ущелье.

— Командир, Кинетики! — заорал я, но он и так их видел.

Вокруг него вспыхнули два барьера. Один, большой, сегментированный, как панцирь черепахи, накрыл нас с ним. Второй, поменьше, завертелся вокруг его левой руки, превратившись в маленький, вибрирующий щит.

Командир двигался с нечеловеческой скоростью, продолжая отстреливать лезущую в проломы пехоту, но элитная пятерка уже взяла его в оборот. Они не лезли на рожон, работали с дистанции, методично, слаженно. Один швырял сгустки плазмы, которые с шипением испарялись о большой купол. Другой метал ледяные копья размером с телеграфный столб. Командир уворачивался, отбивал удары малым щитом, но было видно, что ему тяжело. Периодически большой купол не выдерживал, и очередная ледышка или кусок камня весом в полтонны, брошенный главным бугаем, отправлял командира в короткий полет. Он врезался в контейнеры, падал, но тут же вскакивал, и в его теле затягивались новые дыры от шальных пуль. Я, как и остальные парни, смотрели на это, открыв рты. Никто из нас не мог понять, как после такого вообще можно оставаться в живых, не то что продолжать бой.

Но всему есть предел. Вражеская пехота, которую мы было почти отбили, полезла снова, и я был вынужден отвлечься, поливая их свинцом из своего карабина. Я слышал, как парни из взвода с крыш поддерживают нас огнем, но все это было фоном. Главный бой шел здесь, внизу.

Когда я снова посмотрел в сторону командира, он стоял на одном месте, тяжело дыша. Его большой щит исчез, а малый, на руке, мерцал, готовый погаснуть. Он был почти беззащитен, пятерка Кинетиков, видя это, прекратила обстрел и медленно, полукругом, пошла на него, собираясь взять теплого.

— Просто отдай кристаллы, и мы оставим вас в покое, — сказал главный бугай на ломаном, но вполне разборчивом русском.

В ответ командир медленно, с неимоверным трудом, поднял средний палец.

— Ты нас не потянешь, — усмехнулся японец. — В таком состоянии точно.

Он явно тянул время, что-то было не так. Я видел, как их взгляды бегают по сторонам, как они перемигиваются и делают знаки руками. Я прищурился, пытаясь понять, что происходит, и тут мой взгляд зацепился за какое-то движение у стены, за спиной командира. Что-то маленькое, черное, похожее на металлического паука, отделилось от тени главного старшего Кинетика и поползло по полу в сторону Строганова, а затем стремительно прыгнуло к командиру.

Я хотел крикнуть, но не успел. В этот момент откуда-то из теней, из самого темного угла ангара, со свистом вылетел нож и с глухим стуком пригвоздил этого паука к бетонной стене. Все пятеро японцев резко обернулись в ту сторону. Командир тоже поднял голову. Воздух вокруг Строганова, в котором была просто чудовищная концентрация Пыли, взорвался, заставив вражеских Кинетиков отскочить на несколько метров назад. А из тени, куда они все смотрели, шагнул человек.

Он был одет в длинный темный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Из-под капюшона виднелась лишь нижняя часть лица, закрытая маской. Он двигался легко, бесшумно, словно призрак, просто появившись из ниоткуда, и само его присутствие изменило атмосферу в ангаре. Если от командира в его «боевом» режиме веяло натурально холодом, то от этого незнакомца исходила аура абсолютной, хищной, звериной опасности.

— Дальше я сам, — сказал он. Голос был молодой, но с металлическими нотками. Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.

Командир посмотрел на него и коротко кивнул, затем медленно, шатаясь, побрел в нашу сторону, к раненым, растворяясь в клубах Пыли. Незнакомец в плаще остался один против пятерых элитных бойцов.

Японец-бугай что-то прорычал своим, и они снова рассыпались полукругом, но теперь в их движениях не было прежней уверенности, была настороженность. Незнакомец в плаще лениво поманил их рукой.

— Хочет, чтобы кто-то из нас удостоил его чести в личном бою, серьёзно? — произнёс один из японцев. За годы службы на Дальнем Востоке я кое-как научился понимать их собачий язык.

— Откуда у вас честь⁈ — ответил незнакомец на чистейшем японском, и я увидел, как все пятеро вздрогнули. Затем медленно достал из-за спины два коротких клинка — Чести у тебя не больше, чем у бешеной псины с плешью на башке.

Бугай что-то коротко рявкнул, и четверо его подручных, обнажив пылевые клинки, одновременно ринулись в атаку. Незнакомец не стал отступать, шагнул им навстречу. Он двигался невероятно быстро, его плащ развевался, как крылья летучей мыши, при этом на ходу менял рисунок и расцветку, скрывая движения хозяина. Боец увернулся от огненного шара, пропустил мимо себя удар клинка, и с разворота пнул одного из нападавших ногой в грудь. Удар был такой силы, что пылевой барьер японца лопнул, как мыльный пузырь, и тот улетел на несколько метров, врезавшись в контейнер.

Незнакомец принял на два своих клинка серию ударов, и я увидел, что навершия этих клинков сделаны в виде лисьих голов. Он закрутился в смертельном вихре, отбивая удары, и вдруг один из его клинков вонзился по самую рукоять в сердце второго японца. Не вынимая оружия, он развернулся, уходя от атаки третьего, и метнул нож. Тот со свистом пролетел через половину склада и вонзился точно в глаз тому бедолаге, которого он пнул первым. Тело дёрнулось и затихло.

Оставшиеся двое и их командир-бугай атаковали вместе, создавая огненный шторм. Но незнакомец был уже в движении, на ходу выдёргивая меч из тела убитого. На его запястьях вспыхнули какие-то странные браслеты, и вокруг него развернулся сегментированный барьер, похожий на тот, что был у Строганова, но какой-то другой, более темный и зловещий. Удары Пыли разбивались о него, не причиняя вреда. А потом незнакомец сделал что-то немыслимое. Он просто швырнул свои клинки, на которых замерцали багровым светом странные символы, в двух оставшихся Дельт, и пока те отбивались, выхватил из-под плаща два револьвера, точь-в-точь как у командира. Грянули шесть быстрых, почти слитных выстрелов, и два последних подручных бугая рухнули на пол.

Теперь они остались один на один.

Японец, поняв, что с дистанции ему не победить, ринулся в ближний бой, его собственный клинок оставлял в воздухе огненный след. Но незнакомец был быстрее. Он отбил удар браслетами, которые за долю секунды превратились в тяжелые наручи. А потом была серия коротких мощных ударов. Завершил серию чётким в солнечное сплетение и локтем в челюсть. Бугай пошатнулся, сознание явно поплыло. Незнакомец сделал шаги с разворота ударил его ногой по колену. Хруст был слышен даже сквозь шум боя снаружи. Японец с криком рухнул на одно колено. Но ему не дали упасть просто так. С убийственной скоростью ему в челюсть прилетел армейский ботинок. Бугай рухнул на спину и затих.

Стрельба снаружи начала стихать. Я услышал нарастающий гул множества двигателей. Наша кавалерия прибыла!

Незнакомец в плаще спокойно подошел к поверженному японцу, который с трудом приходил в себя, и перезарядил один из револьверов, с характерным щелчком захлопнув барабан. Он что-то сказал ему по-японски. Бугай, сплюнув кровью, саркастически хмыкнул в ответ. Тогда незнакомец снова сказал, медленно поднимая револьвер, но уже по-русски, и я разобрал слова, которые до сих пор звучат у меня в ушах:

— Мы бьём по струнам что есть мочи! Оркестр наш желает вам спокойной ночи!

А потом он нажал на курок.

В этот момент ворота склада с оглушительным скрежетом были вынесены внутрь, и в пролом хлынули бойцы нашего батальона. Но я смотрел лишь на темную фигуру в плаще. Незнакомец резко повернулся и посмотрел прямо мне в глаза, чуть склонив голову, затем прижал палец к губам.

Сделав свое дело, боец в плаще просто шагнул в тень, и растворился в ней, словно его никогда и не было. И я понял, что сегодня видел то, чего видеть не должен был.

* * *

Боль.

Она вернулась не сразу, сначала отступила чужая, ледяная воля, что вела мое тело, и в образовавшуюся пустоту хлынула слабость. Такая всепоглощающая, такая абсолютная, что я просто рухнул на колени, не в силах больше удерживать себя в вертикальном положении. А следом, как волна цунами, накатила уже боль. Не та, острая, к которой я привык, от пули или ножа. Эта была другой, глубинной, будто каждый нерв в моем теле, каждую клетку, каждый атом превратили в оголенный провод под напряжением. Я чувствовал, как рвутся перегруженные мышцы, как трещат суставы, как отказывают внутренние органы, которые Алиса отчаянно латала последние пятнадцать минут этого кровавого безумия.

Сознание мерцало, как догорающая свеча на ветру. Звуки доносились словно из-под толщи воды: далекие крики, треск выстрелов, чей-то командный выкрик. Мир превратился в калейдоскоп размытых, уродливых пятен. Я скорее чувствовал чем видел, как мои парни инстинктивно сомкнули вокруг меня кольцо, прикрывая своего беспомощного командира.

Жёстко закашлялся, и грудь обожгло огнем. На холодный бетон брызнула кровь, густая и темная. Легкие горели, я пытался вдохнуть, но получалось только хрипеть, судорожно глотая воздух, который казался густым и вязким, как патока.

— Хозяин… Кирилл, держись! — голос Алисы в моей голове был едва слышен, он был похож на тонкую, дрожащую ниточку, готовую вот-вот оборваться. — Повреждения критические… каскадный отказ систем…

Она сделала все, что было в ее силах, и даже больше. Стала моим щитом, моим мечом, моей волей. Но даже ее гений был бессилен перед хрупкостью человеческой плоти.

Сквозь грохот и туман, окутавший мое сознание, я услышал новый звук. Тяжелый, размеренный топот десятков армейских ботинок по асфальту. Резкие, отрывистые команды. И один голос, который я узнал бы даже в предсмертном бреду. Голос, который прорвался сквозь пелену боли, как луч маяка сквозь шторм.

— Вперед! Зачистить периметр! Медиков сюда, быстро!

Я поднял голову, сфокусировав остатки зрения. В пролом в стене, на фоне пылающих останков «Ястреба», стоял полковник Александр Ильич Арсеньев. Без каски, его седые волосы были растрепаны ветром, лицо, изрезанное морщинами, было похоже на маску ярости и тревоги. Он увидел меня, лежащего в луже собственной крови посреди ангара, и на секунду замер. А потом бросился ко мне, расталкивая своих бойцов, забыв про осторожность, про войну, про все на свете.

Он опустился рядом со мной на одно колено, его тяжелая рука легла мне на плечо.

— Строганов! — его голос, обычно усталый и ироничный, сейчас дрожал. — Живой, твою мать… Живой…

Я смотрел на его лицо, на знакомые морщины у глаз, на седую щетину. И чувствовал, как сознание уплывает, как тьма подбирается все ближе, обещая покой и избавление от этой невыносимой боли. Но нет, еще не время. Была еще одна, последняя задача, самая главная.

Собрав в кулак всю свою волю, все, что от нее осталось, я заставил свою руку двигаться. Это было самое сложное движение в моей жизни. Каждый сантиметр давался с нечеловеческим усилием, словно я пытался поднять гору. Рука дрожала, как осиновый лист, оставляя на разбитом бронежилете кровавый след. Пальцы нащупали за пазухой твердые, холодные, гладкие грани трех информационных кристаллов.

— Возьмите… полковник… — мой голос был едва слышным шепотом, слабым, как шелест сухих листьев. Каждое слово отзывалось новым взрывом боли в груди. — Это… важно… Очень…

Арсеньев посмотрел на кристаллы, потом на меня. В его глазах, в глазах старого, циничного солдата, прошедшего десятки войн, я увидел понимание. Он не стал ничего спрашивать. Что это за кристаллы, почему я, официально мертвый, оказался здесь, кто эти люди, чьи тела сейчас устилали всю улицу. Какого хрена мы в принципе устроили эту бойню. Он просто увидел все в моих глазах. Молча взял их из моей дрожащей руки.

В тот момент, когда его пальцы сомкнулись на кристаллах, я почувствовал, как с моих плеч упала невыносимая тяжесть. Все, я сделал все, что мог, эстафета была передана.

— Медика! Сюда, твою мать, быстро! — заорал он, не отводя от меня взгляда. Его крик был полон ярости и отчаяния.

Вокруг тут же засуетились санинструкторы с красными крестами на шевронах. Чьи-то сильные руки подхватили меня, уложили на носилки. Я почувствовал резкий укол в шею, и по венам побежал спасительный холод.

— Пульс нитевидный! Давление сорок на двадцать! Множественные внутренние кровотечения! Неврологический шок! Как он жив до сих пор непонятно — растеряно произнёс боец, судя по всему Кинетик с медицинской специализацией.

— Адреналин прямо в сердце!

Их голоса становились все дальше, все глуше. Мир терял краски, превращаясь в серый, беззвучный туман. Я уже не чувствовал боли, только безграничную, всепоглощающую усталость. Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в спасительную темноту, было лицо усталого, старого солдата, который только что принял из моих рук эту бесконечную, проклятую войну.

А потом наступила тишина и покой.