Дом встретил нас запахом жареного лука и тем особым бабушкиным молчанием, которое всегда означало: я все знаю, но сначала покормлю, а потом уже буду воспитывать. Клавдия Петровна стояла у плиты, помешивая что-то в чугунке.

– Ну? – спросила она, не оборачиваясь.

Перед тем как отправиться в библиотеку, мы ее, разумеется, предупредили, куда путь держим и зачем.

– Тамару увезли, – ответила я, скидывая босоножки.

Ленка шумно выдохнула и плюхнулась на табурет.

– Клавдия Петровна, – трагическим голосом произнесла она, – если вы сейчас скажете, что надо чистить картошку, я расплачусь прямо в миску.

Бабушка покосилась на нее через плечо.

– Поди, перетрудилась? – хмыкнула бабушка. – Не переживай, я тебя как помощницу давно со счетов сбросила.

Мы сели за стол, и некоторое время слышно было, только как стучат ложки о тарелки. Я думала, что бабушка начнет расспрашивать сразу, но она терпеливо дождалась, пока мы доедим и хоть немного придем в себя.

– Ну, – хлопнув себя по коленкам, сказала она наконец, – что сказала?

– Все сказала, – отозвалась я. – И про отца, и про Киселева, и про Рогова.

Бабушка медленно кивнула, будто услышала не новость, а подтверждение старой мысли. Но мы все же посвятили ее в детали.

– Жалко бабу, – произнесла она неожиданно. – Но и тех двоих жалко, всех жалко.

Ленка отложила вилку.

– Неужели вы ей сочувствуете?

– А что мне, плясать? – удивилась бабушка. – Она дурное сделала, за то и ответит, но радости тут нет никакой.

Я смотрела на ее руки – сухие, ловкие, уверенные. Этими самыми руками она полола грядки, месила тесто, рисовала карту, сама не зная, к чему это приведет. И я вдруг подумала, что бабушка, как и всегда, сказала короче всех и точнее всех.

– Она спросила про тебя, – произнесла я осторожно. – Поняла ли ты все раньше всех, раз схему нарисовала, ведущую к тому самому месту.

Бабушка хмыкнула.

– А что мне было понимать? Я ж в голову залезать не умею.

И в этом ответе не было ни согласия, ни отрицания, бабуля в этом смысле себе не изменяла.

В тот день мы из дома не выходили, потому что точно знали, что местные замучают расспросами. Зоя к вечеру пришла сама, принесла бабушке журнал и пыталась напроситься в дом, но хозяйка ее заверила, что мы спим после тяжелого дня.

Наутро мы с Ленкой собирали смородину, а бабушка сидела рядом и очищала ягоды от веточек и букашек.

– Что там Корнеев твой, появится?

– Понятия не имею, – честно призналась я.

– Появится, – сама ответила на свой вопрос бабуля и хитро прищурилась: – Я же вижу, как он на тебя смотрит.

Ленка победно расплылась в улыбке.

– Вот! Я ей то же самое говорю, а она важничает.

– Ничего я не важничаю, – ответила я и почему-то почувствовала, как уши становятся подозрительно горячими.

– Конечно, – хмыкнула бабушка. – Просто ждешь.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, когда в калитку постучали. За ней стояли Корнеев с Егором.

– Можно? – спросил Дмитрий.

– После того что у нас тут творилось, можно уже примерно все, – хохотнула я. – Заходите.

Егор сразу нашел глазами Ленку и как-то слишком быстро отвернулся. Она это, разумеется, заметила и принялась кокетливо поправлять волосы.

– Мы ненадолго, – сказал Корнеев, убирая руки в карманы. – Хотел сообщить, что Тамара дала официальные показания. Без лишних фокусов. Повторила все, что сказала в библиотеке, и подписала.

– А отпечатки на ножницах совпали? – спросила подруга.

– Разумеется, в этом никто из нас, я полагаю, и не сомневался.

Бабушка поднялась и сообщила, что отправляется греть обед и ждет нас всех за столом через пять минут. С вымытыми руками, само собой.

– По старому делу, – продолжил он, – будем поднимать то, что сохранилось. Отца ее тоже опросят, но наказание под вопросом. Несмотря на убийство, совершенное с особой жестокостью, тридцать лет прошло – значит, дважды срок давности истек, считай.

– Суд решит, – добавил Егор.

– Значит, хоть не совсем зря, – громко сказала бабушка, появившись на крыльце. – Идем к столу.

Корнеев посмотрел на нее с уважением.

– Не зря.

Егор тем временем уже сидел возле Ленки и рассказывал ей что-то шепотом. Судя по ее лицу, либо осыпал комплиментами, либо открывал служебную тайну. В случае с моей подругой оба варианта действовали одинаково.

Мы вошли в дом и устроились за столом.

– А Ольга? – вдруг спросила я. – И Зоя? И Гоша? Мы же успели на всех подумать.

– Не вы одни, – сухо усмехнулся Корнеев. – Ольга теперь утверждает, что подозревала Тамару с первого дня. Зоя ужасно переживает, что не вскрыла то письмо, о котором Рогов заявлял как о сенсации, – тогда, глядишь, раньше бы разоблачили злодейку. Гоша зол, что его безупречную репутацию пытались испортить зряшными подозрениями.

Я невольно рассмеялась.

– Похоже на него.

– А деревня? – спросила бабушка.

– Сосновка, – сказал он с улыбкой. – Как и положено, уже все знает, но в разной степени неправильно. К следующему утру, думаю, выровняется.

– Ага, как каждый до магазина дойти успеет, – хохотнула Ленка.

– Не выровняется, – фыркнула бабушка. – Просто обрастет подробностями. К обеду Тамара у них уже с топором за Роговым гоняться будет, а к вечеру и за Киселевым.

После обеда мужчины стали прощаться. Егор помялся, посмотрел на Ленку и неожиданно спросил:

– Лена… может, прогуляемся завтра утром? У меня выходной.

Я едва не поперхнулась чаем. Лена же, напротив, сделала вид, будто подобные предложения поступают ей ежедневно.

– Возможно, – сказала она с тем выражением лица, которое в ее исполнении означало безоговорочное «да».

– В десять, – бодро добавил он и тут же покраснел, как мальчишка.

– В десять, – милостиво согласилась Ленка.

Когда Егор, заметно приободрившись, вышел за калитку, Корнеев задержался. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы я поняла: это уже не по службе.

– Марина, – сказал он, когда мы оказались рядом. – Вам, вероятно, скоро в город возвращаться.

– Через пару дней. Если подруга не выйдет замуж за вашего помощника раньше.

Он тихо усмехнулся.

– Тогда у меня мало времени.

Я подняла на него глаза.

– Для чего?

– Чтобы пригласить вас на кофе в нормальное место, а не допрашивать у амбара и не обсуждать убийства под яблоней.

Я не ожидала, что он скажет это так просто, безо всяких ужимок, без своей обычной полуиронии. И потому на секунду растерялась самым глупым образом.

– Я, пожалуй, соглашусь. Это всяко лучше, чем следовать за подругой по деревне с лопатой. Не ровен час, еще кого-нибудь найдем.

– Постараюсь не испортить вам статистику, – рассмеялся он. – Одно другому не мешает.

Мы помолчали. За забором стрекотали кузнечики, в доме звякала посуда, Ленка хохотала в нескольких метрах от нас громче положенного, а мне вдруг показалось, что все это: и родная Сосновка, и убийства, и карта, и старый амбар, и этот человек у калитки – слишком странно и слишком точно сошлось в одной точке, чтобы я и дальше делала вид, будто меня это не касается.

– Напишите мне, когда все закончите, – сказала я. – По делу. Или… просто без повода.

– Обязательно, – тихо ответил он.

И ушел, а я еще несколько секунд стояла у калитки как дура, глядя на пустую дорогу.

На следующее утро вся Сосновка выглядела так, будто очнулась после общего похмелья. Событий за последние дни на деревню выпало столько, что местные теперь несли их отпечатки на лицах как тяжелые авоськи.

Мы с Ленкой вышли за хлебом и заодно – как определила подруга – посмотреть на социальную реакцию среды. В переводе на человеческий это означало: послушать, что болтают.

Ольга в магазине встретила нас с выражением глубочайшего участия, которое в ее исполнении выглядело почти угрожающе.

– Ну что, девочки, – протянула она, – теперь-то ясно, кто тут воду мутил.

– Да, – сказала я. – И что особенно приятно, не мы.

Ольга пропустила шпильку мимо ушей.

– А я ведь сразу почувствовала: с Тамарой что-то не то.

– Конечно, – кивнула я. – Особенно когда уверяла, что это, возможно, Зоя.

– Так и та хороша! – мгновенно оживилась продавщица. – Скрытная больно.

Мы с Ленкой переглянулись и одновременно рассмеялись.

Гошу мы встретили у трактора рядом с почтой. Он посмотрел на нас с легкой усмешкой.

– Ну что, кладоискательницы, – буркнул он, – нашли, что искали?

– Разве что правду.

– Вот я потому и не ищу, – философски ответил он. – От нее одна морока.

К десяти Егор действительно пришел за Ленкой. При галстуке – совершенно нелепом для Сосновки – и с букетом ромашек, сорванных, судя по всему, где-то по дороге. Подруга, увидев его, так старательно изобразила удивление, что я едва не захлопала, как благодарный зритель.

– Ой, это мне? – пропела она.

– Вообще-то Клавдии Петровне хотел вручить, – не удержался Егор, и я сразу зауважала мальчика еще сильнее.

Бабушка приняла букет с достоинством.

– Ладно, иди уж, – сказала она Ленке. – Только смотри, чтобы к ужину вернулась в товарном виде.

Когда они ушли, во дворе стало неожиданно тихо. Я помогала бабушке перебирать смородину, и какое-то время мы работали молча.

– Хороший парень, – сказала она наконец про Егора.

– А его начальник?

Она покосилась на меня.

– А про начальника ты сама мне расскажешь. Потом, когда будет что.

Я улыбнулась и опустила взгляд в миску.

Солнце медленно близилось к зениту, где-то мычала корова, соседи ругались из-за шланга, издалека тянуло дымком. Жизнь, обычная бытовая, будто укладывала слоями, как старые газеты в библиотечной папке, все, что случилось, затягивая обыденностью и привычными событиями.

Вечером мы с Ленкой сидели на крыльце. Она была подозрительно молчалива, а это всегда означало либо сильную усталость, либо влюбленность. В ее случае чаще второе.

– Ну? – спросила я.

– Он милый, – вздохнула она. – И умный. И, что важно, не пугается меня.

– Возможно, он просто молод и еще не понял масштаб бедствия.

– Завидуй молча.

Я усмехнулась и посмотрела на дорогу. На ту самую, по которой мы сюда приехали всего несколько дней назад: две городские дурочки, одна с тягой к приключениям, другая с вредным характером и уверенностью, что деревня ничем ее не удивит.

Удивила. И не только трупами у амбара.

Ленка некоторое время молчала, потом вдруг положила голову мне на плечо.

– Спасибо, что привезла меня сюда.

Из дома вышла бабушка, вытерла руки о передник и посмотрела сначала на нас, потом на дорогу, потом на темнеющее небо.

– Матрешки мои, – сказала она, – идите чай пить. Ночь уже.

Мы поднялись.

Я обернулась на улицу, на старую сосну, на калитку, за которой за эти дни прошло столько людей и событий, будто минул минимум год.

И вдруг очень ясно поняла простую вещь. Мы приехали сюда искать сначала отдых, потом – клад, а затем и вовсе убийцу. А нашли каждый свое.

Ленка – молодого следователя и историю, которую потом будет пересказывать за каждым застольем, и ей не будут верить, пока не дождутся подтверждения от меня.

Бабушка – возможность перестать носить под сердцем тайну о кладе.

Сосновка – правду, которую все равно еще долго будет перевирать, но уже не сможет забыть совсем.

Я – человека, с которым мне неожиданно захотелось встретиться снова. И странное, взрослое чувство: иногда самое страшное в этой жизни – не труп, не кровь и не старый амбар, а человеческая жестокость.

– Марина! – донесся с кухни голос бабушки. – Чай стынет!

– Иду! – крикнула я.

И пошла в дом, где пахло смородиновым листом, пирогами и чем-то еще, очень простым и очень важным.

Тем, ради чего, наверное, и стоит возвращаться.