Не тут-то было.

Правда вообще редко соблюдает приличия. Она не приходит по приглашению, не выжидает удобной паузы и не стучится, прежде чем войти. Она выскакивает из-за угла ровно в тот момент, когда ты расслабился, улегся на берегу, закрыл глаза и решил, что хотя бы ближайшие пятнадцать минут можешь побыть просто человеком, а не бесплатным приложением к чужому убийству.

Я открыла глаза и посмотрела в небо, оно было идеально голубым, таким, которое полагается людям, у которых все хорошо: влюбленным, безмятежным отпускникам, детям на каникулах и тем, кто не знает, что у старого амбара недавно нашли кости.

– Лен, – сказала я, не поворачивая головы, – бабушка уверяет, что место указала от балды. Что, если это и есть самое главное?

Подруга повернулась ко мне так резко, что едва не задела локтем бутылку с водой.

– В каком смысле?

Я села, поджала колени и попыталась собрать мысль так, чтобы она не расползлась раньше времени.

– Смотри, если точка на карте случайная, значит, бабушка не вела Рогова к Киселеву намеренно. Она просто ткнула в старый амбар, чтобы он перестал ходить за ней с вопросами.

– Это мы уже поняли.

– Нет, – покачала я головой, – не поняли. Если место было случайным, а Рогова убили именно там, значит, убийцу испугало то, что журналист оказался в правильном месте.

Ленка тоже села. На мокрых плечах у нее блестели капли, волосы прилипли к шее, и в эту минуту она выглядела не сыщицей-любительницей, а вполне нормальным человеком.

– То есть, – медленно сказала она, – убийца должен был знать две вещи. Первое: что Рогов пойдет к амбару. Второе: что именно там он рискует найти останки Киселева, независимо от того, за чем именно отправился – хотел ли он все-таки отыскать старый клад или проверить свои гипотезы относительно пропавшего бригадира.

– Мы не знаем, с кем убитый делился своими планами на раскопки.

– Зоя, – вдруг сказала Ленка.

– Почему сразу она?

– Марин, она знала про письмо с сенсацией и, возможно, не удержалась и вскрыла его, то есть ознакомилась с содержанием.

Я покачала головой.

– Допустим, Зоя могла узнать, что он занялся старым делом, но откуда ей известно, что именно у амбара лежит Киселев?

– А дед?

– Я скорее поверю, что бригадира убил Громов-старший и зачем-то проболтался взрослому сыну, когда тот вернулся из армии, но дед Зои? Ее еще даже не было на свете в то время. Не на смертном же одре он решил внучке признаться? – Я напрягла память. – Если не ошибаюсь, то их дед умер, когда мы с Ниной окончили восьмой класс, то есть самой ей было на тот момент лет семь-восемь. Странно посвящать ребенка в такие тайны. Да и вообще, ну закопан и закопан, там же табличка на шее не висит, мол, убил такой-то. Зачем ей вообще избавляться от Рогова, если дед умер, а с нее взятки гладки, откопай мы хоть пять трупов?

Ленка нахмурилась.

– Хорошо. Тогда Тамара.

Признаться, это было неожиданно, я даже не сразу нашлась что ответить.

– Она работает в библиотеке, – продолжила подруга. – Хранит архив колхоза и видит, кто чем интересуется.

– И амбар рядом, – подхватила я. – Ей необязательно знать, что журналист намеревается туда отправиться, она могла его просто случайно заметить в опасном месте.

– С лопатой, – закончила Ленка.

Сейчас вдруг начало казаться, что Тамара слишком хорошо вписывалась в новую схему.

Я вспомнила папку на столе в библиотеке и возвращенную заметку про Киселева, учет и еще одно фото, которого мы прежде не видели. В библиотеке могло не быть никаких ночных гостей, кроме нас. Тамара заранее подчистила архив, а потом спокойно все вернула на место после закрытия библиотеки. А отблеск нашего собственного фонарика мы приняли за мелькнувший в окне свет.

– Но вот незадача, – резюмировала я. – Она сама обмолвилась, что Киселева убили в ее собственное двенадцатилетие.

Ленка сорвала травинку и принялась ее крутить.

– Ну, все развиваются по-разному, – не сдавалась она.

– И все-таки борьба, пусть даже высокой не по годам, девочки и мужчины не слишком впечатляющей комплекции априори выглядит как неравная.

Мы полежали еще минуту, но уже без прежнего наслаждения. Мысль была слишком назойливой, чтобы продолжать делать вид, будто мы тут просто две приятельницы, которые пришли на речку искупаться и позагорать.

Я поднялась первой.

– Пошли.

– Куда?

– К Тамаре.

– В библиотеку?

– Нет, домой, сегодня там, кажется, выходной.

– И что мы сделаем, спросим, не она ли убийца?

– В случае с Гошей тебя это не смущало.

Путь с речки был утомительным и из-за жары, и из-за расстояния, которое нам пришлось в таких обстоятельствах преодолеть. У калитки дома Тамары сохла простыня, а под кустом крыжовника дремала дворняга.

– И все-таки, – настаивала Ленка, – что мы ей скажем?

– Доверься мне.

Я открыла калитку и громко позвала хозяйку. Вскоре она вышла из-за угла дома в садовых перчатках и смешной выцветшей панаме.

– Девочки? – удивилась она. – Вы чего?

– Мимо шли, – соврала я. – Лена в туалет захотела, я и подумала, не заглянуть ли нам.

Тамара нахмурилась и стянула перчатки.

– Про находку у амбара слышала?

– Своими достижениями похвастаться решили? – хмыкнула она.

– Так себе подвиги, – согласилась я. – Как думаешь, чьи останки?

– А мне почем знать? Вы нашли – вам виднее.

– Мы думаем, это тот самый Киселев, пропавший около тридцати лет назад.

– Далось вам то старое исчезновение, – отмахнулась она.

«Не только нам», – хотелось ответить мне, вспоминая интерес Рогова к тем событиям, но я не стала, вместо этого спросила:

– Тамара, а твои родители живы?

Такого резкого перехода в диалоге она явно не ожидала.

– Мать уже нет, а отец – да, живет с моей старшей сестрой в районном центре, самому с хозяйством уже не справиться.

– А кем он работал в колхозе?

Тамара вздохнула и покачала головой.

– Все вы свои любопытные носы суете куда не просят, хватит уже во всем этом копаться, предоставьте это специально обученным людям, – выпалила она. – Туалет в доме, при входе сразу справа.

Было понятно, что разговор окончен. Ленка, очевидно не особо и хотевшая справлять нужду, покорно пошла в дом. А я, дабы не накалять обстановку, решила спросить Тамару о выращивании петуний, которые яркими пятнами цвели у крыльца. Вскоре подруга вернулась с таким выражением лица, будто встретила привидение, которое жило в туалете хозяйки. Впрочем, к деревенским уборным ей давно пора было привыкнуть. Не будка на улице, и уже хорошо.

– Маринка, – зашептала она, схватив меня за руку, как только мы удалились от дома Тамары на безопасное расстояние. – Я их видела!

– Кого?

– Ботинки.

– Можешь излагать мысли конкретнее? Я тоже много ботинок видела в жизни, особенно при входе в дом.

– Они спрятаны в туалете! У нее бумага закончилась, я решила посмотреть в ящичке навесном, нет ли запасного рулона, открываю, а там они, понимаешь?

– Странное место для хранения, – согласилась я.

– Ботинки огромные, Марина, слышишь? И подошва тракторная.

Я внимательно посмотрела на нее.

– Ты хочешь сказать, Тамара прячет в туалете обувь, похожую на ту, след от которой мы видели на месте преступления?

– Именно.

– Чудеса, – изумилась я. – Интересно, какой размер она носит?

– Я успела присмотреться, когда мы прощались: вряд ли тот, что соответствует ботинкам в тайнике.

– Выходит, она может быть знакома с убийцей? Если последний, конечно, не припрятал свою обувь без ее ведома.

– Надо звонить Корнееву, – твердо заявила Ленка.

Я ее решительности не разделяла, нам было велено отойти в сторону уже бесчисленное количество раз. Не без труда я уговорила подругу повременить с откровениями.

– Интересно, почему Тамара ушла от ответа на вопрос, кем работал в колхозе ее отец? – уже подходя к дому бабушки, спросила подруга.

– Потому что, кажется, мы всех достали своим любопытством, которое оборачивается страшными находками. До нашего с тобой приезда в деревне потрясением было, если у кого-то скотина заболела и померла, а тут два трупа за неделю. Согласись, так себе история.

Вернувшись домой, мы отправились на веранду и переоделись. Сочтя, что на сытый желудок думается лучше, пошли в кухню, где застали бабулю. Без лишних слов она поставила перед нами по тарелке. Схватив вилку, Ленка тотчас принялась за старое.

– Клавдия Петровна, а кем отец Тамары в колхозе трудился?

– Ну что вы заладили, а? – жалобно спросила бабушка. – И без вас тошно.

– Что случилось? – спросила подруга с набитым ртом.

– А то, что я человека, считай, на верную гибель отправила. Знала, что до добра деньги не доводят…

Она опустилась на стул рядом с нами, а я положила руку ей на спину, поглаживая ладонью.

Ленка заткнулась, вероятно устыдившись, а я перестала жевать, потому что повторяла про себя последние слова, сказанные бабулей. Да, первоначально Рогов пожаловал сюда за легендами, которые открыли ему возможное наличие в деревне клада, то есть денег. Но ведь именно из-за них, вероятно, погиб и Киселев много лет назад. Что, если бабушка что-то знала о той трагедии, но все эти годы молчала, а тут нарисовался журналист, готовый копать в прямом и переносном смысле, вот она и направляет его туда, где, как ей кажется, много лет покоится пропавший бригадир, чтобы правда наконец открылась.

Но у ее фразы могла быть и другая трактовка: что, если деньги не довели до добра вовсе не погибших в деревне мужчин, а ее саму? Вопрос в том, какие такие деньги? Неужели она имела какое-то отношение к махинациям в колхозе? Мне было сложно предположить, каким образом, но и исключить этого я не могла: рука руку моет, тем более в таком крошечном месте, как Сосновка.

Уж не сокровища купца же она имела в виду? Лежат они себе и лежат в земле, даже если и существуют, мало ли на свете кладов вот так вот ждут своего часа.

Смущало то, что бабуля зачем-то отправила Рогова по заведомо ложному следу, как будто преследуя собственный интерес.

В голове загудело, я не глядя схватила кружку с компотом и в секунду ее осушила. Бабушка взяла графин и подлила добавки.

Вдруг, словно микросхема, которую ты никак не мог соединить, все сказанное бабушкой за последние дни, а также события настоящего и прошлого слились воедино. Бабуля избавляется от назойливых вопросов и участившихся визитов Рогова, отмахивается, когда и мы начинаем интересоваться кладом. Более того, не дает Гоше сделать весьма полезное дело на добровольных началах и буквально посылает его восвояси, когда тот сообщает, что пришел подкапывать доски забора, чтобы привести его в божеский вид.

Но самое главное было не это, а одно воспоминание из детства, которое вдруг явилось словно непрошеный гость.

Будучи девчонкой, я очень любила перебирать хрусталь и другую посуду в бабушкином серванте. Особенно мне нравилась гжель, несколько статуэток из которой украшали полки. В те моменты я представляла себя принцессой, а красивую посуду – своим приданым.

А еще у бабули хранились там невероятно красивые бусы, они были сделаны из стекла, каждая бусина имела множество граней, что делало их похожими на настоящие драгоценные камни.

Как-то, в один из дней летних каникул, я осталась в доме одна приглядывать за вареньем, которое бурлило в кухне, и, дабы себя развлечь, снова полезла в сервант. Я достала две чайные пары с розовыми пионами на тонких стенках фарфора, заварочный чайник и сахарницу из того же сервиза, поставила это все на стол, дабы изобразить чаепитие королевских особ. Принесла с кухни чайную ложку, приосанилась и принялась разливать воображаемый напиток, затем открыла сахарницу, в которой всегда лежала вата, что было мне на руку: белесое облако напоминало сахар. Я принялась делать вид, что зачерпываю сыпучие белые кристаллики, и тут поняла, что на дне что-то есть. Достав вату, я обнаружила на дне большую серебристую монету, прежде таких я не видела.

Тут в дом вернулась бабушка и застала меня за этим воображаемым чаепитием. Немного пожурила и велела аккуратно убрать все на место, а потом заметила монету в моих руках и мигом переменилась в лице.

– Ба, а что это за деньги? – спросила я тогда.

– Ерунда, – отмахнулась она. – Нашла возле магазина.

– Такая интересная монета. Можно я возьму подружкам показать?

– Не вздумай! И, Марина, пожалуйста, не рассказывай никому, – добавила она уже совсем другим тоном.

Бабушка выхватила находку из моих цепких пальцев и положила в карман. Больше я эту монету никогда не видела. Тогда я подумала, что монета очень дорогая и она боится ее потерять, потому и спрятала в сервант да запретила мне распространяться на эту тему.

Секреты я хранить умела, а потому держала язык за зубами, а потом и вовсе подзабыла ту историю, пока сейчас она неожиданно не вернулась так явственно, будто это случилось вчера.

Я так резко поставила кружку на стол, что компот выплеснулся на клеенку. Ленка вздрогнула и уставилась на меня.

– Ты чего?

Я не ответила сразу, только внимательно посмотрела на бабушку, которая, кряхтя, отправилась в кухню за тряпкой.

Потом села, тяжело опустив плечи, и принялась крутить в руках край передника, вид при этом имела крайне усталый. Первым порывом было отправить ее отдохнуть, но я поняла, что меня просто разорвет на части, если я не задам сейчас вопросы, которые только что родились в моей голове.

– Ба, – сказала я тихо, – ты ведь не колхозные деньги имела в виду, когда сказала, что они до добра не доводят?

Она подняла на меня глаза с такими родными излучинами морщин по бокам.

– А про какие же еще?

– Про те, что сама нашла.

Ленка перестала жевать и тут же закашлялась.

– Марина… – осторожно начала бабушка.

Но я уже не могла остановиться, мысли проникли в мою голову как взломщики: с шумом, без церемоний, еще и закинув ноги на стол.

– Ты потому и не хотела, чтобы Гоша копался у забора, – сказала я. – Не потому, что старые доски жалко.

Ленка медленно перевела взгляд с меня на бабушку.

– Клавдия Петровна… – выдохнула она почти с благоговением. – Да вы же…

– Помолчи, – осекла я подругу, не сводя глаз с бабули. – Помнишь, у тебя в серванте была спрятана серебряная монета в сахарнице, под ватой?

Она поменялась в лице так быстро, что я поняла: попала. Не в точку даже, в нерв.

– Какая еще монета? – спросила она слишком ровно.

– Та самая, которую я нашла, когда играла в чаепитие. Ты сказала, что подняла ее у магазина, велела мне никому не говорить и тут же спрятала, да так, что больше она мне никогда не попадалась.

Ленка смотрела на нас с тем выражением, с каким, наверное, первооткрыватели смотрят на материк, который нежданно-негаданно всплывает на горизонте.

– Ба, – я наклонилась к ней. – Ты нашла клад?

Она молчала. На улице заорал петух, и тут же лениво гавкнул соседский пес, словом, деревня продолжала жить, не ведая, что у нас тут за разговор происходит.

Бабушка положила ладони на стол, пальцы у нее были крепкие, в узлах, с тонкой голубой сеткой вен.

– Был грех, – сказала она наконец.

– Где? – спросила я.

– В огороде, где ж еще, – ответила бабуля и даже чуть усмехнулась. – Не у амбара же.

– Выходит, случайно?

Она вздохнула и отвела взгляд в окно, что-то высматривая вдалеке.

– Куст смородины хотела пересадить. Земля там тяжелая была, лопата все время во что-то упиралась, я сперва думала, что о камень, но звук другой был совсем. Откопала, разгребла, смотрю – железо. Маленький такой сундучок, весь в ржавчине, будто из сказки.

У меня по спине пробежал холодок, а Ленка, кажется, вообще перестала дышать.

– Сказка и есть, – зачарованно отозвалась она. – И что там было? – спросила одними губами.

– Монеты, – сказала бабушка. – Серебряные, кольца золотые и серьги да пуговицы с гербами.

– Господи, – выдохнула Ленка. – И вы…

– И я никому не сказала, – закончила бабушка. – Потому что не дура.

Это прозвучало даже с некоторым вызовом, и я вдруг увидела ту Клавдию Петровну, которую всегда знала: упрямую, здравую и по-житейски мудрую.

– А что ты должна была сделать? – спросила я.

– Бежать в милицию? – она фыркнула. – Или в магазин сообщить, чтобы к вечеру вся область знала? Земля моя, огород мой, нашла я. Значит, и разговор короткий. Да и пора такая настала, не до кладов государству было, прикарманил бы первый же чиновник, и всего делов!

– Но ты же что-то с содержимым сделала, – сказала я. – Спрятала?

– Да, – сухо ответила бабушка. – Ну и потом понемногу все в дело пошло, благо тогда и не спрашивали в городе особо, откуда дровишки, скупали за бесценок.

– В какое еще дело? – оживилась Ленка.

Бабушка посмотрела на нее, как смотрят на слишком шуструю козу, случайно проникшую в огород.

– В хозяйство: крышу перекрыть, печь подлатать, сервант-то, между прочим, тоже не сам собой в доме завелся. Да и Маринке на институт добавляла, – она посмотрела на меня с тоской. – Надо было и впрямь припрятать, сейчас бы это куда больше стоило.

– И внимания бы привлекло тоже больше, – заметила подруга.

Я молчала.

В голове странным образом соединялись давно знакомые вещи: новый красивый сервант, бабушкино упрямое «сама справлюсь», ее нелюбовь к лишним копаниям в огороде, та самая монета.

– И потому, – сказала я медленно, – когда Рогов пришел с вопросами о кладе, ты не испугалась.

– Испугалась, – возразила бабушка. – Но не клада. Я испугалась, что он будет ходить за мной до зимы и вынюхивать. А у меня силы уже не те, чтобы с каждым балаболом любезничать.

Я попыталась представить, каково это, когда тебя настойчиво расспрашивают о сокровищах, которые ты на самом-то деле уже нашла, и много лет хранишь эту тайну.

– Поэтому ты нарисовала карту к ложному месту, чтобы отвести внимание от своего дома и, чего доброго, огорода.

– К старому амбару, – поправила она. – Где, как я думала, он покопается, устанет, комаров накормит и отвяжется.

Я провела ладонью по столу.

– А если бы он не отвязался?

– Так и не отвязался же, – сказала бабушка совсем тихо. – И теперь это навсегда со мной, по гроб.

И вот это было страшнее всего: не признание в находке клада, а то, что она теперь жила с мыслью, что ее мелкая хитрость толкнула человека на верную смерть.

Ленка задала странный вопрос:

– Клавдия Петровна, а Тамаре вы про это… ну… про клад… говорили?

– Совсем сдурела? – вскинулась бабушка. – Про клад я никому не говорила. Ни тогда, ни теперь, я ж не сумасшедшая.

– А про карту?

– Я с Тамарой только книги обсуждаю, зачем мне ей о карте докладывать?

Я вдруг поняла, что бабуля просто устала хранить эту тайну много лет, оттого, что прошлое, которое столько времени удавалось держать под половиком, вдруг полезло наружу. Я накрыла ее руку своей ладонью.

– Ты не виновата в том, что Рогов пошел к амбару, – сказала я.

Она усмехнулась без улыбки.

– А в том, что послала туда, – виновата.

– Ты отправила его не на смерть.

– А поди теперь разбери, куда именно я его отправила.

В кухне повисла тишина, только теперь уже не прежняя, липкая и тревожная, она стала похожа на вымученный тяжелый выдох.

Ленка вдруг поднялась.

– Мне срочно нужно сесть, – заявила она.

– Ты только что сидела, – заметила я.

– Тогда лечь.

– Это еще зачем?

– Потому что я приехала в деревню отдыхать, а выяснила, что твоя бабушка нашла купеческий клад, случайно отправила журналиста к амбару с трупом и, по сути, живет интереснее нас обеих.

Несмотря ни на что, я хмыкнула.

– Ну, мы тоже нашли тут кое-что интересное.

Я встала из-за стола и подошла к окну. Отсюда был виден край огорода с ровными грядками, смородиной и той самой землей, которая умеет хранить тайны.

Слишком многое вдруг прояснилось. Бабушка не вела нас к разгадке. Она всю дорогу пыталась увести в сторону от одной тайны, потому что носила в себе другую. И вот теперь, когда клад перестал быть легендой, а карта – просто старушечьей выдумкой, оставался только один вопрос. Кто именно понял раньше нас, что Рогов идет к амбару то ли за золотом, то ли за другой сенсацией.