— Никуда не уходи, если что, предупредишь Ольгу Михайловну, нашего секретаря.

— Так точно, — ответил я, слегка переигрывая. Что поделать, такой у меня вредный характер. Даже в прошлой жизни, помнится, после указаний начальника ответил ему «Яволь, майн фюрер!» Повезло, что тот расхохотался, а «мог бы и застрелить», как в старом анекдоте. Коржаков не обратил внимания на меня, у него были дела важнее препирания с санитаром. Так и оказалось, спустя четверть часа позвонил ЕБН.

— Зайди.

Я снял похмелье Ельцина, добавив ему бодрости, и вернулся в кабинет, чтобы через полтора часа дождаться своей начальницы. К этому времени на всех центральных каналах телевидения уже демонстрировали знаменитое «Лебединое озеро». Телеведущие по НТВ и журналисты радиоканалов несли народу, что попало — от смерти Меченого до захвата власти. Пока не появились на сцене знаменитые «представители» ГКЧП, с трясущимися руками и странными лицами. Даже в первой своей жизни я посчитал их клоунами, когда узнал, что глава ГКЧП комсомольский функционер. Их в России серьёзно никто не воспринял. Можно ли серьёзно относится к министру внутренних дел Пуго, который в своей задрипанной Прибалтике порядок навести не может?

Кто такие председатель крестьянского союза и президент ассоциации государственных предприятий? Даже председатель ДОСААФ имеет больше полномочий, у него хоть списанные машины и автоматы есть. А премьер Павлов? Это для советских людей настоящая антиагитация. На него точили зуб подавляющее большинство жителей России, павловскую реформу ещё не успели забыть. Помнили, как бегали, меняя деньги все три дня, и стояли в очередях, чтобы через месяц услышать от очевидцев и работниц сберкасс, как бандиты и воры портфелями меняли деньги почти неделю после окончания реформы.

Они бы ещё старуху Шапокляк посадили в свой президиум, ей бы больше поверили люди в провинции. По себе помню, народ посчитал всех исключительно клоунами, никого эти комсомольцы и патриции не напугали точно. Тем более, перед глазами был пример того же Ельцина, публично вышедшего из партии и спокойно продолжавшего работать. Какой после этого мог сохраниться авторитет у того же Меченого, пусть и выбранного президентом СССР? Мы знали такие выборы, больше полувека ходили голосовать за единственного кандидата, да объезжали старух и больных с переносными урнами, чтобы процент проголосовавших поднять до нормативных девяноста девяти. Ну, это опять лирика.

После прихода на работу Ирины и появления первого выступления ГКПЧ на телеэкране, команда Ельцина активизировалась. Из окна кабинета я видел, что на баррикадах появились первые нормальные добровольцы. Видимо из ближайших домов и районов, откликнувшиеся на призывы радиостанций, призывавших всех к Белому дому. После того, как приехала первая машина с алкоголем и колбасой, количество защитников непонятно чего и от кого резко увеличилось. Народ набежал конкретно за водкой и колбасой, чтобы тут же приступить к выпивке, пока внутри палаток. Наши охранники придерживали особо активных борцов за демократию, даже сдавали некоторых в милицию, благо вытрезвители ещё не отменили.

Ближе к одиннадцати часам колонна начальственных машин с охраной и нашим медицинским микроавтобусом поехала по адресам. Судя по тому, что я увидел, часть адресов наверняка мы посещали накануне, здание КГБ точно. А так сидел в машине до трёх часов, когда объявили обед, как в консервной банке. Если бы не пара раненых охранников сопровождения, пришедших ко мне лечить ножевые ранения, совсем бы заскучал.

— Как вас угораздило? Вы же профессионалы. — Заращивая разрезы на руках, поинтересовался я у мужчин, по возрасту старших лейтенантов или капитанов.

— Да мы пожалели срочников на постах, а эти дураки решили действовать по Уставу, — пожали плечами офицеры.

— Не убили? — взглянул я комитетчикам в лица.

— Нет, конечно, связали. Но головы у них завтра болеть будут, — усмехнулись оба.

— Мужчины, я вас перевяжу. — Наконец пришла в себя Ирина, осоловевшая от вида крови.

— Спасибо, не надо. — Поспешили уйти парни. Удивлённая женщина посмотрела на меня.

— Что с ними? — Я пожал плечами и проговорил: — Может, всё зажило, пока нас ждали?

После обеда я уже привычно зарядил Ельцина и Коржакова бодростью, да пара слесарей из гаража обратились за помощью. Один располосовал себе руку монтажкой, когда неудачно попытался заменить камеру на колесе. Другой ударил по ноге сорвавшимся ломиком. Разрез я залечил сразу, не обращаясь к своей начальнице. Тем более, что она болтала по телефону. У второго слесаря снял опухоль и боль, да успокоил отсутствием перелома. Ирина, похоже, не обратила внимания на мой разговор со слесарями. Понятно, не её уровень общения. После обеда поездка затянулась почти до девяти часов и впервые Борис Николаевич начал выступать перед общественностью, собравшейся в его поддержку.

Начал с Останкинской башни, затем вернулся к Белому дому, где разговорился на полчаса, под многочисленными телекамерами. Народа к этому времени набежало довольно много. Даже иностранные журналисты развлеклись своими провокационными вопросами. Много я не увидел из своего микроавтобуса, но пару фраз о демократии услышал, о чём ещё могут спрашивать жители Английского королевства? Ночь, как ни странно, прошла спокойно, даже Ирину не отпустили домой, но предоставили комнату с нормальной кроватью. Не пытался представить, где и с кем она провела ночь.

Второе утро началось с некоторой паники, вызванной слухами о вводе войск в Москву, в том числе танков. Откуда все это узнали, неужели начальство танковой дивизии позвонило Ельцину и Коржакову? Возможно, именно так всё и было. Потому, что уже к обеду все танкисты, как один были распропагандированы восставшим народом. Чисто, как в семнадцатом году захватывали власть. Как там мы изучали — мосты, телеграф, телефон и верные войска? Насчёт мостов не знаю, но радио и телевидение точно поддерживали Ельцина, даже не интересуясь, кого он сам представляет и поддерживает? Нет, разговоры о демократии были, а что, президент Меченый был против демократии? То же ГКЧП отнюдь не за монархию агитировали.

Одним словом, все за демократию и все против друг друга. Но ГКЧП не удосужились, кроме танковой дивизии, моментально перешедшей на сторону Ельцина, обзавестись верными войсками. Хотя бы внутренними, на кой чёрт такой министр внутренних дел Пуго? Меченый сидел тихо, как мышь под веником, под блокадой собственной охраны. Это нормально? Причём, наш демократ Ельцин не спешил освобождать первого президента СССР. Неужели уже тогда решился вопрос о распаде Союза в высших кругах? И все допущенные лица знали об этом? Вполне может быть, в Беловежскую Пущу Ельцин со товарищи явно не в париках и нелегально добирались.

Да, двадцатое августа был апогеем борца за демократию Ельцина. Он переезжал с одной массовки на другую. Его лицо мелькало то на одном канале телевидения, то на другом, из радио слышалась постоянно его речь. Для азарта иногда упоминалось об опасности, грозящей нашему смелому Борису Николаевичу, что лишь поднимало рейтинг первому российскому президенту. Если члены ГКЧП где-то выступали, никто об этом не знал — ни телевидение, ни радио их не показывало и не транслировало. Мы продолжали в микроавтобусе сопровождать Ельцина. Ирина откровенно скучала. Зато мне добавилось работы, почти всегда по просьбе разной обслуги. То слесари, то водители или комитетчики приходили лечить небольшие ранения и переломы.

На просьбу вылечить аппендицит, я лишь в ответ покачал головой.

— Это в больницу или к Кашпировскому. Я всего лишь студент мединститута и делать операции не имею права.

— Но вы же лечили этих слесарей! — возмутился борец за демократию. Чувствую, донос от него точно поступит в милицию. Надо успеть смотаться в Свердловск, пока бардак в стране.

— У них я лечил мелкие порезы, просто гипнотизировал, чтобы не болели. А воспалённый аппендикс не смогу загипнотизировать, всё равно порвётся. Тогда просто умрёте. Спешите в больницу. — Я развернулся к своей машине, но краем глаза заметил, что якобы больной с сильной болью никуда не спешит и прогуливается вокруг нашего микроавтобуса. На всякий случай подошёл к ближайшим охранникам, с которыми за двое суток успел познакомиться и сдружиться.

— Парни, вон тот мужик подозрительно долго ходит вокруг нашего микроавтобуса. И зачем-то интересуется, почему я вас лечу? Вдруг бомбу подложит? Сможете документы проверить? — Ребята оказались не ленивыми и понимающими. Не могу сказать, кого они больше ценили, меня или Ирину, но в любом случае им бы попало при нашей гибели. Больше я этого мужика не видел.

Как не видел и большинства начальников с «борцами за демократию», валом поваливших к ЕБН вечером двадцатого августа. Никого из них я не узнал в лицо и по фамилии, но в коридорах Белого дома в тот вечер таких сторонников Ельцина ходили толпы. Даже на вечерний ремонт организмов Бориса Николаевича и Александра Васильевича мне пришлось протискиваться сквозь густую толпу «сторонников». Хорошо, что все были максимально вежливы. Боялись засветиться своей грубостью на телевизионных камерах. В толпе непонятных гражданских начальников я заметил несколько полковничьих и генеральских мундиров. А после выхода из кабинета ЕБН подлечил немного ставшую совсем фиолетовую от усталости Ольгу Михайловну.

— Спасибо, Федя, — успела поблагодарить меня женщина, пока я выходил из приёмной. Вот тебе и тайны «мадридского двора», кто теперь скажет, что секретарши дуры? Первым набью морду. Оказывается, о моих умениях знают не только охранники и слесаря, но и умные люди? К счастью, к остальному начальству нашего этажа такой термин не относится. Иначе бы затаскали меня своими приказами, пусть и замаскированными под просьбы.

Ночь с двадцатого на двадцать первое августа была шумной и бестолковой, еле удалось поспать, но не от шума снующих по коридорам «борцов за демократию», а от звонков Коржакова. Дважды приходилось снимать алкогольное опьянение, видимо от предчувствия победы, у Ельцина и Коржакова. Вместе с общим лечением и укреплением самочувствия. Третий случай в семь утра не считаю, к этому времени пришлось и Ольгу Михайловну, потерявшую голос до хрипоты, подлечить. Она только кивнула головой в знак благодарности.

Позавтракал я своими походными запасами тушёнки с чёрствым хлебом, понимая, что в обе столовые не смогу пробиться. Там, небось, всё забито сторонниками ЕБН и демократии, продолжавшими всё прибывать и прибывать. Поэтому наш утренний кортеж получился огромным, более двадцати машин, да не Запорожцев и Москвичей, надо полагать. Охрана с трудом втиснула наш микроавтобус сразу после машины Ельцина с Коржаковым. В этот день выступлений было значительно больше, но все речи выходили короткими, надо было только поиграть лицом и показать огромную занятость, что не помешало «гаранту демократии» уже к обеду выйти из строя. Коржаков лично зашёл ко мне и отвёл в машину президента России. Чтобы после лечения лично вернуть в микроавтобус и злобно взглянуть на Ирину.

Похоже, моя начальница где-то ляпнула лишнего. Неужели не понимает, что все её слова ложатся на стол Александра Васильевича на следующее утро? Или вообще к вечеру? И моё предположение подтвердилось вечером, когда Коржаков отправил Ирину домой в приказном порядке, хотя ей явно хотелось поиграть лицом среди многочисленных телеоператоров, теле- и радиожурналистов. Кроме того, к вечеру в Белый дом сбежалось столько начальства, что вчерашний рекорд был окончательно перекрыт. А мне опять пришлось провести ночь в полудрёме, между походами в кабинет Ельцина и попыткой уснуть под шум толпы, буквально осаждавшей нашу Ольгу Михайловну, которой придали в помощь отделение охранников.

За ночь пришлось посетить кабинет президента России раз пять, даже секретарше досталась часть моего лечения. При этом я, естественно, выглядел весёлым и жизнерадостным, чему измотанные охранники и настырные журналисты искренне удивлялись и объяснили в меру своей испорченности. Журналисты увидели во мне родственную душу наркомана, а охранники позавидовали моему умению высыпаться. Как ни странно, двадцать второе число, когда все демократы радостно пользовались результатами победы над плохишами из ГКЧП, оказалось самым тяжёлым. Наша кавалькада уехала из Белого дома ранним утром, около шести утра. Большинство журналистов ещё спали, поэтому особого шума мы не вызвали.

Но поездить в тот день пришлось много, даже за город выезжали по-моему, в одну из воинских частей. Работать моему начальству пришлось быстро и много, так что к двенадцати дня меня позвали на лечение. Следующую помощь я оказал уже в три часа, потом уже в шесть вечера. На обед никого не отпускали, пришлось перекусывать во время краткой стоянки моими запасами. Ирина, хоть и ела их, но с такой брезгливостью, будто я насильно её кормлю. Короче, ближе к ночи настроение у меня испортилось окончательно. Поэтому я рискнул в девять вечера, во время последнего освежения Ельцина и Коржакова, попроситься домой.

— Хочу освежиться. Переодеться. А то увидят меня вонючего и грязного, в мятой одежде. Хорошо ли это будет? — Так объяснил я своё желание.

— Езжай, — пожал плечами Коржаков после взгляда на Бориса Николаевича. — Машину дать?

— Нет, я на Арбате комнату снимаю, прогуляюсь по вечерней Москве. — Удивил я начальство своим отказом от казённого транспорта. Я действительно хотел прогуляться после нескольких дней в тесном пространстве машины и кабинета.

Поэтому доложился Ольге Михайловне, оставил у неё заявление на увольнение.

— Федя, ты куда? Как мы без тебя будем? — искренне расстроилась женщина, конечно, если комитетчики умеют искренне расстраиваться. Но я постарался её успокоить.

— Не переживайте, после нынешних событий к Борису Николаевичу академики в очередь выстроятся, станут лечить его и всех его сотрудников. А Вас, Ольга Михайловна, я прошу придержать моё заявление пару дней, я же временно оформлен, так что две недели не надо отрабатывать. Потом отдайте в кадры, они его там неделю промаринуют по привычке, я уж в Свердловске буду.

— Так оставайся, Федя. Все к тебе привыкли, человек ты хороший, не то что твоя мымра.

— Увы, Ольга Михайловна, через неделю у меня учёба начнётся на пятом курсе института. Да и как Вы представляете мою жизнь в Москве на зарплату санитара на полставки, и без своего жилья? Вот закончу мединститут, тогда и видно будет, где смогу работать. Может, к вам приеду, если не забудете. Только ещё два года ждать придётся. А медицинское образование заочно получить никак нельзя. До свидания! — Я оставил своё заявление, датированное двадцать вторым августа девяносто первого года, и вышел в коридор.

Ирина к этому времени давно ушла, попрощался на выходе из здания с охранниками.

— Меня отпустили на ночь, завтра с утра приду, не теряйте. Много переработал за эти дни.

— Счастливчик, мы к тебе привыкли. А то ночью податься некуда, Скорая-то не ездила. — Приуныли парни.

— Ничего, думаю, бардак закончился, Скорые тоже начнут работать.

Я вышел за дверь и вдохнул ещё тёплый и душный московский воздух. Как я прикинул, до Арбата пешком было от трёх до пяти километров. Но мне пришлось идти больше часа, часто отвлекали весёлые пьяные компании, чуть не плясавшие на улицах.

— Свобода! К чёрту партию! Гнать всех партийцев! Натерпелись! Ура!!

Меня такие вопли несколько напрягали, в провинции в моё время такого активного празднования не было. Народ всё воспринимал философски-равнодушно, слишком далеки мы были от Москвы. В наступление счастья после разгона партийцев никто не верил.

Ближе к Арбату толпы счастливых интеллигентов сменились откровенно хулиганскими группами. Те под шумок, как обычно, разбивали витрины и без того пустых магазинов, не забывая грабить и бить поздних прохожих. Три таких группы мне пришлось усыпить часа на два — натренировался, мои возможности потихоньку росли. К концу года я надеялся дойти до трех или больше часов. Однако усталость взяла своё, едва приняв душ, я моментально заснул. Зато проснулся полностью выспавшимся в половине шестого утра, как по будильнику. Быстро состирнул грязное бельё, надел всё чистое и выглаженное, даже позавтракать успел.

И бодрым шагом, как в песне поётся, пошёл по утреннему холодку в Белый дом. Толкаться в общественном транспорте не стал, чтобы не портить настроение. Так, с улыбкой на лице, с сухим пайком и запасным бельем в спортивной сумке, я подошёл к парадному входу в Белый дом.

— Ты увольняешься, что ли? — открыл мне дверь старый знакомый Паша с необычным вопросом. Однако, как быстро слухи расходятся! Даже рабочий день не прошёл.

— Конечно, я и устраивался временно. Тем более, что учусь в институте, скоро первое сентября, если ты помнишь. — Улыбнулся я Паше и его коллегам, сгрудившимся вокруг нас. Одни из них и предложил:

— Так переведись в Москву или на заочное отделение?

— В мединститутах заочного образования нет. Да и как я проживу в столице на полставки санитара? Папы миллионера у меня нет, грузить по ночам вагоны на вокзале желания нет. А в Свердловске у меня квартира и частный дом, свой кооператив и какой-никакой заработок. Вот через два года закончу мединститут и приеду сюда, если не забудете. Чего вы расстроились, мне ещё два дня работать, насмотритесь на меня. Ещё надоесть успею. — Я помахал рукой и пошёл к себе на второй этаж.

В этот день Ельцин даже никуда не ездил. Если и уезжал, то нас с Ириной с собой не брал. Я практически отдыхал от последних суетливых дней. Но после обеда и к вечеру, меня всё же пригласили для поднятия тонуса, как это назвал Коржаков, к президенту России. Едва пробрался через толпу журналистов, стоявших в коридоре почти весь рабочий день. И это не считая журналистов и телеоператоров у входа в здание, чьи компании не добились допуска внутрь Белого дома. Так и прошёл мой рабочий день, чтобы после шести часов отправиться домой.

Последний рабочий день, двадцать четвёртого августа, во вторник, я сразу на работу принёс вторую сумку с вещами. Билет на скорый поезд уже лежал в кармане, но до шести часов я честно отработал, чтобы мои работодатели не подумали, что я обманом сбежал. Вечером я поработал над Борисом Николаевичем и Александром Васильевичем, вдохнул в них заряд бодрости дня на два, не меньше, и совершенно невинным тоном попрощался.

— До свидания, Борис Николаевич, Александр Васильевич. Я пойду? — Остановился у двери кабинета, якобы прося разрешения уйти домой.

— Пока, свободен. — Как всегда махнул рукой полковник.

Я вышел за дверь и попрощался с Ольгой Михайловной. Всё, можно ехать!