23 марта 1890 г. в Императорском театральном училище состоялся выпускной спектакль, на котором присутствовали Александр III и другие члены августейшей фамилии.

«И вот, наконец, наступил долгожданный день 23 марта 1890 года. Стоя на сцене за опущенным занавесом, мы страшно волновались: сегодня нас увидит царская семья! Как же сильно бились наши сердца!

Представление удалось на славу. Каждая из нас считала делом чести поддержать высокий престиж училища. По аплодисментам трудно было судить, кто выступил удачнее других, так как аплодировали всем одинаково, чтобы никого не обидеть»[9].

Позже состоялось представление выпускниц членам августейшей фамилии.

«Согласно традиции, сначала представляли воспитанниц-пансионерок, а потом приходящих учениц. Однако, войдя в зал, император звучным голосом спросил: “А где же Кшесинская?”

Я стояла в стороне, и такое нарушение общественных правил для меня было полной неожиданностью. Начальница и классные дамы совсем растерялись, так как они собирались представить императору двух отличниц, Рыхлакову и Скорсюк. Однако вместо них пришлось вывести меня. Я сделала глубокий реверанс, а император протянул мне руку со словами: “Мадемуазель, вы будете красой и гордостью нашего балета”.

<..>

Когда все по очереди были представлены императору и императрице, одарившим всех учениц вниманием и добрыми словами, мы перешли в столовую воспитанниц-пансионерок, где для торжественного ужина были накрыты три стола.

Когда мы вошли в столовую, государь снова обратился ко мне:

— Мадемуазель, где ваше место за столом?

— Ваше Величество, у меня нет своего места, так как я приходящая ученица.

Государь император сел во главе одного из длинных столов. По его правую руку сидела воспитанница, которая должна была прочесть перед ужином молитву, а слева должна была сесть другая девушка. Однако государь попросил её подвинуться и сказал мне:

— Прошу сесть рядом со мной.

Наследнику престола он указал на место возле меня и с улыбкой добавил:

— Только не слишком-то флиртуйте!

Перед каждым прибором стояла обычная белая кружка. Наследник посмотрел на неё и, обращаясь ко мне, спросил:

— Наверное, дома вы не пьёте из таких кружек?»[10].

Эти фразы из «Воспоминаний» Кшесинской кочуют по всем статьям и монографиям, посвящённым балерине. И все авторы уверены, что Кшесинскую и Николая свёл сам император всероссийский. Почему никто не соображает, что «Воспоминания» Кшесинская писала в 1959 г., то есть спустя почти 70 (!) лет исключительно по своей часто подводившей её памяти.

Воспоминания писались не для потомков или историков театра, а исключительно на продажу для европейской публики. Первое издание на французском языке вышло в Париже в 1960 г., а через несколько месяцев книга вышла в Лондоне, соответственно, на английском языке.

Воспоминания Матильды в чём-то похожи на воспоминания денщика из рассказа Ярослава Гашека: «И говорю я нашему генералу: — Не пора ли начинать?»

Куда достовернее «Воспоминаний» дневники Кшесинской за 1890 г. Понятно, что и они — не истина в последней инстанции. Матильда периодически давала читать свои дневники сестре, подругам и кавалерам.

Итак, берём дневниковую запись от 23 марта 1890 г.:

«Все побежали в залу, я и теперь шла сзади всех, я знала, что приду в залу последняя и, следовательно, буду первая у дверей. В конце коридора показалась царская фамилия, волнение моё достигло крайних границ, и мне казалось, что у меня не хватило бы сил ждать ещё».

Ну, естественно, к ней первой и обратился император и, естественно, похвалил.

«Ещё до спектакля я сказала Алекс[андровой] и Скорсюк, что я ужинать сяду с ними, они, конечно, ничего не имели против этого, и мы сговорились просить Государя сесть за наш стол».

Кшесинская прекрасно знала, что начальница училища хотела представить императору первыми лучших танцовщиц Александрову и Скорсюк. Хитрая Матильда мгновенно к ним присоединилась.

«Вечером Маня С[корсюк] так и сделала, т. е. просили Государя сесть к нам; только когда мы пришли в столовую, я заметила, что Ж[ени] (Александровой) нет, но сейчас [же] её увидела, идущую вместе с Наследником, следовательно, она просила Его. Мне кажется, что Женя немного смешалась, когда увидела, что за нашим столом стоит Государь, и я поспешила её вывести из этого неловкого положения, попросив Н[аследника] сесть с нами на скамейку. Женя хотела сесть возле меня, и тогда бы Наследник сидел крайним, но он что-то сказал, сел возле меня. Мне было очень приятно, что Н[аследник] сел возле меня, впрочем, в ту минуту мне было бы одинаково приятно, если бы со мной сел и другой Великий князь, а не именно Н[аследник].

<..>

Когда Н[аследник] заговорил с Женей, я незаметно могла его разглядывать. Он очень понравился, и затем я уже разговаривала с ним кокетливее и смелее, не как ученица. Сам ужин был ужасный, какой-то окорок, нарезанный громадными толстыми кусками, так что <даже> Государь что-то шутя по поводу этого сказал.

Я ничего не хотела есть, мне было не до еды, да и притом такое вкусное блюдо! Наследник меня спрашивал, отчего я ничего не ем, и я прямо ему сказала, что мне теперь не до еды. Государь тоже заметил, что я ничего не ем, и сказал Н[аследнику], чтобы он мне положил на тарелку ветчины.

<..>

Подали чай — царской фамилии в стаканах, а воспитанницам в кружках. Мне смешно стало, когда я взяла кружку. Наследник это заметил. Он мне сказал даже и меня спросил, что [я], вероятно, не привыкла пить из кружки и как я пью дома — из чашки или стакана, и когда я ответила “из стакана”, то Н[аследник] взял стакан, поставленный для кваса (конечно, чистый), и стал над моей тарелкой переливать чай из кружки в стакан, но прежде переломил ложечкой сахар»[11].

Запись в дневнике цесаревича Николая от 23 марта 1890 г.:

«Мы поехали на представление в Театральное училище. Нам показали небольшую пьесу и балет. Очень хорошо. Потом был ужин с воспитанницами».

(Публикация дневников Николая II началась в Берлине в 1923–1929 гг.)

Как видно из дневника Кшесинской, инициатива знакомства принадлежала не наследнику или императору, а всюду прорывавшейся Матильде.

4 июля 1890 г. Кшесинская первый раз едет в Красное Село, находившееся в 25 верстах от Петербурга и в 12 верстах от Царского Села. Ещё со времён Екатерины Великой местечко это служило летним полевым лагерем гвардии. В 1851 г. в Красном Селе по инициативе цесаревича Александра Николаевича был построен большой деревянный театр на каменном основании. В 1868 г. по ходатайству великого князя Николая Николаевича — старшего на месте старого театра построили новый. Средства были взяты из бюджета Военного ведомства.

Для увеселения офицеров гвардии, принимавших участие в летних манёврах, весь июнь и июль, а также первую половину августа в театре перед полевым ужином давали два спектакля в неделю — небольшую комедию и балетный дивертисмент.

Матильда Кшесинская в роли Аспиччии в балете «Дочь фараона». Между 1898 и 1900 г.

Император Александр III периодически наезжал в Красное Село и посещал театр, что придало театру статус императорского. Актёры Императорских театров были обязаны выступать в Красносельском театре.

В Красном Селе и рядом выросло несколько сотен дач. Петербургские дамы любили проводить лето в обществе гвардейских офицеров. Естественно, имелось множество дач с дамами полусвета или с «женской прислугой».

Нижние чины жили в палатках, а господа офицеры снимали дачи. Как писал Владимир Трубецкой в «Записках кирасира»: «Курьёзные дела творились под Красным и Дудергофом, кишевшем весёлыми военными людьми!»

Сам Трубецкой, будучи всего лишь вольноопределяющимся, «как-то в праздник, загуляв с Танеевым в Питере, вернулись с ним в Красное в сопровождении духового оркестра Лиговской пожарной команды, который мы случайно перехватили на Балтийском вокзале. Нанятые и напоенные нами трубачи услаждали в вагоне наш слух до самого Красного к большому удовольствию молодых дачниц, любимые вещи которых мы приказывали исполнять, и к великому возмущению степенных дачных старичков, которые пытались составить на нас протокол, для чего приводили даже жандарма»[12].

Из воспоминаний Трубецкого и Кшесинской следует, что в Красном Селе был сплошной праздник, что полностью соответствует действительности. Но, увы, верны и скупые строчки из дореволюционной Военной энциклопедии: «…существенным недостатком Красносельского лагеря было отсутствие канализации, которая имеется лишь в госпитале и лейб-гвардии Преображенском полку». Понятное дело, в Преображенском полку служили цесаревич и несколько великих князей. Не мог же наследник престола пи́сать у канавы. Расплата пришла в 1911 г., когда в Красном Селе вспыхнула эпидемия тифа, унёсшая жизни более трёхсот гвардейцев.

Наружный вид Красносельского театра. 1905–1909 гг.

Кшесинская пишет в «Воспоминаниях»:

«После окончания училища 1 июня 1890 года меня включили в балетную труппу Императорских театров, и поэтому я была должна принимать участие в спектаклях, которые ставились в Красном Селе.

По сложившейся традиции, последнее представление в Красном Селе заканчивалось “Адским галопом”, в котором принимали участие все артисты, выступавшие в тот вечер. Но едва мы приступили к репетиции, как вдруг в театре неожиданно появился великий князь Николай Николаевич-старший, который уже давно находился на заслуженном отдыхе. В молодые годы он был страстно влюблён в балерину Числову; у них родились двое сыновей, носивших отчество “Николаевич” и ныне служивших в лейб-гвардии Кавалерийско-гренадерском полку. Кроме них, у великого князя и Числовой были ещё две дочери; одна из них, настоящая красавица, вышла замуж за князя Кантакузена.

Когда много лет спустя приступили к ремонту театра и поставили строительные леса, в одной из женских головок, изображённых на настенном медальоне, узнали Числову. Под медальоном даже имелась надпись, которую издали не было видно.

Великий князь очень любил моего отца и балетмейстера Льва Ивановича Иванова и обращался к ним на “ты”. Они тоже часто его навещали.

Во время репетиции “Галопа” великий князь, сидевший в царской ложе, вдруг остановил артистов и стал доказывать Иванову, что тот неправильно ведёт “Галоп”. Иванов настаивал на своём, и тогда великий князь вдруг выскочил на сцену и стал сам показывать, как это нужно делать.

Открытие сезона должно было состоять в день, когда главнокомандующий, великий князь Владимир Александрович, любимый брат императора Александра III, проводил на полигоне смотр.

Тот день я ждала с замиранием сердца, надеясь увидеться с наследником престола и, возможно, даже поговорить с ним во время антракта. Это было моё самое заветное желание. Согласно установившейся традиции, император и великие князья приходили во время антракта на сцену и разговаривали с артистами.

Мечта моя сбылась! Наследник престола пришёл на сцену в день не только первого, но и всех последующих спектаклей. Мы подолгу с ним разговаривали, никого не замечая вокруг. Ещё во время представления в училище я мечтала только о том, чтобы снова с ним увидеться, взглянуть на него хотя бы мельком, пусть даже издали. И вот теперь, когда мы могли разговаривать и смотреть друг другу в глаза, я чувствовала себя на седьмом небе».

Императорский подъезд Красносельского театра

Ну а теперь обратимся к дневникам Кшесинской. Матильда добилась, чтобы её уборная в Красносельском театре выходила как раз на царский подъезд. «Время подходило к восьми часам, я села к окну и стала ожидать приезда царской фамилии. Окна моей уборной выходят как раз на царский подъезд»[13].

Когда наследник уезжал, опять в окне торчала Кшесинская.

10 июля 1890 г. Кшесинская не была занята в спектакле в Красном Селе. Но как же без неё! «Я отправилась в Красное с Юлей с 6-часовым поездом. Час, который мне пришлось пробыть в Красном до спектакля, прошёл незаметно. Когда приезжала царская фамилия, я была в окне своей уборной (сегодня в ней раздевались Савицкая и Оголейт). Я кланялась Великим князьям, которые смотрели наверх, тоже и Наследнику. Первый акт драмат[ический] я была за кулисами, во 2-м я пошла в ложу»[14].

Уборная же не её личная! Спросите сейчас любую актрису, что было бы, если б она готовилась к спектаклю, а к ней в уборную впёрлась другая актриса, не занятая в спектакле.

«Когда я пришла на сцену, Великих князей не было, но немного погодя, разговаривая с Маней Левинсон, я услышала, что меня зовёт Юля. Я оглянулась и увидела Владимира Александровича на другой стороне первого. Я быстро пошла туда, Владимир Александрович, когда я проходила через сцену, указав на меня, сказал громко: “Вот она”»[15].

То есть Матильда сделала всё, чтобы попасть на глаза великому князю! А далее вопрос «Почему вы не танцуете?» она интерпретировала как требование великого князя, чтобы она танцевала в каждом спектакле.

«Когда я с Юлей шла в ложу, то мы встретили на лестнице Волкова. Несмотря на то, что он мне не был представлен, он, поздоровавшись с Юлей, поклонился мне, и я ему подала руку, и мы стали разговаривать, как старые знакомые».

В то время 18-летней девице, не представленной гусару, заговаривать с ним было грубейшим нарушением этикета. Но Маля знала, на что шла. Кстати, а кто такой Волков? Евгений Николаевич Волков в 1882 г. окончил Николаевский кадетский корпус, в 1884 г. — Николаевское кавалерийское училище.

В 1884 г. был зачислен в Кавалергардский полк, а спустя некоторое время — в лейб-гвардии Гусарский полк, в рядах которого два летних сезона проходил службу эскадронным командиром цесаревич Николай. Волков выполнял «деликатные поручения» цесаревича, а попросту говоря, был сводником. Волков внешне походил на цесаревича, и тот в деликатных ситуациях выдавал себя за Волкова.

Карьера сводника Волкова была головокружительной. Евгений в чине корнета был в 1884 г. зачислен в Кавалергардский полк, а спустя некоторое время — в лейб-гвардии Гусарский полк (с 14.08.1884). Поручик (с 30.08.1888), штабс-ротмистр (с 30.08.1889), ротмистр (с 30.08.1891), полковник (с 06.12.1896).

За свои заслуги перед Отечеством Волков в 1889 г. был награждён орденом Станислава 3-й степени, в 1893 г. — орденом Св. Анны 3-й степени, в 1896 г. — орденом Станислава 2-й степени, а в 1899 г. — орденом Св. Анны 2-й степени, и т. д.

В апреле 1900 г. Волков был назначен императором Николаем II вице-губернатором Черноморской губернии (06.04.1900—17.11.1901), уже в следующем году стал черноморским губернатором (17.11.1901—01.01.1905).

Евгений Николаевич Волков. 1905 г.

В Крыму для разгона демонстраций Волков использовал не силы полиции, а организованные по его указанию крымской жандармерией группы «убеждённых патриотов» (в Феодосии — из портовых грузчиков, в Симферополе и Ялте — из строителей). Впервые такая тактика была применена Волковым 19 сентября 1905 г., где его «патриоты» избили и разогнали демонстрантов.

19 октября 1905 г. в Феодосии погромщики облили керосином и подожгли трёхэтажное здание, где проходило революционное собрание. Обречённые на смерть люди прыгали с крыши, из окон второго и третьего этажей в руки озверевшей толпы, подбадриваемой полицией. Как писал «Крымский вестник», «толпа… преследовала каждого вырвавшегося из зала и убивала на месте».

В 1909 г. Волков вступил в должность управляющего Кабинетом Его Императорского Величества, в 1913 г. произведён в генерал-лейтенанты. Во время Гражданской войны присоединился к Белому движению на Юге России, в ноябре 1919 г. был генерал-губернатором Черноморской области, затем эмигрировал во Францию.

Славные дела Волкова достойно оценили лишь в XXI веке. В октябре 2014 г. в Новороссийске появилась улица Волкова, а 12 февраля 2019 г. там же был открыт и памятник Волкову.

Памятник губернатору Е. Н. Волкову в Новороссийске. (Википедия. Собственная работа. Автор: Тара-Амингу)

…Торчать в окне уборной стало постоянным занятием Матильды. Запись в дневнике за 17 июля:

«Я раздевалась сегодня в уборной одна, потому что Савицкая и Оголейт не заняты, и была очень этому довольна, так как оба окна были в моём распоряжении. В 8-м часу приехала с Маней Левинсон Юля. Они тоже не заняты и приехали смотреть. Они пришли ко мне раздеться.

Маня Левинсон собиралась смотреть у меня в окне на Великих князей, когда будут приезжать, но мне хотелось в окне [быть] одной, и я её не пустила и пошла в свою уборную. Итак, когда приезжали Великие князья, я была в окне одна»[16].

После спектакля Кшесинская опять пялилась в окно. «Наследник, уходя с поезда, ещё раз посмотрел на меня. В антракте они все опять вышли на поезд. Я не открывала совсем ставни, а только немного, так как я уже была в костюме и то не вполне одета. Наследник опять смотрел наверх. В следующем антракте Маня и Юля пришли меня одеть. С ними пришла В. Савицкая. Маня, одевая меня, попросила Веру посмотреть в окно на князей, но лишь она открыла ставни, как я закричала, что ужасно холодно, и она закрыла. Холодно и не думало быть, я просто не желала, чтобы она смотрела, да она и не догадалась».[17]

А вот ещё перл:

«Лишь занавесь опустилась, я побежала в уборную к окну. Я опять была одна у окна, да и рядом в окне не было Лабунской. Первые уехали Владимир Александрович и Мария Павловна, и когда они отъезжали, я отошла от окна, я не хотела, чтобы они меня видели. Затем я опять встала у окна, теперь должен был уехать Наследник с Александром Михайловичем. Уезжая, они оба смотрели наверх, на меня, оба поклонились, а Александр Михайлович закричал мне: “До свидания!” и “душка” или “прелесть”, что-то вроде этого. Я в ответ им помахала рукой. Это немножко смело, но — смелость города берёт. Я была в восторге!

<..>

В городе на вокзале меня ждал Юзя [брат], он меня побранил за то, что я опоздала, говоря, что мне нечего было стоять за кулисами, так как я танцевала первая и могла раньше переодеться. Да ведь я не оттого опоздала, что стояла на сцене, а оттого, что стояла у окна долго, а он-то этого и не знает. Он мне сделал замечание относительно Наследника, но, право, что бы он ни говорил, мне всё равно. Раз начато, надо продолжать и… кончить?»[18].

Понятно, что об оконных страданиях в «Воспоминаниях» 1959 г. нет ни единого слова. Как уже говорилось, Матильда написала в дневнике то, что было положено, и ничего компрометирующего. Но вот она вскользь упоминает, что рядом «в окне не было Лабунской». А это кто такая и на кого она пялилась?

Маша Лабунская оказалась предшественницей Матильды. Родилась она в 1868 г. в семье генерала Лабунского. Поступила в число казённых воспитанниц Театрального училища, которое окончила в 1886 г. И опять же на выпускном спектакле она познакомилась с цесаревичем Николаем. В 1890 г. Лабунская была произведена в корифейки[19].

Матильда и Юлия Кшесинские были хорошо знакомы с Лабунской, и она часто упоминается в дневнике Кшесинской. Так, 2 августа 1890 г. Матильда записывает в дневник, что Лабунская сказала, что Николай хочет подарить ей свою фотокарточку. «Только одно было неприятно, (именно то, что) Лабунская сказала, что я должна ей быть благодарна, так как эта карточка пройдёт через её руки. Я её ничего не допрашивала, а легко могла догадаться, что карточка у Волкова, он ей показывал и, может быть, попросит передать мне, но в последнем я сомневаюсь. Теперь буду ждать»[20].

На следующий день, 21 августа 1890 г., к Кшесинской заявился гусарский купидон «гусар Волков». Он передал фото Николая и попросил фотокарточку Матильды для наследника. А также сообщил «благую весть», что Николай вернётся в Петербург, чтобы посетить балет «Спящая красавица»

Матильда Кшесинская в костюме Маркизы к балету «Спящая красавица». 1890-е гг.

Запись в дневнике Кшесинской от 14 октября: «М. Лабунская рассказала мне маленький эпизод. Оказывается, что я очень нравлюсь Шувалову, который нечаянно себя выдал перед Вер[ой], и Вера теперь меня к нему ревнует».

5 октября: «В 8 ч[асов] я поехала с Юлей к М. Л[абунской], у неё был Вальюша. Немного посудачив, мы вчетвером поехали к Коломнину[21]. Весь вечер провели в разговорах. Я получила от Коломнина кольцо».

25 октября: «Заходил днём Саша. Я ему дала слово достать борзую. Вечером я была у Лабунской, у неё был вечер. Преобладали офицеры Конного полка. Я провела вечер очень приятно, но не могу [сказать], чтобы я очень веселилась. Рыбкин мне надоел ужасно, и в особенности за ужином, так что я его выгнала».

27 октября: «Поехала я с Юлей в 1-м часу к Шапиро за карточками, там нас ждал Коломнин. Должны были приехать тоже Маня Л[абунская] и Катя Облакова, чтобы вместе затем отправиться завтракать, но они не приехали, и мы завтракали втроём у Кюба».

29 октября 1891 г.: «Опять я была веч[ером] у Мани [Лабунской]. Сегодня у неё гостей было немного, и были также Шув[алов] и Вера. С Шув[аловым] я разговаривала очень мало, он ужасно боится Веры, до смешного»[22].

2 мая 1892 г. «Я была у М. Лабунской, а когда вернулась домой, то вскоре пришли Мухортов, Пепочка, Пик и Раух. Они все были до 5 час[ов]».

В тот же день Матильда пишет Николаю: «Я всё время вспоминаю последний вечер, проведённый с Тобой, когда Ты, милый Ники, лежал у меня на диване. Я Тобою всё время любовалась»[23].

Возможно, кому-то покажутся неинтересными детали весёлых похождений двух девиц. Однако для нас важнее всего то, что Матильда не дописала или потом вычистила из дневника.

Итак, налицо весьма тесные отношения Кшесинской и Лабунской. Причём, отношения не деловые, у них не могло быть деловых отношений, а чисто дружеские, хотя почти всегда дружба молодых девушек-конкуренток включает в себя ревность и зависть.

Мария Лабунская. 1893 г.

Как Кшесинская, так и Лабунская состояли в связи с цесаревичем, и обе знали друг о друге. Тем не менее они дружили, и притом, как следует из дневника, много месяцев. Весьма похоже на «любовь втроём». Иные варианты чисто умозрительны. Но, увы, документальных доказательств этого нет.

Судя по всему, Матильде удалось скомпрометировать Лабунскую. Возможно, с этим связана фраза из письма Кшесинской Николаю от 18 июля: «Дорогой Ники. Спешу сообщить Тебе, что в понедельник я приеду в Красное, ложу я достала, кажется, против вашей… Я Тебе расскажу кое-что интересное относительно М. [Лабунской]»[24].

Мария Лабунская. 1880-е гг.(Фото: Бергамаско К. И.)

В дневнике нет ни слова, что Матильда рассказала о Лабунской цесаревичу. А в мемуарах Кшесинской Лабунская вообще не упомянута. Забыла старушка? Нет, такое женщины не забывают до конца дней своих. Тем более что писала свои мемуары Матильда в здравом уме и ясной памяти.

В конце июля 1892 г. Александр III повелел петербуржскому полицмейстеру дать большую сумму денег Лабунской, а затем выслать её из России. Любопытно, что Кшесинская, побывав в сентябре-октябре 1892 г. в Париже, с сарказмом писала Николаю: «В Париже я видела твою прежнюю симпатию М[арию] Л[абунскую]».

В Париже Лабунская выступала в Гранд-опера и «Фоли-Бержер». В последнем её партнёром был Томаш Нижинский, отец Вацлава. Нижинского и Лабунскую приглашали в Красносельский театр, но поехали они или нет, неизвестно.

Дальнейшую судьбу Лабунской мне установить не удалось. Кроме одной маленькой детали. 22 ноября 1937 г. «искусствоведы в штатском» беседовали с братом Матильды Иосифом Кшесинским и подробно расспрашивали о Лабунской. Стенографический отчёт этой «беседы» находится в ЦГАЛИ (Ф. 137. Оп. 1. Д. 460. Л. 18). Увы и ах, мне не удалось посмотреть этот отчёт. Весьма любопытно, почему Лабунской заинтересовались «искусствоведы».