Сон не шел ко мне, как я ни пыталась его призвать. Мне показалось, что едва только я сомкнула глаза, как меня уже будила Ленка.

– Знаешь что, – заявила она, – нам через несколько дней на работу выходить, но я готова брать отгулы за свой счет, чтобы остаться в Сосновке.

– Не думала, что тебе тут так понравится, – сонно ответила я, выглядывая из-под одеяла.

– Это, конечно, тоже, но основная причина в другом.

– Егор?

– Не без этого, но главное, чтобы убийца оказался за решеткой.

– А без тебя тут, разумеется, не справятся?

– Пусть только попробуют!

Я быстро поняла, что с утренней активностью подруги доспать мне не удастся, и мы отправились завтракать. Доев яичницу, она спросила:

– Не хочешь сходить в библиотеку?

– Нет, – отрезала я. – И тебя не пущу. Нам же сказали сидеть тут.

– А то нам это когда-то мешало, – усмехнулась она. – Неужели проведем целый день в доме?

– Почему же? Можем морковь прополоть.

– Ну уж нет, лучше позагораем.

Облачившись в купальники, мы расстелили плед и устроились на нем, прихватив с собой пару бабушкиных книг, которые, разумеется, ни одна из нас всерьез читать не намеревалась.

Я включила музыку на телефоне, чтобы Ленке не пришло в голову делиться со мной своими безумными идеями, и не заметила, как задремала – сказывался недосып. Неизвестно, сколько я проспала, но проснулась от звука мужских голосов совсем рядом с собой.

Щурясь на солнце, я увидела Ленку: она стояла у березы, приняв выгодную позу, которая подчеркивала все ее выдающиеся в купальнике достоинства. Я хотела было схватить кончик пледа, чтобы прикрыться, но поняла, насколько нелепо это будет выглядеть, и вовремя передумала.

– Доброе утро, – улыбнулся Корнеев. – Не хотели будить. Очень приятно, что вы последовали нашему совету и не покидали владения Клавдии Петровны.

– Умеют, когда хотят, – усмехнулся Егор.

Я села на пледе и поинтересовалась:

– Есть новости?

– Даже больше, чем вы можете себе представить.

Ленка подпрыгнула от нетерпения:

– Расскажите!

– Может, в дом, пообедаем? – предложила я.

– Некогда, – с сожалением ответил Егор.

Мы переместились за стол под яблоней.

– Как мы вчера говорили, в земле, помимо костей, обнаружилось еще кое-что интересное.

– Только без физиологических подробностей, пожалуйста! – попросила Ленка.

– Не переживайте, всего лишь наручные часы.

– Покойного? – уточнила я.

– Судя по гравировке, принадлежали они некоему Петру, день свадьбы которого пришелся на второе июля семьдесят шестого года.

– Погодите, – нахмурилась Ленка. – Отец Тамары – Петр, так?

– Да, Петр Панков, женившийся на Алевтине Завьяловой аккурат в указанную на корпусе дату, это мы успели проверить.

– Вы его арестовали?

– Это так не работает, – снисходительно ответил подруге Егор.

– Кроме того, мы, последовав вашему примеру, явились утром к Тамаре до начала ее рабочего дня и попросили разрешения воспользоваться уборной.

– И она вас пустила? – ахнула я. – Неужели ничего не заподозрила?

– Виду не подала, – ответил Корнеев. – Для санкционированного обыска в ее доме нужен ордер и время, которого, боюсь, у нас нет.

– И?

Ленкино любопытство передавалось мне воздушно-капельным путем.

– Размер и рисунок подошвы совпадают с тем, что был обнаружен возле трупа Рогова.

– Ну все, – хлопнула в ладоши подруга. – Его надо брать! Петра этого. Двойное убийство, мало не покажется.

– Кажется, есть сроки давности, – припомнила я.

– В случае, когда убивали с особой жестокостью, суд может ими пренебречь, – улыбнулся мне Корнеев. – Кости буквально разрублены, вероятно топором, а на черепе и вовсе живого места нет, убийца явно решил отыграться по полной.

– То есть наказание неизбежно? – обрадовалась Ленка.

– Оно вероятно, – улыбнулся ей в ответ Егор. – Но не гарантировано.

– И что теперь? – спросила я.

– Есть одна идея, – заговорщически ответил Корнеев.

На обсуждение плана ушло минут тридцать, после чего мы с Ленкой переоделись и покинули двор, держа путь к библиотеке.

Корнеев с Егором по плану должны были отправиться туда позже, не сразу. Это было частью затеи.

Тамара сидела за столом и раскладывала газеты так аккуратно, словно порядок в бумагах мог убрать беспорядок из жизни. Увидев нас, она напряглась, совсем чуть-чуть, но я это заметила. Уже не та приветливая библиотекарша, скучающая без посетителей, а человек, которому гости стали мешать.

– Опять вы, – сказала она без улыбки. – За книгами или за неприятностями?

Ленка с умным видом взяла с полки какой-то журнал о садоводстве и села у окна. Вероятно, под этим она подразумевала маскировку, пересмотрев шпионских фильмов.

– Нам тут Корнеев кое-что рассказал, – сказала я, подойдя ближе к столу. – Интересные вещи всплывают.

Тамара сложила руки.

– Это не ты вчера говорила, что нам надо перестать копаться?

– И сейчас говорю.

– Поздно, – сказала я. – Рогов все-таки добрался до нужной связки.

Она ничего не ответила, только взгляд стал жестче.

– Он понял, что Киселев пропал не из-за пьянки, не из-за побега и уж точно не из-за клада. Он дошел до учета, до тех, кто сидел возле денег, до вашего отца.

Тамара поднялась так резко, что стул скрипнул.

– Осторожнее с такими словами!

– А ботинки зачем прятала?

Если бы я ударила ее, эффект был бы слабее.

На лице у женщины дрогнуло все сразу: и губы, и глаз, и даже бровь.

– Какие ботинки? – выдавила она из себя.

– Те самые, которые Лена случайно увидела у тебя в туалете. В шкафчике за бумагой.

Тамара перевела взгляд на подругу, пытаясь прикинуть, сколько именно мы знаем.

– Любопытство, как я посмотрю, у вас клиническое, – тихо сказала она.

– А скрытность – твоя профессиональная черта, – отрезала я. – Но вот беда: ты слишком много контролировала: архив колхоза, доступ к нему, газеты. Даже историю про Киселева пыталась повернуть в свою пользу, активно транслируя версию о бегстве, чтобы скрыть причастность твоего отца к трагедии.

Тамара дернула щекой.

– Вы ничего не понимаете.

– Так объясните.

– Вам? – она усмехнулась, но усмешка вышла перекошенной. – Городским девицам, которые приехали поиграть в тайны?

– Нет, – раздался голос от двери. – Мне.

Корнеев вошел тихо, как будто стоял там уже давно, следом за ним – Егор. Тамара едва заметно отступила назад.

– Продолжайте, – сказал он, – раз уж начали, а мы послушаем.

Тамара посмотрела на него в отчаянии.

– Это ловушка? – спросила она.

Затем как-то натужно рассмеялась, и вот тут я отчетливо поняла, что она устала. Не сегодня, не за последнюю неделю, полную событий, а будто гораздо раньше. Просто до того это удавалось подавлять дисциплиной, а теперь и она дала трещину.

– Мой отец не чудовище, – сказала она вдруг. – Слышите?

Прозвучало это как-то неуверенно, будто женщина сомневалась в собственных словах.

– Киселев бы поспорил, – заметил Корнеев.

– Этот полез туда, куда не надо было, – резко ответила она. – Тогда все так жили, все крутились как могли, списывали, договаривались, если хотите. А тут бригадир решил стать совестью колхоза.

– И за это его убили? – спросила я.

– Мне почем знать?

Она опустила глаза на стойку.

Корнеев подошел к ней и не торопясь разложил перед ней снимок часов, найденных среди костей, фото, которое мы с Ленкой умыкнули из библиотеки, отпечаток ботинка, который был обнаружен возле тела Рогова.

Тамара смотрела на копии так, будто они были сделаны не сегодня, а много лет назад и все это время просто ждали, когда их наконец положат перед ней на стол. Она не притронулась ни к одному листу. Только медленно подняла глаза на Корнеева.

– И что? – спросила она тихо. – Вы хотите, чтобы я удивилась?

– Я хочу, – так же спокойно ответил он, – чтобы вы перестали делать вид, будто это все не имеет к вам отношения.

– Ко мне? – она горько усмехнулась. – Или к нему?

Корнеев не отводил взгляда.

– Начните с того, что вам самой не противно отрицать.

Тамара посмотрела на фотографию часов, и в этом взгляде было что-то страшнее самого громкого крика.

– Вы их узнали, – спокойно сказал Корнеев без вопросительной интонации.

Она взглянула на него так, словно только сейчас вспомнила, что мужчина тоже находится в комнате рядом с ней.

– Конечно, узнала, – ответила Тамара после паузы. – Это часы моего отца.

Ленка шумно втянула воздух, но, на мое счастье, промолчала.

Женщина опустилась на стул и вдруг стала выглядеть старше лет на десять.

– Я долго думала, что, может быть, ошиблась, – сказала она, глядя в стойку. – Что детская память – вещь ненадежная, что я накрутила себя потом. На фоне слухов и многочисленных разговоров. Помню, как мать плакала и как отец запил после этого сильнее прежнего.

– После чего? – мягко спросил Корнеев.

Признаться, таким я видела его впервые.

Она не сразу ответила, губы ее дрогнули.

– В день моего двенадцатилетия, – произнесла Тамара наконец. – Это было вечером, после того, как гости разошлись. Я помню, потому что мать еще ругалась, что я шатаюсь где ни попадя и испачкаю платье, велела переодеться, но мне так хотелось подольше побыть именинницей.

Она закрыла глаза, и голос ее стал глуше, будто доносился не из комнаты, а из того самого дня.

– Я побежала к амбару, там всегда было интересно, одинаково маняще и устрашающе одновременно. Рядом лес, пруд – все видно и одновременно ничего. И тогда на подступах я увидела отца, да не одного, он ругался с Киселевым. Я тогда уже знала, что эти двое не ладят, по обрывкам родительских разговоров в кухне, когда те думали, что мы с сестрой уже спим.

– Вы уверены, что это был Киселев? – спросил Корнеев.

– Уверена, – отрезала Тамара. – В деревне все друг друга знают, даже дети. А уж если двое мужиков орут так, что слышно через поле, – тут и слепой разберет, кто с кем.

Она сглотнула.

– Они сначала просто кричали, я и слов-то не помню, только обрывки фраз про деньги и про учет. Про то, что кто-то кому-то все испортит. Потом послышался страшный звук, – Тамара закрыла лицо руками. – Будто отсыревшие дрова рубят. И после этого я слышала только голос отца. Тогда, ребенком, я еще подумала: и что это Киселев, которому только дай волю поразглагольствовать, замолчал.

Все мы смотрели на женщину с разными мыслями, но одинаковыми эмоциями: смесью жалости, злости и осуждения.

– И вы никому не сказали, что это видели? – уточнил Егор.

Тамара усмехнулась – устало, почти беззвучно.

– Я была двенадцатилетней дурой, испугалась и убежала домой, в комнату к сестре. А ночью встала, чтобы налить воды, и слышала, как мать в комнате спросила у отца: «А где часы, Петь?» Он сначала ничего не ответил, а потом я услышала, как что-то разбилось. Должно быть, швырнул пивную кружку о пол или, еще хуже, о стену.

Корнеев чуть подался вперед.

– И тогда вы поняли?

– Нет, – замотала головой Тамара. – Тогда я только испугалась еще сильнее. А потом пошли разговоры, что Киселев исчез, мол, запил и ушел. Что видели его где-то на станции, а кто-то и вовсе в лесу у болот. Будто бы он давно хотел все бросить.

А я помнила свой день рождения, их спор у амбара и то, как Киселев резко замолчал. К тому же эти дурацкие часы, которые мать искала так, будто уже знала, что без них все станет хуже.

Помню еще, что наутро она ругалась на отца за то, что тот, забивая поросенка, запачкал новые рабочие брюки, а мне так хотелось кричать, громко, чтобы все слышали, что свинья пострадала не одна.

Она снова посмотрела на фотографию, а в библиотеке стало тихо до звона в ушах.

– Значит, – медленно подвел итог Корнеев, – вы с детства знали, что отец может быть причастен к смерти Киселева.

– Я знала достаточно, чтобы всю жизнь этого бояться, – ответила Тамара. – И слишком мало, чтобы кто-то принял мои слова на веру.

– Но Рогов подошел к этому слишком близко, – сказала я.

Она перевела на меня взгляд, и в нем не было ни раздражения, ни высокомерия, только ощущение безысходности.

– Да, – сказала она. – Сначала я не поняла, что именно он ищет. Еще один приезжий любитель баек о кладе, видала я таких, им подавай купца, сокровища, горы золотые. Одни послушают, повосхищаются да уедут, но этот не уехал.

Корнеев молчал, но его ровный, спокойный взгляд говорил сам за себя.

– Он стал просить подшивки, – продолжила Тамара. – После того как на глаза ему попалась заметка о пропаже Киселева, выспрашивал подробности, интересовался архивом, сотрудниками. Я сначала думала, что он просто умничает, а потом он спросил про моего отца. Фамилия-то у меня по мужу Андреева, видно, не успел смекнуть, что родня я Панковым.

Она встала, прошла к окну, обняла себя за плечи.

– После этого я поняла, что все вот-вот всплывет, не через год, не когда-нибудь, а со дня на день. Он уже не в клад играл. Рогов вытягивал наружу старую историю, а вместе с ней – отца. И мать, и меня, все, на чем я жила, то, что столько лет замазывалось словами – мол, уехал, утоп, сгинул, но я-то знала.

– Вы потому и контролировали архив, – догадалась я.

Тамара резко обернулась.

– Конечно, потому! Как вы думаете, почему я осталась здесь? Из любви к районной библиотечной ставке? Я смотрела за бумагами и за тем, что кто читает, кто о чем спрашивает, что лежит на виду, а что лучше убрать подальше, на полку.

Ленка, не выдержав, выпалила:

– Но Рогова-то вы не на полку отложили!

Я хотела было шикнуть на нее, но Тамара только горько улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Не на полку.

Корнеев сделал шаг вперед.

– Расскажите про тот вечер.

Тамара долго молчала, а потом снова села и вдруг заговорила ровнее – как человек, который, переступив через одну пропасть, уже не боится следующей.

– Он пришел ко мне в библиотеку аккурат до вас, – она посмотрела на нас с Ленкой. – Сказал, что почти все понял и что легенда про клад – отличная дымовая завеса, способ отвлечь внимание.

– Зачем ты пошла к амбару в тот вечер? – не удержавшись, спросила я.

Она подняла на меня глаза.

– Я засиделась допоздна с формулярами, а когда закончила, увидела, что у амбара кто-то ходит с фонарем.

– Время для прогулки у заброшенного строения не самое подходящее, – кивнул Егор. – И все же как вы поняли, что Рогов пришел откапывать там что-то?

– Я осторожно приблизилась к постройке с другой стороны и увидела, что он орудует лопатой. Мне повезло, что журналист был в наушниках и не заметил меня.

– И ты подумала, что он знает, где захоронен Киселев? Откуда ему это могло стать известно, по-твоему? – уточнила я.

Тамара пожала плечами, а я тут же вспомнила наш пикник с Роговым у реки, как Ленка всерьез заинтересовалась легендой о кладе и решила во что бы то ни стало его найти.

Вероятно, тогда журналист понял, что в деревне появились люди, которые восприняли всерьез легенду о сокровищах, до того конкурентов в этом вопросе у него попросту не было. Несмотря на то что дело Киселева его уже интересовало куда больше, идею все-таки найти клад отпускать не хотелось. Не одна сенсация, так другая. Он решил нас опередить и, воспользовавшись бабушкиной картой, отправился на поиски в тот же вечер, что вовсе не удивительно, учитывая Ленин энтузиазм, который она в полной мере продемонстрировала на пикнике.

Библиотекарша же о нашей встрече не знала, как и о намерении опередить Рогова, оттого подумала, что тот слишком близко подобрался к разгадке.

Но как ее отец успел так быстро собраться и приехать сюда из районного центра, где жил со второй дочерью? Или в ту ночь он был в Сосновке в доме Тамары?

Она тем временем отчаянно терла лицо ладонями.

– Вы собирались переубедить журналиста там, у амбара, доказать, что дело это прошлое, что мертвых не вернуть, что в деревне и так все еле живут, зачем еще старое ворошить? – предположила Ленка. – Или сразу позвонили отцу, чтобы тот принял решение, как быть? Неужели он знал, что вы были тогда свидетельницей убийства Киселева?

– Никто не знал, – замотала головой Тамара. – Я тридцать лет живу с этим грузом, вы даже представить себе не можете, каково это: знать, что твой отец – убийца.

Я попыталась вообразить подобное, но не смогла. Это и для взрослого человека стало бы нешуточным ударом, а Андреева на тот момент была ребенком. Страшно предположить, как это могло повлиять на ее дальнейшую жизнь, не только в семье. Подобное потрясение не может пройти бесследно для психики.

– Отношения с папой не сложились, выходит?

– Не только с ним, я и развелась-то потому, что боюсь мужчин, всех, не только отца. До сих пор жду подвоха от каждого, это невыносимо!

Мне стало жаль эту женщину, которая на пятом десятке живет в одиночестве из-за чужого греха, да еще и сама несет тяжкую ношу воспоминаний. Такого, пожалуй, и врагу не пожелаешь.

– Что же вы не обратились в милицию тогда, когда весь район искал Киселева? – задал резонный вопрос Егор.

– Донести на собственного отца? – Она покачала головой. – Нет, я бы не смогла, корила бы себя еще больше. Я ведь и руки на себя наложить хотела…

– Не просто хотели, но и попытались это сделать двадцать лет назад, – поправил Корнеев и положил перед ней еще один документ.

Я успела прочитать, что это медицинское заключение. Вероятно, наши конкуренты времени даром не теряли и успели найти эту информацию о Тамаре, которую мне в тот момент стало жаль еще больше, настолько, что захотелось немедленно обнять, прижав голову к груди.

– И повторила бы попытку вскоре, но тут, на мое несчастье, явились в деревню две девицы, типа вас, – она кивнула в нашу с Ленкой сторону. – Сняли домик, а пока отдыхали, прознали историю про бригадира да всерьез за нее взялись. Я тогда надеялась, что им удастся докопаться до истины, уж больно бойкие были. Двадцать лет прошло, а как сейчас помню их, Анфиса и Женька звали. Чудные, но дотошные.

Она улыбнулась очень искренне, вероятно погрузившись в воспоминания, но Дмитрий Евгеньевич быстро вернул женщину с небес на землю.

– То есть заявить о том, что ваш отец – убийца, кишка оказалась тонка, а лишить человека жизни ради сохранения семейной репутации – это пожалуйста? – усмехнулся Корнеев.

– Вы хотите сказать, что Рогова убила я? – брови женщины поползли вверх.

Она прикрыла рот рукой и зарыдала:

– Как вы вообще могли об этом подумать?

Дмитрий Евгеньевич молча достал из сумки прозрачный пакет с канцелярскими ножницами, вымазанными кровью и травой. Тамара резко прекратила плакать и уставилась на него.

– Не теряли?

Женщина молчала, как и все мы. Слышно было только, как муха бьется о стекло в надежде вырваться наружу. Наверное, о чем-то таком сейчас думала и сама Тамара.

– Как только мы получим ваши отпечатки и сравним их с теми, что остались на орудии убийства, отрицать что-либо станет бессмысленно, – спокойно сказал Корнеев. – А вот сотрудничество всегда высоко ценится в наших кругах, более того – поощряется усечением меры наказания.

Новые факты, которые сообщила Тамара, а также улики, привезенные Корнеевым и Лихим, быстро сложились у меня в голове в единую картину.

Я посмотрела на Дмитрия с Егором: они терпеливо ждали признания женщины. Откашлявшись, я решила вмешаться:

– Давай я помогу. Всю жизнь ты несла очень тяжелый груз, одновременно ненавидя отца и желая оправдать, потому что в голове просто не укладывалось, что родной человек мог совершить такое. Этот вечный внутренний спор может свести с ума кого угодно, но рано или поздно приходится остановиться на каком-то одном варианте, просто чтобы жить стало чуточку легче. Ты выбрала единственно верный в этом случае: убийца должен быть наказан. Но идти в полицию спустя тридцать лет, не имея к тому же никаких доказательств, побоялась, ведь в лучшем случае тебя подняли бы на смех, а то и вовсе привлекли за сокрытие фактов. Однако мысль, что отец не понес никакого наказания за смерть коллеги, не давала покоя. Ты винила себя, и это чувство буквально съедало изнутри.

Тамара слушала меня не дыша, и я продолжила, догадавшись, что моя гипотеза оказалась близка к истине.

– И тут в деревне появляется человек, искренне стремящийся разобраться в этой истории, более того, подбирается все ближе к разгадке. Желая подставить собственного отца, для которого вскрывшаяся правда станет приговором, ты убиваешь Рогова, чтобы навести следствие на мысль, что тот, кто расправился тогда с Киселевым, наиболее заинтересован в кончине любопытного журналиста.

Тамара сглотнула.

– Но почему бы просто не дать довести тому дело до конца, откопать кости, тем более что вы знали о том, что часы с большой степенью вероятности ваш отец обронил, закапывая тело Киселева, раз они за тридцать лет не были найдены? – спросила Ленка с недоумением. – Вот и получилось бы, что ваш родитель понес бы наказание за смерть бригадира, а невинный человек остался бы жив…

Тамара расхохоталась, заставив подругу вмиг замолчать.

– Да потому что тридцать лет прошло, деточка! Какое наказание? О сроке давности слышала что-нибудь? Если нет – вон, у друзей своих спроси. Ну повесили бы клеймо убийцы, и что? Он в Сосновке давно не живет, а в городе никому дела нет. Там и похуже люди по улицам бродят.

– А тут свежая смерть и вполне реальный срок для вашего родителя, – закончил ее мысль Корнеев. – Пусть и за другое убийство.

Женщина зло усмехнулась, и моя жалость потихоньку начала уступать место негодованию.

– Вы мало интересовались жизнью отца и не в курсе, что в ночь убийства он находился в больнице с приступом тахикардии, о чем у нас есть справка.

Дмитрий пополнил бумаги на стойке еще одним документом.

– А также, Тамара Петровна, от орудий убийства лучше избавляться более тщательно, а не закидывать в пруд, надеясь, что вода все смоет. Ножницы застряли в камышах и прекрасно сохранили все отпечатки.

Ленка почесала нос, явно колеблясь, но все-таки спросила:

– Не понимаю, если вы хотели подставить отца, почему изъяли из архива заметку и фото, на котором, как я полагаю, он присутствует? – Она вопросительно посмотрела на Егора, ища подтверждения своему предположению.

Тот коротко кивнул.

– Не вынула и вернула на место, а добавила. Наверняка все это до того момента хранилось у нее дома, а теперь, ожидая, что материалами рано или поздно заинтересуются Дмитрий Евгеньевич с Егором, добавила подсказок.

– Одно не могу взять в толк, – почесал затылок Егор. – Откуда у вас ботинки отца, если он много лет как уехал из Сосновки?

– Не все вещи он вывез, – вздохнула Тамара. – Ботинки эти валялись в сарае.

– Кто же знал, что пригодятся, да? – хмыкнул Корнеев. – Только вот отвезти их в город и подбросить в дом сестры после убийства не успели. Непростительная неосмотрительность.

Корнеев медленно убрал фотографии обратно в папку.

– Тамара Петровна, – сказал он, и голос его стал совсем официальным, – вам придется проехать с нами.

Она кивнула, будто сопротивляться у нее закончились силы еще на словах про двенадцатилетие.

Но когда Егор шагнул ближе, она вдруг повернулась ко мне.

– Твоя бабушка, – сказала она тихо. – Она ведь поняла раньше меня, правда?

– Если ты о карте, то она просто ткнула пальцем в небо, желая избавиться от назойливого гостя.

О найденном в огороде кладе я, разумеется, решила умолчать.

Ленка внимательно смотрела, как Тамара берет сумку, как машинально поправляет стопку газет на краю стола, как оглядывает комнату, в которой, наверное, провела полжизни, охраняя не книги даже, а паузу между правдой и ее оглашением.

Уже в дверях Тамара обернулась к Корнееву:

– Вы ведь понимаете, что мой отец тогда убил Киселева не из ярости одной. Он боялся.

– Снова пытаетесь его оправдать? – усмехнулся тот.

В женщине, похоже, и по сей день продолжали бороться два противоречивых желания, две правды. Истина же, как водится, наверняка была где-то посередине.

– Не знаю, – ответила она обреченно. – Я уже ничего не знаю.

Когда они вышли, в библиотеке остались только мы с Ленкой и запах старой бумаги.

Подруга первой нарушила молчание:

– Вот теперь мне точно нужен чай. И, возможно, психотерапевт.

Я села на ближайший стул, потому что ноги вдруг стали ватными.

За окном Корнеев помогал Тамаре сесть в машину. Без резкости и лишних движений, даже бережно. Как будто арестовывал не убийцу, а человека, который слишком долго жил внутри чужого преступления и в конце концов сам туда сорвался.

– Знаешь, что самое мерзкое? – тихо сказала я.

– Что?

– Она ведь не лгала, когда говорила, что отец ей жизнь испортил, просто решила, что это дает ей право погубить чужую.

Ленка прислонилась к полке и кивнула.

Я подняла с пола упавший со стеллажа журнал, машинально сунула его обратно и вдруг заметила, как аккуратно подписаны папки, как тщательно все разложено по местам.

Мы вышли следом.

На крыльце меня ждал Корнеев, Егор уже сел за руль. В машине был виден бледный профиль Тамары. Несчастной женщины, которая не сумела совладать с детской травмой.

– Это еще не конец, – сказал Дмитрий Евгеньевич. – По старому делу будем поднимать все, что осталось. По нынешнему – оформлять признательные показания, проверять, добирать.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Вы сегодня были молодцом. Спасибо вам за помощь, Марина.

Ленка, услышав это, немедленно оживилась:

– А меня вы за что-нибудь похвалите?

– Вы, Елена, – сказал он, – удивительным образом умеете одновременно мешать и приносить пользу.

– Наконец-то адекватная оценка моих талантов, – гордо заявила она.

Тамара в машине не обернулась ни разу, она застыла, словно памятник. Памятник тому прошлому, которое сегодня ее наконец отпустило.

Уазик тронулся с места, подняв пыль на дороге. Я смотрела ему вслед и думала о том, что все началось не с убийства даже и не с пропажи бригадира, а с денег, из-за которых один человек решил заткнуть другого. Потом второй человек всю жизнь это покрывал. А третий, который слишком близко подобрался к правде, лишился жизни у того же самого амбара и уже от руки не Петра, а его дочери.