Я стоял на коленях посреди этого ада, и мир вокруг меня потерял звук. Грохот боя, крики раненых, треск догорающих обломков, все это превратилось в глухой, давящий на уши гул. Единственной реальностью был мальчишка, лежащий у моих ног. Мой лейтенант, которого я несколько дней назад собственноручно внес в списки «пропавших без вести», чтобы скрыть подальше от любопытных глаз, как выразился майор Волков. Он лежал в луже собственной крови, его грудь вздымалась в судорожных, хриплых попытках вдохнуть, а глаза были закрыты. Но он был жив, это было единственное, что имело значение.

Мои пальцы сомкнулись на трех холодных кристаллах, которые он с усилием вложил мне в руку. Они были теплыми от его крови. Я не знал, что это, но чувствовал их вес, их значимость. Это было завещание, победа всей его жизни.

— Медика! Сюда, твою мать, быстро! — мой собственный голос прорвался сквозь вату в ушах, хриплый и чужой.

Вокруг тут же засуетились санинструкторы. Двое бойцов из моего батальона, подхватив носилки, осторожно, словно неся драгоценную вазу, уложили на них истерзанное тело Строганова.

— Пульс нитевидный! Давление сорок на двадцать! Множественные внутренние кровотечения! — выкрикнул один из медиков, Кинетик с зелеными всполохами Пыли вокруг рук. — Неврологический шок! Как он еще дышит, я не понимаю…

— Адреналин прямо в сердце! Пыль на стабилизацию! Тащите его к дирижаблю! Живо!

Носилки унесли, и я остался один, посреди этого побоища, сжимая в кулаке три проклятых кристалла. Я поднял голову и только теперь позволил себе по-настоящему осмотреться. Картина была чудовищной, улица перед складом была усеяна телами. Десятки трупов в дешевой броне наемников Барона валялись вперемешку с фигурами в высокотехнологичных экзоскелетах. Воздух был густым от запаха крови, пороха, гари. А ещё стойкий запах озона, побочного продукта работы пылевых щитов и оружия. Страшно представить, какая мясорубка была здесь ещё двадцать минут назад. Мои бойцы, уже пришедшие в себя, работали быстро и слаженно, оттаскивая раненых врагов, собирая оружие, занимая круговую оборону.

Рядом со мной, как из-под земли, вырос майор Волков. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской, но в его ледяных глазах я заметил что-то новое. Удивление? Или, может, уважение? Он посмотрел на трупы, на разбитую технику, на дымящиеся обломки второго «Ястреба», затем его взгляд остановился на мне. Точнее, на моем кулаке.

— Это то самое, ради чего парень рискнул всем, полковник? — спросил он тихо.

Я молча разжал пальцы. Три кристалла тускло блеснули в свете пожара. Волков не стал их забирать, лишь коротко кивнул.

— Упакуйте и передайте моему помощнику. Лично в руки. Это теперь объект государственной важности высшего приоритета.

Пока его люди аккуратно упаковывали кристаллы в специальный контейнер, Волков прошел дальше, к группе пленных. Их было немного, всего десятка полтора. В основном, серьёзно контуженные и раненые японцы. Мои парни уже сорвали с них шлемы и связали. Один из них, офицер, судя по нашивкам, которые еще не успели срезать, презрительно сплюнул кровью на сапог Волкова.

Майор даже не моргнул. Он молча достал из кармана тонкую, похожую на стилет, иглу, и с нечеловеческой скоростью вонзил ее японцу в шею, чуть ниже уха. Тот взвизгнул, его тело выгнулось дугой, глаза закатились.

— Что вы делаете, майор? — не выдержал я. — Это пленный! Мы должны…

— Мы ничего ему не должны, полковник, — холодно оборвал меня Волков, вытирая иглу о рукав мундира пленного. — А вот он нам должен очень многое. И он все расскажет, про каналы поставки, про имена, про цели. Поверьте, после этого нейротоксина даже мертвые начинают говорить.

Он повернулся к своим людям.

— Начать допрос офицеров на месте. Мне нужны результаты через час, остальных на нашу базу в Лефортово.

Агенты ИСБ принялись за работу. Я отвернулся, не желая этого видеть, это была не моя война. Моя война была здесь, среди моих солдат, живых и мертвых.

Я нашел Матвеева, сержант, мой старый, верный сержант, сидел на ящике из-под патронов, пытаясь трясущимися руками закрутить самокрутку. Его лицо было черным от копоти, а в глазах стояла пустота.

— Как парни? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Двое «двухсотых», командир, — он не поднял головы. — И пятеро «трехсотых», двое тяжелых. Это не считая экипажей «Ястребов». Соколов… все.

Он замолчал, мы оба знали и любили этого вечно ворчливого, но абсолютно надежного капитана.

— А… лейтенант?— наконец спросил Матвеев, и в его голосе я услышал то, что боялся услышать, надежду.

— Жив, — коротко ответил я. — Но… врачи ничего не обещают. Его тело… оно было на пределе, сержант. Я не знаю, как он вообще продержался.

Матвеев кивнул, наконец, прикурил свою самокрутку и затянулся.

— Я всё видел, командир, — сказал он тихо. — Этот бой… он был как бог…Или дьявол, я не знаю. Когда он один пошел против этих пятерых… мы думали, все, конец. А потом…

Он замолчал, посмотрел на меня, и я увидел в его глазах вопрос, который он не решался задать. Про незнакомца в плаще, которого я видел своими глазами. Буквально на несколько мгновений, в дыму и суматохе боя. Тень, которая появилась из ниоткуда и исчезла в никуда, оставив после себя трупы японских Кинетика.

— Что потом, сержант? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Матвеев отвел взгляд.

— Потом прибыли вы, товарищ полковник, — он затушил самокрутку о каблук сапога. — И навели порядок.

Я понял, он тоже решил не говорить об этом. То ли из страха, то ли из какого-то солдатского суеверия. То, что произошло на этом складе, должно было остаться на этом складе. Тайна самого Строганова, который заплатил всем, что у него есть, должна остаться вместе с ним…

Вдалеке завыли сирены, это были городские службы, пожарные, скорые, еще больше полиции. Наша маленькая война закончилась. Начиналась большая, грязная работа по зачистке. И я чувствовал, что эта ночь во Владивостоке только начало. Начало кровавой жатвы, которая прокатится по всей Империи.

* * *

Санкт-Петербург, Таврический дворец. В роскошном зале заседаний Государственного Совета пахло дорогим парфюмом, пылью старых гобеленов и откровенной скукой. Сенаторы в расшитых золотом мундирах, чьи лица были больше похожи на сытые, самодовольные маски, лениво переговаривались или откровенно дремали в своих глубоких креслах. С высокой трибуны очередной оратор, размахивая руками, с пафосом вещал о необходимости повышения пошлин на ввоз французских вин, что, по его мнению, должно было укрепить моральный дух нации.

Статский советник Илларион Степанович Лопухин и сенатор Алексей Петрович Орлов сидели рядом, в первом ряду. Они не слушали оратора. Их разговор был тихим, почти беззвучным, но куда более важным, чем вся эта парламентская болтовня.

— Итак, Князь нейтрализован, — шептал Лопухин, его тонкие, бескровные губы едва шевелились. — Мои люди сработали чисто. Он жив, но в коме, в ближайшие месяцы он не будет представлять угрозы.

— А этот… информатор? — так же тихо спросил Орлов, его пухлое, красноватое лицо выражало беспокойство.

— Он должен был сгореть в том аду, который устроил Барон и наши друзья с островов. Вместе со всеми доказательствами.

Они были спокойны, уверены в своей безнаказанности, в незыблемости своего мира, где титулы и деньги решали все. План по срыву операции Князя и устранению неудобного свидетеля, пусть и не до конца, но сработал. Главное было сделано, следы заметены. Теперь нужно было лишь переждать бурю, дать улечься пыли, и можно было продолжать свою большую игру.

Внезапно тяжелые дубовые двери зала заседаний, которые открывались только для прохода самого Императора, с гулким стуком распахнулись. Это было настолько грубым нарушением протокола, что даже самые сонные сенаторы встрепенулись и повернули головы.

На пороге стояли не гвардейцы дворцовой охраны. Это был десяток мужчин в строгой, без знаков различия, темно-серой форме Имперской Службы Безопасности. Они стояли неподвижно, как изваяния, их лица были лишены каких-либо эмоций. Вперед вышел высокий, седовласый человек с суровым, изрезанным морщинами лицом римского патриция. Это был генерал-майор ИСБ Платон Зубов, один из трех заместителей главы ведомства, человек-легенда, чье имя шепотом произносили во всех коридорах власти.

В зале повисла гробовая тишина. Даже оратор на трибуне замолчал на полуслове, с открытым ртом глядя на незваных гостей. Генерал Зубов медленно, чеканя шаг, прошел по ковровой дорожке к самому центру зала, остановившись прямо перед креслом председателя.

— Именем Его Императорского Величества, — его голос, негромкий, но усиленный идеальной акустикой, прозвучал, как удар грома. — Статский советник Илларион Степанович Лопухин и сенатор Алексей Петрович Орлов арестовываются по обвинению в государственной измене.

Лопухин вскочил, его аристократическое лицо исказилось от ярости и неверия.

— Что за фарс⁈ Это недоразумение! Я требую объяснений! Я буду жаловаться Государю!

Он не договорил, двое агентов ИСБ, возникшие, казалось, из воздуха прямо за его спиной, с профессиональной быстротой заломили ему руки. Та же участь постигла и сенатора Орлова, который просто сидел, открыв рот, его лицо из красного стало мертвенно-бледным. Он даже не пытался сопротивляться, просто обмяк в руках агентов.

— Все объяснения будут даны вам на допросе в Лефортовской тюрьме, — холодно ответил генерал Зубов. Он обвел тяжелым взглядом замерших в ужасе сенаторов. — Увести.

На глазах у всей ошеломленной политической элиты Империи двух ее могущественных членов, двух «неприкасаемых», еще утром решавших судьбы страны, как обычных уголовников, поволокли к выходу. Публичная порка, показательная казнь, ясное и недвусмысленное послание для всех. Эпоха подковерных интриг закончилась.

В это же самое время, за тысячи километров от Петербурга, во Владивостоке, шел свой, не менее безжалостный сбор урожая. Пока на причале криминалисты и следователи Корпуса упаковывали в черные мешки трупы, в штабе Дальневосточного гарнизона разворачивалась своя тихая драма.

Капитан Рябов, тот самый, что пытался остановить батальон Арсеньева, сидел в своем кабинете под арестом. Простреленное колено адски болело, но еще больше болела его гордость и страх перед будущим. Он уже сто раз проклял тот момент, когда согласился помочь людям Барона. Он был уверен, что все пройдет гладко, что полковник Арсеньев, старый, уставший служака, просто развернется и уйдет, подчинившись приказу губернатора. Но он ошибся, и теперь его карьера, а может, и жизнь, висели на волоске.

Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге стоял майор Волков, за его спиной маячили две тени в полной выкладке, но без знаков различия лишь одинокий шеврон на левой части груди, толсто намекавший на особую принадлежность.

— Собираетесь в отпуск, капитан? — голос Волкова был тише шепота, но от него у Рябова подкосились ноги. — Боюсь, придется отложить. У вас назначена встреча со следователем. Он очень хочет поговорить с вами о ваших связях с некоторыми коммерческими структурами города.

Сопротивления не было. Рябова просто взяли под руки и вывели. Тихо, без шума, словно его никогда и не было в этом кабинете.

А еще дальше, в открытом море, разворачивался финальный акт трагедии. Эскадра из четырех боевых дирижаблей-перехватчиков класса «Кречет» на полной скорости шла наперехват японского сухогруза, который, не дождавшись своего «особого груза», спешно покидал территориальные воды Империи. Японский капитан, получив паническое сообщение от своего резидента во Владивостоке, решил уносить ноги, но было уже поздно.

«Кречеты» вынырнули из-за дождевых туч, как четыре хищные птицы. Они не стали посылать сигналов или требовать остановиться. Первая же ракета, выпущенная с головного корабля, попала точно в машинное отделение сухогруза. Последовал мощный взрыв, и судно, накренившись, начало быстро уходить под воду, унося с собой на дно все тайны провалившейся операции.

Мышеловка захлопнулась, большая, кровавая чистка, запущенная тремя кристаллами в руках смертельно раненого лейтенанта, началась.

* * *

Белый потолок, белые стены. Тихий, монотонный писк медицинского монитора. Запах антисептиков, такой едкий, что, кажется, проникает прямо в мозг. Я открыл глаза и понял, что снова здесь. В этом безликом чистилище между жизнью и смертью. В госпитальной палате, которая уже становилась для меня вторым домом.

Я попробовал пошевелиться. Тело было чужим, ватным и непослушным. Но оно было целым, я пошевелил пальцами, с трудом, но подчинились. Я сделал вдох, легкие не горели огнем, а просто наполнились воздухом. Боль, та адская, всепоглощающая боль, ушла, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость во всем теле.

— С возвращением, дорогой хозяин. — Рядом с кроватью, мерцая, материализовалась голограмма Алисы. Она выглядела уставшей. Ее обычно яркие, торчащие вверх кошачьи ушки поникли, а хвост безвольно лежал на полу. На ней был белый халат врача и стетоскоп на шее, но вид у нее был скорее, как у гробовщика.

— Чуть не потеряла тебя в этот раз, — ее голос был тихим, в нем не было обычной игривости. — Твоя нервная система была похожа на перегоревшую электропроводку старого дома. Мне пришлось использовать почти треть оставшейся Пыли из тех кейсов, чтобы собрать тебя заново. Ты провалялся в коме пять суток.

А мне казалось, прошла вечность…

— Мы… победили? — прохрипел я, голос был чужим, слабым.

— Мы победили, — кивнула она. — Твои парни живы, почти все. Потери минимальны, если не считать экипажи «Ястребов». А вот противник… понес колоссальный урон.

Она сделала паузу, ее голографический образ на мгновение подернулся рябью.

— Кирилл, я должна тебе сказать… Протокол «Одиночка». Я больше не буду его использовать. Никогда! Нагрузка… она была запредельной, еще пара минут, и я бы не смогла тебя вернуть. Твои внутренние органы начали отказывать один за другим, каскадный отказ систем. Я еле успевала их латать, перенаправляя потоки нанитов. Это было… как пытаться затыкать дыры в прорывающейся плотине собственными руками.

— Но мы справились, — сказал я, скорее для себя, чем для нее.

— Мы справились, — согласилась она. — Но цена была слишком высока…

— Знаешь, радость моя хвостатая — медленно произнёс, внимательно смотря на девушку — ты хорошо упаковала моё сознание. И вот теперь я не знаю, сон этот был или нет…

— О чём это ты, дорогой хозяин? — захлопала глазами Алиса, вот только хвост предательски дёрнулся.

— Знатные спецэффекты были, только вот зачем? — продолжил в тон — два здоровенных ствола, да ещё в виде револьверов, покрытых какой-то вязью. А браслеты на руках⁈ Про татухи я вообще молчу…

Алиса сглотнула, глаза в пол, руки не находят себе места. В этот момент мои подозрения только усилились. Мало того, что ИИ, пусть и прокаченный не должен себя так вести, так ещё и секреты от меня. При том, что первичные команды запрещают утаивать что-либо. И что это за сестра, в конце концов⁈

Дверь палаты бесшумно открылась, и вошел майор Волков, спасая Алису от моего внимания. Все такой же холодный, непроницаемый, как айсберг, в своем идеально сидящем мундире. В его руках был планшет, он молча подошел к кровати и посмотрел на меня своими ледяными глазами. В них не было ни сочувствия, ни радости, только деловой, оценивающий интерес.

— Лейтенант Строганов, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение. — Рад видеть вас в сознании. Князь Барятинский тоже пришел в себя. Он передавал вам свою личную благодарность. Кристаллы, которые вы передали полковнику Арсеньеву, оказались бесценны. Точнее, их цена, это целостность Империи. Вы спасли страну от катастрофы.

— Я просто выполнял свой долг, — выдавил я. Фраза была казенной, но другой я придумать не мог.

— Ваш «долг» едва не стоил вам жизни, — Волков не улыбнулся. — А заодно спровоцировал крупнейший политический кризис за последние двадцать лет. За те пять дней, что вы тут отдыхали, Империя серьёзно изменилась.

Майор включил свой планшет и развернул его ко мне. На экране замелькали заголовки новостных лент, фотографии. Арест статского советника Лопухина прямо в зале Госсовета, за компанию прихватили самого Орлова. Десятки других арестов менее крупных чиновников, промышленников, офицеров. Масштабная чистка, которая прокатилась по всем эшелонам власти.

— Ваша маленькая война в порту стала детонатором, лейтенант, — продолжил Волков. — Она дала Князю и его сторонникам, а главное, самому цесаревичу, тот карт-бланш, которого они так долго ждали, получив неопровержимые доказательства существования заговора.

— А Барон? — спросил я. — И Константин?

— Испарились, — Волков пожал плечами. — Когда наши штурмовые группы вошли в его резиденцию, там было пусто. Только холодный камин и недопитая бутылка коньяка. Он ушел, успел замести почти все следы, но мы точно знаем, куда ушел Барон вместе со своими капиталами и остатками личной империи. Так что война не окончена, лейтенант. Она просто перешла в новую фазу.

Волков выключил планшет и снова посмотрел на меня.

— А теперь о вас. Вы создали нам очень много проблем, Строганов. Вы, официально мертвый офицер, воскресли в самом центре шпионского скандала. Устроили бойню в черте города, что является грубейшим нарушением всех мыслимых уставов. Вы использовали неизвестные образцы вооружения и продемонстрировали способности Кинетика, которые не поддаются классификации.

Он сделал шаг ближе.

— У меня к вам очень много вопросов, лейтенант, хоть я и присутствовал на ваших тестах. Например, откуда у вас доступ к технологиям, способным взломать защищенный канал полковника Корпуса? Как вы смогли в одиночку противостоять пятерым элитным японским Кинетикам, включая одного уровня Гамма? Ваш уровень развития слишком низок, даже с учётом специфики дара! И что это за темный субъект в плаще, которого видели несколько ваших бойцов и который, по их словам, просто растворился в тени? Ладно бы один, можно было бы списать на галлюцинации после смертельной мясорубки. Но их трое, и все описывают одно и то же!

Волков задавал вопросы тихо, буднично, но каждый из них был как удар кувалды. А за его спиной стояла дрожащая Алиса с огромными от страха глазами. Я молчал, лихорадочно соображая, что ответить. Самое смешное, я вообще не в курсе, что происходит! А единственного причастного, кто в курсе всех дел, сейчас колбасит крупной дрожью.

— Вы хоть понимаете, лейтенант, что создание пылевого двойника, способного вести бой самостоятельно, даже при отключке самого создателя-Кинетика, это уровень Альфа — почти шепотом сказал Волков.

— Я… я не помню, майор, — наконец сказал я. — Последнее, что есть из воспоминаний, это как начал в отчаянии отстреливать подкрепление Барона, тех шустрых парней в глухой броне. А потом… пустота. Врачи говорят, это посттравматическая амнезия.

Это была слабая, жалкая ложь. Но единственная, которую я мог себе позволить.

Волков смотрел на меня несколько долгих, мучительных секунд. Я был уверен, что сейчас он назовет меня лжецом и вызовет своих следователей, но он лишь позволил себе короткий кивок.

— Амнезия… Что ж, очень удобный диагноз, лейтенант, пусть так и останется. Допишем в медицинской карте тяжёлую контузию, чтобы выглядело более сносно. Отдыхайте, восстанавливайте силы, они вам еще понадобятся. Империя не забудет вашего подвига. Но и не простит вам ваших секретов, если они есть, разумеется…

С этими словами он развернулся и вышел, оставив меня в компании цифрового призрака, который готов был грохнуться в обморок в любой момент.

* * *

Цесаревич Алексей Николаевич не спал уже третьи сутки. Его просторный, отделанный темным дубом и зеленой кожей кабинет в Зимнем дворце превратился в главный штаб невидимой войны. Воздух был пропитан запахом крепкого кофе, табачного дыма, а стена мерцала от работы экранов терминала ГИС. Перед ним, как и три дня назад, сидела все та же троица: седой, похожий на старого волкодава генерал-адъютант Орлов, двоюродный брат арестованного сенатора, но полная его противоположность по части чести и верности престолу; заместитель главы ИСБ, генерал-майор Зубов, человек-скала с лицом, не выражавшим ничего, кроме усталости и долга; и полковник из Особого Корпуса, присланный из Ставки для координации.

— Как вы себя чувствуете, генерал, после ареста вашего… дальнего родственника? — спросил Цесаревич, не отрываясь от изучения рапортов на экране своего планшета. Его голос был спокоен, но все в комнате знали, что это спокойствие хищника перед прыжком.

Генерал Орлов скривился, как от зубной боли.

— Ваше Императорское Высочество, если бы мне было позволено, я бы лично затянул петлю на шее этого выродка. Позор на всю семью…Такого даже в самые смутные времена не было.

— Что ж, похвальное рвение, — кивнул Цесаревич, отложив планшет. — Господа, подведем итоги. Мы прошли по самому краю пропасти. Измена в высших эшелонах власти, почти удавшееся покушение на командующего Дальневосточным Корпусом, утечка стратегических секретов, которая могла привести к полномасштабной и заведомо проигрышной войне… И все это удалось предотвратить благодаря действиям одного человека.

Он открыл пухлую папку с гербом Особого Корпуса. «Личное дело: лейтенант Строганов Кирилл Андреевич». Папка за последние дни стала заметно толще. Цесаревич несколько минут молча изучал рапорты полковника Арсеньева, сухие, деловые сводки майора Волкова, медицинское заключение, от которого волосы вставали дыбом. Затем он захлопнул папку и задумчиво посмотрел в окно, на затянутое серыми тучами небо над ночным Петербургом.

— Этот парень ходячая аномалия, — наконец произнес он, скорее для себя, чем для присутствующих. — Простолюдин, сын купца, без связей, без протекции. Но с мозгами гения и хваткой бульдога. В одиночку сделал то, на что у всей нашей разведки и контрразведки не хватило бы и года.

Он повернулся к своим советникам.

— Итак, господа, я принял решение, отец меня поддержал. И оно не обсуждается! Первое. За проявленное мужество и спасение государственных секретов, наградить лейтенанта Строганова от лица Имперской армии военным орденом Святого Георгия второй степени.

Генерал Орлов крякнул от удивления. Вторая степень «Георгия»… За последние пятьдесят лет ее получили всего три человека, и все они были генералами. Про первую степень и говорить не приходилось.

— Второе, — продолжил Цесаревич, глядя на полковника из Корпуса. — От лица Особого Корпуса, за успешное проведение специальной операции, наградить орденом Святого Александра Невского.

— Ваше Высочество, — осторожно заметил генерал Орлов, прокашлявшись. — Дворянство… они не поймут. Два высших ордена Империи простолюдину… Это вызовет ропот.

— К черту их ропот и их понимание! — резко оборвал его Цесаревич. Его глаза гневно сверкнули, и на мгновение в молодом, интеллигентном лице проступили черты его грозных предков. — Особенно мнение тех, кто готов продать Родину за японское золото! Пусть привыкают, в моей Империи, господа, будут ценить не за длину родословной, а за верность и отвагу. И лейтенант Строганов живое тому подтверждение.

Цесаревич откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

— Впрочем, это будет для него еще одна проверка. Проверка медными трубами, которую он, я уверен, выдержит. Присвоить ему внеочередное звание капитана. И… — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Направить капитана Строганова в Императорскую Военную академию.

На этот раз удивились все, даже на лице невозмутимого генерала Зубова промелькнуло недоумение.

— Но, Ваше Высочество, — подал голос полковник из Корпуса. — У него нет даже базового образования…никакого, вообще!

— Будет, — отрезал Цесаревич. — Пройдет ускоренный курс. А по окончании, на основании «совокупности инженерно-технических достижений в области вооружений и проявленной на поле боя исключительной храбрости», он получит право на личное дворянство.

Он обвел своих советников тяжелым, пронзительным взглядом.

— Вы не понимаете, господа. Я не просто награждаю героя. Я создаю прецедент, заодно бросаю этого волка в стаю сытых, породистых псов. Пусть наша спесивая аристократия познакомится со своим новым героем поближе. Уверен, они найдут общий язык. Или нет… Но так даже будет лучше…

В его голосе цесаревича звучала откровенная, злая издевка, предвкушая череду «случайных случайностей» и дуэлей…