Мы ехали домой молча, вернее, относилось это скорее ко мне. Ленка еще минимум трижды начинала рассуждать вслух о преступных семейных династиях, сельской мафии и о том, как в далеких аулах могут убить из-за барана или коровы.

Клавдия Петровна устроилась за столом под яблоней с тазом вишни. Встретившись с ней взглядом, я сразу поняла, что бабуля знала, что мы вернемся не с ответами, а с новыми вопросами.

– Ну что, матрешки, нагулялись?

– Встретили фермера вашего с почтальоншей, – сказала Ленка, снимая обувь.

Подруга, у которой чувство самосохранения просыпалось строго через раз, немедленно подсела к столу и потянулась к вишне.

– Клавдия Петровна, а вот скажите…

– Вот и не скажу, пока руки не помоете, – оборвала ее бабушка. – После полей этих ваших не то что ягоду, кота трогать страшно.

Мы отправились к умывальнику, а я все еще прокручивала в голове картину: поле, ботинки Гоши и то, как быстро Зоя влезла в разговор, когда я слишком уж заинтересовалась обувью фермера.

За столом Ленка, конечно, начала издалека, то есть это ей так казалось, я же была уверена, что бабуля мигом смекнула, в чем ее истинный интерес.

– Клавдия Петровна, а Громовы вообще кто по жизни были? – спросила она с видом, который ей самой наверняка казался праздным.

Бабушка медленно отложила горсть вишни в кастрюлю и посмотрела на нее.

– Павел Громов мужик был крепкий, работящий, – начала она. – Да только характер у него как у неошкуренного полена. С виду вроде ничего, а заноз насажаешь, так не обрадуешься.

– Он ведь с пропавшим Киселевым работал? – осторожно спросила я.

– Работал, да кто с ним тогда не работал. Колхоз маленький был, все друг у друга на глазах крутились. Один в поле, другой в сарае или гараже, третий в конторе ошивается, а вечером все знают, кто филонил, кто с кем поругался и из-за чего.

– А сам Павел чем зарабатывал? – спросила Ленка.

– Техникой в основном, и на складе помогал, подвозом занимался, вечно возле этих железяк колхозных вертелся.

Я поймала взгляд Ленки.

– А Зоины родственники? – как можно небрежнее спросила я. – Кто-то работал в колхозе?

Бабушка усмехнулась.

– А вы чего это вдруг по родословным пошли? Женихов выбираете или убийцу ищете?

Ленка чуть не подавилась вишней, а я выжидающе посмотрела на бабушку.

– Вы попробуйте в Сосновке сыскать того, чей родственник бы не работал в колхозе! Зоин дед в бухгалтерии трудился, не самым главным, конечно. Так, бумажки носил, списки, накладные, ведомости. Из тех людей, про труд которых все думают: тьфу, мелочь, а потом выясняется, что без этой мелочи ничего никуда и не двигается.

Я обрабатывала информацию со скоростью компьютера.

– Бумажки носил? – переспросила наконец.

– А что ты так удивилась? В колхозе ведь не только лопатами махали, как вы намедни. Кто-то должен был и писать, сколько привезли, сколько увезли, сколько на складе осталось да сколько пропало, если уж на то пошло.

– А что, были прецеденты? – оживилась Ленка.

– В советские времена? – фыркнула бабушка. – Вы как с луны свалились. Чего только не недосчитывались: у кого картошки, у кого цемента, у кого сена, у кого и вовсе денег. Только одно дело – мешок комбикорма утащить, а другое – когда начинают чувствовать свою безнаказанность да берегов не видят и ничего не боятся: ни совести, ни бога.

– То есть Киселев узнал о каких-то реальных хищениях в колхозе?

– Да к гадалке не ходи, воровали, да все помалкивали, а этот сильно деятельный.

– Ба, а что, если Рогов не про клад копал? – тихо спросила я. – Может быть такое, что его тайна исчезновения Киселева интересовала?

– У меня он только о кладе спрашивал да легендах старых, – сказала бабушка, берясь за очередную порцию вишни.

Ленка сморщила нос и, глядя куда-то в сторону, спросила:

– А что, если кладом были, например, колхозные деньги или какие-то бумаги?

– Лен, – попыталась я одернуть подругу.

– Что? Разве такого не может быть? Купец – это метафора, на самом деле речь о колхозе, и нападать на золото собирались вовсе не разбойники, а рабочие, вот кто-то добро и прикопал от греха подальше.

Бабушка посмотрела на нее внимательно, будто она вслепую нащупала что-то важное и сама не поняла насколько.

– Люди иногда называют кладом все, что от них прячут, – сказала она.

Я сидела, глядя на вишневые косточки в блюдце, и думала, что моя бабуля – удивительная собеседница, как, пожалуй, и любой житель Сосновки. Нормальный человек, если у него есть важная мысль, обычно излагает ее прямо. Местный же житель сначала посмотрит в окно, потом переложит полотенце, потом спросит, не остыл ли чай, и только после этого выдаст фразу, над которой ты будешь мучиться до вечера, чтобы разгадать ее истинный смысл.

– То есть, – осторожно начала Ленка, – под кладом может пониматься вообще что угодно?

– А ты как думала? – фыркнула бабушка. – Был бы у нас тут сундук с инструкцией, где и как искать, жизнь куда проще была бы. А так – есть клад, а что уж там в нем хранится, узнает тот, кто докопается.

– Спасибо, Клавдия Петровна, – пробормотала она. – Вы очень поддержали мою и без того неустойчивую картину мира.

Кажется, Ленка обиделась. По крайней мере, отставив блюдце с вишневыми косточками, поднялась и направилась к дому, я последовала за ней, желая объяснить, что у бабули сложный характер, однако делать этого не пришлось.

– Смотри, – Ленка уселась на лавку и понизила голос: – Гоша и его отец в этой истории уже мелькали, теперь еще и Зоя: через почту и родственников. Фермер и почтальонша встречаются, держатся вместе, оба не в восторге от наших прогулок…

– Ты их в убийстве подозреваешь или сватаешь друг другу?

– Между прочим, одно другому не мешает.

– В твоем мире – охотно верю.

Я встала, подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе ничего интересного не происходило: белье на веревке колыхалось от теплого ветра, сойки облюбовали куст смородины, все было как всегда, будто в радиусе трех километров никто никого не убивал и не скрывал старые тайны. Именно это раздражало больше всего.

Когда у тебя есть подруга, свято верящая в то, что мы – дуэт талантливых сыщиков, любая внешняя идиллия начинает казаться личным оскорблением.

– Как думаешь, – тихо сказала Ленка, – если мы сейчас расскажем Корнееву про ботинки, про поле и про встречу с Зоей и Гошей, он очень разозлится?

Я хотела отмахнуться, но не стала, лишь пожала плечами. Подруга слишком хорошо меня знала, ведь мне действительно хотелось позвонить Корнееву не только потому, что у нас появилась новая версия, которая, конечно, была хороша: достаточно тревожная, достаточно стройная и достаточно опасная, чтобы перестать вариться в наших дилетантских головах и отправиться в официальное пользование. Но была и другая причина, гораздо менее достойная, – мне просто хотелось с ним поговорить, пусть и о деле.

Убедиться, что он все еще здесь и готов в своей суховатой манере выслушать любую глупость, совершенную или озвученную нами, оставить это неоднозначное ощущение, будто Корнеев одновременно держит расследование под контролем и нас с Ленкой на безопасном расстоянии от него.

Я вообще начала замечать за собой симптомы, которых очень давно не было в моем анамнезе. Например, что после разговоров с Дмитрием мне становится легче дышать, а перед ними – наоборот, что я слишком хорошо помню, как он смотрит, когда недоволен, и как у него на секунду меняется лицо, если ему смешно, что, если бы речь шла не обо мне, я бы сочла это ребячеством и слабостью, а сейчас готова была простить себе это состояние.

– Ты чего зависла? – подозрительно спросила Ленка.

– Думаю.

– О расследовании?

– Почти.

Подруга прищурилась.

– О Корнееве, значит, понятное дело, ты придумала важный повод позвонить мужчине и теперь пытаешься убедить себя, что это не повод вовсе, а гражданский долг.

Я медленно повернулась к ней.

– Иногда я думаю, что наша дружба держится исключительно на том, что мне не под силу тебя задушить.

– Зато ты никогда не живешь в самообмане долго, – довольно заметила она.

Это было правдой и потому особенно бесило.

Я снова села на лавку и потерла переносицу, мне становилось совсем уж неловко и перед подругой, и перед самой собой, а точнее – перед собственным достоинством.

– У нас действительно есть что ему сказать, – произнесла я, скорее оправдываясь перед собой, чем перед кем-либо еще.

– Вот и скажи, – спокойно кивнула Ленка. – Люди для того и разговаривают, чтобы потом меньше локти кусать.

Я медленно взяла в руку телефон, повертела аппарат, словно от этого зависело качество связи, и неожиданно поняла, что волнуюсь сильнее, чем следовало бы, и вовсе не как свидетель по делу и не как человек, у которого появилась новая информация. И это, разумеется, было крайне некстати.

– Ну? – не выдержала подруга.

– Что «ну»?

– Звони уже, пока я не взяла инициативу в свои руки.

Я смерила ее взглядом, который в идеальном мире должен был вызывать чувство вины, но Ленка принадлежала к тому редкому типу людей, которых чужой укоризненный взгляд только раззадоривает.

Пришлось подчиниться неизбежному.

Я вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь и, несколько секунд глядя на экран телефона, все-таки набрала номер Корнеева.

– Слушаю, – сказал он.

Удивительно, как одно слово может одновременно действовать успокаивающе и нервировать.

– Это Марина.

– Я знаю.

– Поразительно, вам бы в гадалки.

– Я уже работаю в смежной области. Что случилось?

Я коротко пересказала события сегодняшнего дня и наши с Ленкой догадки.

– Я сейчас сделаю вид, что не удивлен, – усмехнулся он. – Марина, скажите честно, вы с Еленой когда-нибудь пробовали просто посидеть спокойно, выпить чаю, фильм посмотреть?

– Один раз. Но довольно быстро стало скучно.

– Информация полезная, – наконец сказал он. – Но не могу сказать, что новая для нас.

Я посмотрела во двор, где Ленка как раз пыталась выпросить у бабушки еще вишни, делая лицо человека, которого морят голодом как минимум неделю.

Поблагодарив меня за содействие, Корнеев повесил трубку. Я еще секунду смотрела на экран, как будто там могло остаться что-то, помимо времени звонка и моего слегка нелепого отражения.

– Ну? – влетела Ленка. – Он тоскует? Ревнует? Мчится? Берет нас в группу захвата?

– Не знаю, – ответила я.

И это был максимально честный ответ.

Оставшееся до вечера время тянулось медленно, как деревенская очередь в магазин в день привоза. Мы вроде бы даже пытались заниматься чем-то полезным: я разбирала в голове услышанное, Ленка по собственной инициативе мыла чашки, чем довела бабушку до состояния тихого недоверия к реальности. В какой-то момент подруга заявила, что, раз уж мы все равно временно лишены права на полноценное расследование, надо хотя бы пройтись до магазина за хлебом.

Я сразу поняла, что подругу в первую очередь интересуют зрелища, а не хлеб.

Ольга встретила нас так, будто сидела у кассы исключительно ради нашего появления. Я обратила внимание, что сегодня солнцезащитные очки на ее лице отсутствовали.

– Ну? – спросила она без предисловий. – Нашли еще что-нибудь, кроме неприятностей?

– Это ты сейчас нам как покупателям или популярным персонажам деревенской хроники? – уточнила я, стараясь звучать безобидно, хотя в последнее время у меня с этим выходило все хуже.

Ольга захлопнула ящик кассы так, будто поставила точку в каком-то важном разговоре, который мы еще даже не начали.

– Я вам сейчас как человек говорю, – сказала она, прищурившись. – Тут, девочки, не кино, если не в свое дело лезть, неприятностей не оберешься.

– Каких, например? – тут же подалась вперед Ленка, мгновенно забыв про хлеб, ради которого мы, собственно, и пришли.

– А это уж как повезет, – пожала плечами Ольга.

– Мы вообще-то просто отдыхаем.

– Сначала просто приехали, потом просто в амбар полезли, теперь вот просто по полям ходите.

Я отметила, что про нашу поездку в поле ей уже известно.

В магазине повисла тишина. Даже холодильник в углу на секунду перестал гудеть, будто тоже решил прислушаться.

– Один уже доигрался, – сказала она. – Как чувствовала, не доведут до добра его поиски.

– Клада? – уточнила Ленка.

– Правды, какой бы она ни была.

Я машинально оглянулась на дверь, а Ольга чуть наклонилась вперед, опершись ладонями о прилавок.

– Вот и вы уже влезли по самые уши, – сказала она тихо. – Загорали бы в огороде, а не разыгрывали из себя великих сыщиц всея Сосновки.

Я не нашлась что ответить, Ленка, к моему удивлению, тоже, но ощущение слова Ольги оставили крайне неприятное.

Женщина выпрямилась и снова приняла облик обычной продавщицы.

– Хлеб брать будете или так, поговорить зашли? – спросила она уже совсем другим тоном.

Я взяла пакет с хлебом, и мы вышли на улицу.

– Мне она не нравится, – сказала Ленка, когда мы отошли на несколько шагов. – И вообще, странная она сегодня, не с той ноги, что ли, встала?

Обратно мы шли уже медленнее. У калитки подруга вдруг резко остановилась:

– Занеси хлеб, и пойдем к амбару.

– Лен, – протянула я жалобно, – ну зачем?

– Надо осмотреть его изнутри, мы точно что-то упускаем.

У пруда нас нагнал Егор, он был какой-то взъерошенный, а рука, в которой он держал папку, едва заметно дрожала.

– О, дамы, – сказал он, заметно обрадовавшись. – А я к вам.

– Как официальный представитель закона или просто соскучились? – мигом оживилась Ленка.

Егор едва заметно покраснел.

– Строго говоря, направляюсь к месту преступления, уверен, что и вы туда путь держите.

Подруга хихикнула и продолжила идти чуть ли не вприпрыжку, даже не пытаясь скрыть радость от неожиданного появления провожатого.

Корнеев молча вышел из машины, поздоровался коротким кивком и сразу ушел вперед как человек, который не собирается тратить светлое время суток на лишние разговоры, но когда мы поравнялись, он все-таки задержал на мне взгляд.

– Вы хоть бы головные уборы надели, – заметил, поправив бейсболку.

От этой его суховатой манеры у меня буквально пропадал дар речи.

Мы подошли ближе, Корнеев тут же присел у края примятой земли, Егор начал что-то отмечать в своей папке, а Ленка делала вид, что просто рассматривает траву, хотя на самом деле, конечно, пыталась читать через его плечо.

– Следов стало больше, – сказал Корнеев. – За эти дни тут потоптались все кому не лень.

– Вы уже допросили Громова? – не сдержала своего любопытства Ленка. – А тот отпечаток тракторной подошвы у вас сохранился? Уверена, он совпадет с его обувью, если, конечно, он ее не выбросил после Маринкиного к ней пристального внимания.

Корнеев посмотрел на нее.

– То, что вы составляете нам тут компанию, безусловно, приятно, но совсем не значит, что мы будем погружать вас в детали.

Ленка надула губы, но отступила.

– Пойдем в амбар, – предложила она. – Там тенек.

Мы оставили Корнеева с Лихим заниматься своим делом, а сами вошли в старое здание. На полу играли отблески солнца, которое пропускала давно давшая брешь крыша, валялся мусор, кирпичи и битое стекло.

Я подошла к окну, отсюда были видны здание фельдшерского пункта и кромка леса за ним. Обернувшись к подруге, спросила:

– И как мы поймем, что именно из всего этого хлама под ногами может иметь отношение к убийству?

Ленка подошла ко мне и взяла с подоконника использованный чайный пакетик.

– Странно, – усмехнулась она. – Я думала, в таких местах пьют исключительно самогон или в крайнем случае пиво.

– Если только, – я попыталась подобрать слова, – не идут сюда с целью дождаться жертву. В таком случае неплохо сохранять бдительность и бодрость духа, а чай для этого – идеальный напиток.

– К тому же ночью бывает прохладно, – подхватила подруга и стрелой вылетела из амбара.

Когда я вышла на улицу, она уже кружила вокруг Егора.

– А по экспертизе что? – спросила она шепотом, который в полной тишине разнесся метра на три.

– Ничего такого, что я могу вам рассказать.

– А такого, что не можете, но очень хочется?

Он ухмыльнулся.

– Ну время смерти хотя бы скажите, – канючила она.

– Приблизительно с десяти вечера до полуночи, всего за несколько часов до вашего тут появления.

Ленка выразительно на меня посмотрела, давая понять, что наша версия находит подтверждение и убийца явился сюда ночью. К моему удивлению, делиться информацией о находке она не стала, видимо обидевшись на то, что Егор не рассказал ей детали экспертизы.

Когда мы уже собирались уходить, я оступилась на рыхлой земле, нога ушла в ямку, а я в очередной раз убедилась, что чувство собственного достоинства не входит в набор моих врожденных качеств. Однако упасть не успела: Корнеев быстро поймал меня за локоть, а я чертыхнулась. Не столько от боли или неожиданности, неприятно было сознавать, что Дмитрий может подумать, что либо я неуклюжая, вечно спотыкающаяся на ровном месте дама, и это отчасти было правдой, либо, что гораздо хуже: я делаю это специально, чтобы оказаться в его крепких мужских объятиях.

– Осторожнее, – сказал он.

– Я стараюсь жить ярко, – сморозила первую глупость, которая пришла на ум.

– У вас и без стараний получается.

Рука у него была теплая, для расследования деталь совершенно лишняя, но мозг, как назло, немедленно ее зафиксировал.

Он отпустил меня почти сразу, и правильно сделал еще немного – и я, чего доброго, начала бы говорить что-нибудь, за что потом мне было бы стыдно.

Чтобы сохранить остатки достоинства и положительного впечатления, на обратном пути я молчала, а когда мы приблизились к служебному уазику, зачем-то буркнула:

– Извините!

– За что? – вскинул брови Корнеев.

Я просто пожала плечами, простилась и пошла в сторону дома, не сразу заметив, что Ленка не семенит рядом. Обернувшись, я увидела, что подруга задержалась у машины и весело хохочет рядом с Егором, пока Корнеев разговаривает по телефону. Оставалось надеяться, у нее хватит смекалки вслушаться в то, о чем тот ведет диалог.