Есть люди, которые, найдя у реки клочок бумаги с записями мертвеца, первым делом несут его в полицию. А есть Ленка, у которой в такие минуты просыпается не совесть, а охотничий азарт, причем не абстрактный. Она становится слишком деятельной: глаза горят, шаг ускоряется, мозг работает так, будто ему за это приплачивают. Словом, происходит все то, чего мне в подобных ситуациях обычно хотелось бы избежать.

– Значит, – сказала Ленка, когда мы выбрались с берега на дорогу, – действуем быстро и решительно.

– Ты умеешь иначе?

– Ага, – кивнула она на ходу. – Быстро, решительно и с успехом.

Я шла, ощущая в кармане сложенный лист так, будто он прожигал ткань шорт. В нормальной жизни люди носят с собой ключи, телефон, иногда помаду. Я же в последние дни таскала в основном лопату, а теперь еще и самую настоящую улику.

– Я все-таки думаю, надо показать это Корнееву, – сказала я.

– Покажем, – легко согласилась Ленка. – Но сначала к Дубровину.

Я даже спорить не стала, это было вполне в духе моей подруги, к тому же старик и правда мог пролить свет на определенные моменты.

К дому историка мы шли, когда вечер медленно сползал в сумерки. Воздух стал мягче, тени длиннее, вокруг стояла тишина, в которой было слышно кузнечиков и шум ветра, но насладиться ею никак не получалось, все время приходилось отгонять непрошеные мысли, которые то и дело лезли в голову.

– Кстати, вот тут Ольга живет, – указала я на голубой дом за высоким забором, когда мы проходили мимо.

– Из магазина?

Я не успела ответить, как со двора раздался хлопок входной двери, шуршание и крики.

– Вот и уматывала бы со своим журналистом в город!

Я без труда узнала голос Ивана, который заметно шепелявил, так как еще в юности лишился в драке сразу нескольких зубов, а пробелы заполнить так и не удосужился.

– И уехала бы, – всхлипывала Ольга.

– Да не успела, – зло рассмеялся супруг.

Ленка с ужасом во взоре уставилась на меня, я была впечатлена не меньше. Мы остановились и прислушались. За забором отчаянно матерились, смысл слов терялся в бесконечном упоминании половых органов.

Затем дверь снова хлопнула, и послышались протяжные рыдания.

– Может, нужно вмешаться? – спросила Ленка.

Откровенно говоря, я не знала, как правильно поступить в этой ситуации.

Плач тем временем превратился во всхлипывания, дверь тихо открылась, и Иван позвал:

– Ладно, иди в дом, но чтобы больше ты меня к подобному не принуждала!

Во дворе все стихло, и мы продолжили путь. Только пройдя метров сто, решились заговорить вполголоса.

– Что это было? – уставилась на меня подруга, как будто я знала ответ.

– Семейная ссора.

– Это-то понятно, но ты слышала? Они говорили о Рогове.

– Вероятно. Вряд ли в Сосновку приезжает много городских журналистов.

– Интересно, что он имел в виду, когда потребовал, чтобы она больше не вынуждала его на подобное?

– Ты хочешь сказать, – я осеклась, – Иван мог иметь в виду убийство?

Мы остановились и как по команде уставились друг на друга.

– По крайней мере, – заключила подруга. – Очевидно, что у продавщицы с Андреем был роман, и, судя по всему, это не тайна для ее благоверного.

Мы продолжили путь молча, каждая строила свои гипотезы, но тишину никто не нарушал, пока мы не достигли дома историка.

На наш стук хозяин отреагировал почти сразу. Как и в прошлый раз, посмотрел сначала внимательно, потом слегка насмешливо, будто заранее знал о цели нашего визита и вообще был в курсе того, как мы проводим в Сосновке свой досуг.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответила я. – Мы снова к вам.

– Прошу, – посторонился он, приглашая войти.

Дом встретил нас тем же размеренным тиканьем часов, книгами на полках, а еще приятным сладковатым ароматом. Так пахло в бабушкином доме, когда она варила малиновое варенье, а я крутилась рядом, дожидаясь блюдца со снятой пенкой – ничего вкуснее я не ела до сих пор, хотя городская жизнь время от времени добавляла в мой рацион все новые десерты.

Мы сели за стол, а я достала из кармана сложенный клочок бумаги и осторожно развернула его на столешнице.

Хозяин поднялся со стула и молча вышел, тут же вернувшись с тремя чашками, которые держал пальцами за изящные ручки. Вскоре на столе появились и розетки с вареньем, и чайные ложки, и пузатый чайник.

Вероятно, Дубровин и впрямь отличался гостеприимством, но в тот момент я была уверена, что он пытается выиграть время, потому что почерк на бумаге явно узнал.

Историк сел и придвинул записку ближе, лицо его сразу стало строже, будто он собирался проверять кипу тетрадей с конспектами нерадивых студентов.

– Где вы это взяли?

– У реки, – честно призналась я.

– Удивительно, – покачал он головой.

Мне очень хотелось узнать, что именно показалось ему удивительным – сама находка, место ее обнаружения или что-то еще, – но я сочла за благо промолчать, раз уж даже сама Ленка держала язык за зубами.

Дубровин взял со стола очки, надел их и долго смотрел на бумагу.

– Его почерк, – сказал он наконец. – Почти наверняка. Вы ведь в этом хотели убедиться?

Он провел пальцем над расплывшимися словами, не касаясь бумаги.

– «Киселев. Не случайность». Любопытно.

Виктор Андреевич откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал, пристально на нас глядя, словно прикидывал про себя, стоит ли иметь дело с двумя городскими сумасшедшими, у которых так горят глаза.

– Вам говорит эта фамилия о чем-то? – осторожно поинтересовалась я.

– Честно говоря, я уже успел и подзабыть ту давнюю историю. Когда мои родители были еще живы, в Сосновке исчез человек, они тогда всеми соседними деревнями его искали. Тем более что работал пропавший Киселев в колхозе, который аккурат между этой деревней стоял и той, где и жила моя родня тогда. А вот Андрей заставил меня это происшествие вспомнить, в какой-то из дней пришел с горящими глазами и кучей вопросов.

– О чем они были?

– Он интересовался бригадой, – сказал он наконец.

– Какой именно? – сразу подалась вперед Ленка.

– Старой колхозной, да про технику спрашивал, топливо, склад, запчасти, ведомости, его привлек весь тот унылый сельский эпос, от которого обычно засыпают даже проверяющие.

– А Киселев был бригадиром именно в ней? – догадалась я.

Дубровин кивнул.

– Он одно время пытался разбираться, куда уходит то, что на бумаге числится, а на дворе почему-то не появляется. Это по словам моих родителей. Я, признаться, тогда слушал их вполуха, своих забот хватало, а старикам только дай повод посудачить, тем более когда такой большой человек пропал.

– И что тогда народ говорил, куда мог подеваться бригадир?

– Да куда угодно: в болоте по неосторожности утопнуть, тихо уехать в город за лучшей жизнью, в лесу заплутать.

– Вы сказали, он пытался разобраться в тратах колхоза, так?

– Вроде того, – сухо ответил он, – происходило что-то, что не нравилось Киселеву, но не только ему, разумеется, просто большинство предпочитало не совать нос в дела колхоза.

– А потом он исчез. Неужели это сочли случайностью?

– Кто-то наверняка счел это очень удобным, – пожал плечами Дубровин. – А уж что с мужиком стряслось, мы теперь и не узнаем.

– А клад? – заерзала на стуле Ленка. – Киселеву было о нем что-то известно?

– Было бы известно, отыскал бы.

– Это все очень странно, – вздохнула Ленка. – Почему Рогов погиб тогда, когда стал интересоваться исчезновением Киселева?

– Совпадение? – предположил Дубровин.

– Мы думали, его убили из-за клада.

– Если в деревне хотят, чтобы какую-то историю поскорее забыли, со временем ее вспоминают как байку, добавляют туда барина, купца, сундук, привидение, все что угодно.

Я посмотрела на него и почувствовала, как что-то внутри неприятно щелкнуло, а кожа покрылась мурашками.

– Вы хотите сказать, что легенда о кладе могла прикрывать что-то другое?

– Я хочу сказать, – ответил он, – что иногда выдумка живет дольше правды потому, что кому-то это выгодно. Даже учебники истории можно переписать при желании.

Ленка медленно выдохнула, нахмурилась и только потом спросила:

– Вы хотите сказать, что историю с сокровищами сочинили после пропажи Киселева, чтобы сместить фокус?

– Я, милая барышня, как и вы, могу только предполагать.

– Получается, Рогов приехал за одной историей, а нашел совсем другую.

– Или понял, что это одна и та же история, только в разных упаковках, – сказал Дубровин.

Он снял очки и аккуратно сложил их на столе.

– Неужели деньги колхоза закопали? – открыла рот Ленка. – Они же сейчас просто в бумажки превратились.

Хозяин взял чашку и сделал глоток.

– Так или иначе, Киселев моего покойного квартиранта очень заинтересовал, кажется, даже больше, чем клад.

– А родные у него тут остались? – поинтересовалась я.

– После исчезновения бригадира семья его переехала, не вынесли слухов и скорбных взглядов. Так получается, что люди умирают, а разговоры и обиды переходят дальше, по наследству, как старый сервант.

Ленка барабанила пальцами по столу, а это могло означать одно: ее мозг вот-вот задымится от перегрева.

– То есть, – медленно проговорила она, – у нас есть исчезнувший тридцать лет назад Киселев, погибший недавно Рогов, колхозный двор, разобранный по кирпичикам, легенда о кладе. Прекрасно. Мне все меньше нравится Сосновка как курорт.

– Мне тоже, – призналась я. – Если бы не бабушка…

Дубровин поднял на меня взгляд.

– Клавдия Петровна умнее многих в этой деревне.

Оказывается, хозяин успел навести о нас справки.

Снаружи послышались неспешные шаги. Мы втроем невольно повернули головы к окну.

– Вы кого-нибудь ждете? – почему-то шепотом спросила Лена.

– Нет, – ответил Дубровин.

Виктор Андреевич неспешно встал и отправился к входной двери.

– Сидите, – велел он.

Разумеется, ни я, ни Ленка сидеть не собирались, но для приличия остались на местах. Дубровин подошел к двери и резко ее распахнул. Мы едва не свернули шеи, силясь что-то разглядеть из-за стола. За порогом никого не было. Только сумерки, клумба, калитка и тихо качнувшаяся на ветру ветка березы.

Несколько секунд хозяин стоял на пороге, потом медленно вышел во двор.

– По-моему, – тихо сказала я подруге, – кому-то очень интересно, о чем мы тут разговариваем.

Я взяла со стола найденный клочок бумаги и сунула в карман.

– Надо звонить Корнееву, – сказала я.

– Надо, – кивнула она. – Только давай без подробностей.

Она сморщилась, а потом попыталась передать мою манеру речи:

– Дмитрий Евгеньевич, мы случайно нашли улику, потом случайно пришли к Дубровину, а потом случайно кто-то подслушивал под его дверью.

Вышло скверно.

– Кружок юных вредителей, – вздохнула я. – И зачем мы в это полезли? Это все твой клад.

В этот момент вернулся хозяин и коротко отрапортовал:

– Никого.

Простившись, мы вышли за калитку, и я в который раз за последние дни поймала себя на одной очень неприятной мысли: чем глубже мы погружались в эту историю, тем меньше она напоминала авантюру.