Ширвани возвратился домой в отличном настроении. Насвистывая модный чарльстон, он оглядел гостиную — никого. Странно… Окликнул:

— Э-эй, господин командующий! Ваше превосходительство! Имеется потрясающий сюрприз!

Не дождавшись ответа, Алигейдарбек хитро прищурил глаза.

— Молчите? Но меня не проведешь. Али Гулу доложил, что вы дома.

Он распахнул одну дверь, другую… В столовой и в гостиной никого не было. Стараясь не шуметь, Ширвани вошел в спальню. Исламбек лежал поперек кровати, раскинув руки. Сон сморил его сразу, даже сапоги не успел снять.

— Ба! На улице полдень, а бородач спит сном праведника. Господин прапорщик, слышите? Господин прапорщик! Вы проспите все новости… Подъем, как говорят военные!

Исламбек шевельнулся, приоткрыл глаза, затянутые пеленой сна. Ширвани шлепнул его пониже спины свернутой в трубку газетой.

— Подъем, друг! Послушай только!

Исламбек поднялся; отгоняя сон, сделал несколько резких движений.

— Доброе утро, Алигейдарбек. Рад видеть вас с утра в столь блаженном состоянии.

— Не думайте, мой друг, я не пьян. И, не в пример вам, утро от дня отличаю. К тому же, приехал я не с пустыми руками.

Исламбек сладко потянулся.

— Грешен. Немного подгулял. Но, кажется, и вы не терялись. Уехали и целую неделю ни слуха, ни духа. Я уже собирался розыск объявлять.

— Милейший друг, вы мне зубы не заговаривайте. Взгляните сюда! — Ширвани протянул ему листок лощеной бумаги с незнакомым изображением. Что это?

— Деньги! Деньги! Берите ножницы, режьте вкривь и вкось. Взамен николаевских появились новые: «керенки». По двадцать и сорок рубликов. Керенский не мелочится. У меня с собой было несколько золотых, и я решил разменять их в купеческом банке на Магазинной. Ну, а затем следовало проверить курс этих банкнот, так сказать. И я…

— Понятно. Начали с… Бахуса!

Клянусь аллахом, вы ясновидец и пойдете далеко.

— Между прочим, Алигейдарбек, в священном писании мусульманам пить вино запрещено. Который час?

— Двенадцать. Нельзя ли полюбопытствовать, как у вас дела?

— Вы о чем, друг мой?

— Да просто так спрашиваю. — Алигейдарбек сел в кресло. — Я немного задержался в деревне. Мой старик прихворнул. Теперь, благодаря аллаху и доктору, все хорошо. Ребята бегают, резвятся…

— Рад, что вы вернулись. Только вот умоюсь и поговорим.

Дружба их началась в тот вечер, когда они до рассвета колесили по улицам. Странно, но они удивительным образом дополняли друг друга: поэт Ширвани и бывший прапорщик Карабаглы. Ширвани почти бросил пить, стал снова писать. О его новых стихах спорили. Сквозь привычно легкую ткань стиха просвечивали серьезные раздумья о человеке, ощущение перемен, вера в будущее.

— Готов слушать вас, мой покровитель. — Исламбек взъерошил мокрые волосы.

— Сами будете читать или прикажете мне? Исламбек махнул рукой.

— В этой газетке правда и не ночует.

— Отчего же? Здесь есть статья Григория Айолло — лидера Российской социал-демократической рабочей партии в Баку.

— Говорите проще — меньшевика. Что же он вещает?

— Статья большая, но главное я подчеркнул. Должен сказать, что у этого автора оригинальный склад ума. Он, например, за то, чтобы продолжать войну с турками до победного конца. Сообщает, что с начала войны в Кавказскую армию, состоящую из 100 батальонов и 117 сотен кавалерии, призвано 170 тысяч человек и что вновь назначенный командующий фронтом генерал Юденич приведет русскую армию к победе.

— Разумеется, — заметил Исламбек. — Царь уже привел. Теперь приведут эсеры и меньшевики вместе с Юденичем. Пошли они все к… Есть у вас что-нибудь поинтересней?

— Есть, друг мой! Специально для вас. Слушайте. Из рубрики происшествий: «…Бакинским управлением градоначальника получены сведения о том, что вчера, после девяти часов вечера, на загородной даче неизвестный выстрелом из револьвера прервал ценную для общества жизнь Муртузбека Джалилбековича Кязымлы. Убит владелец нефтепромыслов, один из почтеннейших граждан нашего города. Чтобы остаться неузнанным, преступник запер бекского конюха в конюшне. Милиция задержала жительницу селения Нардаран Хумар Алескерову и конюха Гашим-заде. Оба задержанных чистосердечно показали…»

Исламбек вскочил. Мельком взглянув на него, Ширвани продолжал: «…Как видно из показаний Хумар Алескеровой, она накануне убийства попросила почтенного нефтепромышленника принять ее в связи с арестом отца, Мешади Алескерова. В то время, когда они беседовали, в комнату ворвался убийца — интеллигентного вида человек в шляпе, в белом костюме и в маске. Он потребовал у почтенного бека крупную сумму денег. Получив отказ, грабитель выстрелил. Расследование поручено следственной комиссии окружного суда под наблюдением товарища прокурора Модестова. Все граждане, коим что-либо известно о данном происшествии, приглашаются в окружной суд…»

— Хватит, — прервал Исламбек. — Я не могу спокойно слушать эту ложь.

— Дорогой мой, — пытался успокоить его Ширвани. — Ведь произошло…

— Подождите, Алигейдарбек. Помните мой рассказ о гибели Багиры? Неужто вы, знающий цену чувствам, верите в это сообщение?

— Но позвольте…

— Нет, нет. Я, конечно, не сомневаюсь, что этот шакал убит.

— А в чем же?

— А в том, сударь, что девушка-мусульманка на дачу к мужчине, особенно ночью, не пойдет. Будьте уверены. Он затянул ее туда сам, организовав арест отца. Все это элементарно.

— Допустим…

— Ясно, что этому «почетному» мерзавцу отомстили, и грабежом тут даже не пахнет! — Исламбек стукнул кулаком по столу. — Убийца, или кто он там, застал эту, как ее… Хумар в объятиях Муртузбека. Черт побери! Вы принимаете этот детский лепет за чистую монету! Позвольте спросить вас, почтенный Алигейдарбек, какой может быть деловой разговор между пятидесятилетним беком и юной девушкой в одиннадцатом часу ночи? Впрочем, раз негодяй убит, хвала интеллигенту в маске!

— Согласен, мой друг, только успокойтесь. — Ширвани положил руку на его плечо.

— Все можно понять, но при чем тут девушка? Почему она арестована? Если это ограбление, почему не пишут, что похищено? Я пойду в тюрьму, к черту, к дьяволу! Я все выложу этому господину Модестову!

Исламбек пошел к двери, но Алигейдарбек остановил его.

— Стойте, сумасшедший! Я пойду с вами. Только не в тюрьму, это бессмысленно.

— А куда? Я не могу молчать, зная, что творится вопиющая несправедливость.

— Надо узнать, как ведется следствие. А что, если в дело вмешается прогрессивная печать? Большевики не упустят такого случая.

Исламбек щелкнул по носу мраморного амура.

— Разоблачить Муртузбека? Идея блестящая. Но как это сделать?

— Просто. Я хорошо знаю почтенного доктора Нариманова. Превосходный человек, скажу вам, и прекрасный врач. Едемте в Черногородскую больницу. Полагаю, Нариманов даст нам дельный совет.

Через полчаса фаэтон остановился у ворот больницы Совета съезда нефтепромышленников. Ширвани представил доктору Нариманову прапорщика Карабаглы и попросил выслушать. Настороженно вглядываясь в суховатое, замкнутое лицо Нариманова, Исламбек думал: «Станет ли он ввязываться в эту историю?».

И вдруг Нариманов улыбнулся:

— А я вас, кажется, узнал, молодой человек. Помните женщину, упавшую в обморок от истощения? На Николаевской? По-моему, у вас на груди был тогда Георгиевский крест.

Исламбек подивился памяти доктора.

— И я вас узнал. А как женщина? Жива?

— Конечно. Мы нашли ей работу и больнице. Санитаркой. Но это капля в океане голода, который заливает город. Что вы делаете?

— Пока без определенных занятий, доктор.

Нариманов удивился.

— Сегодня каждый человек должен сознавать свою личную ответственность перед родиной и народом. Тем более грамотный. Вы знакомы с инженером Азизбековым?

— Слушал его. Мне показалось, он знает чего хочет от людей и для людей.

— А вы? Молодой человек, здоровый, грамотный, сидите сложа руки и наблюдаете за происходящим из окна своего дома! Не сердитесь за прямоту. Не умею иначе.

Исламбек смущенно одернул китель, взглянул на Ширвани. Тот молчал.

— Понимаете, доктор, я был ранен, долго лежал в госпитале. Приехал в Баку, а здесь на меня свалилась беда… Врагу не пожелаю.

— В какой-то степени это оправдывает вас Но только пока. Стране дорог каждый мыслящий человек. А мужественный — вдвойне!

— Я солдат. Всего-навсего солдат.

— В разумных солдатах революция нуждается больше, чем в безумных политиках. Да, — спохватился Нариманов, — вы, наверно, приехали не дискутировать со мной?

Исламбек коротко рассказал историю Хумар и ее отца, передал газету. Нариманов выслушал не перебивая, подумал.

— Грязь! — он сдвинул белую шапочку и устало потер высокий с едва наметившимися залысинами лоб. — И безумие. Ну, убили Муртузбека, а сколько таких осталось. Всех не перестреляешь! Кому нужен этот уголовный и к тому же анонимный протест? В любом случае, убийство — преступление и разбираться в нем должны следственные органы. Другой вопрос, как они будут разбираться? Вы правы, конечно, это не грабитель. Скорее всего — месть. Что ж! Попытаюсь помочь. Но, повторяю, это частный случай. — Нариманов взглянул на часы. — О-о… Скоро обход. Сделаю все, что в моих силах. Очень хотелось бы побеседовать с вами, дорогой Ширвани. Должен заметить… Вы значительно выросли, как поэт. Стали мудрее. Рад за вас.

В кабинет заглянула пожилая сестра милосердия.

— Доктор!

— Да-да! Извините, друзья! Мне надо идти. А вам, молодой человек, совет. Решайте скорее, а то жизнь так и пройдет мимо.

* * *

На следующий день специальный курьер доставил председателю окружного суда Кудрявцеву пакет из комитета «Гуммет»[6]. Прочитав послание, окружной судья немедля пригласил к себе товарища прокурора Модестова.

— Как у вас, Николай Иванович, идет следствие по делу об убийстве Муртузбека? — он потер маленькие сухие ладони, что ничего доброго не предвещало.

Модестов смущенно кашлянул.

— Убийство, Митрофан Иванович, скажу вам весьма загадочное. Пока ничего определенного.

— Так вот, милостивый государь, извольте прочесть послание мусульманских социалистов и будьте любезны незамедлительно освободить арестованных.

Присев на краешек кресла, Модестов склонился над письмом. В требовании комитета «Гуммет» указывалось, что бывший кладовщик Алескеров и его несовершеннолетняя дочь арестованы незаконно. Приводились скандальные факты, изобличавшие убитого как человека аморального, совершившего не одно преступление. Послание заканчивалось ультиматумом:

«Если окружной суд немедленно не освободит незаконно арестованных граждан, городской комитет «Гуммет» обнародует факты о Муртузбеке и его покровителях».

Закончив чтение, Модестов растерянно глянул на председателя. Тот молчал, все быстрее шелестели сухие ладони.

— Что вы на меня смотрите, милостивый государь? — вдруг взвизгнул Кудрявцев. — Не понимаете, что нам грозит? В городе черт знает, что делается! Не сегодня-завтра рабочие возьмутся за оружие. Представляете, что будет, если подкинуть им такой материален — дело этой грязной свиньи Муртузбека? Ну уж, нет-с, увольте! Ему-то теперь нечего терять, а нам надобно-с и о себе подумать! Что вы на меня уставились? Сейчас же извольте сочинить ответ этим господам из «Гуммета». Да поумнее. Дескать, окружной суд расследовал и т. п. и ввиду отсутствия состава преступления решил освободить кладовщика Алескерова и его дочь. Вам ясно, Николай Иванович?

Модестов все отлично понял. Распоряжение об освобождении Хумар и Мешади Алескеровых, а также конюха было составлено в тот же день.

Исламбек и Ширвани, извещенные доктором Наримановым, были в назначенный час у тагиевской тюрьмы. Тяжело разъехались створки железных ворот. Вначале показалась плотно закутанная в чадру девушка. За ней плелся угрюмый отец. Попросив Ширвани взять фаэтон, Исламбек пошел за ними и на углу Верхне-Приютской, у магазина бакалейщика Бейбутова догнал старика.

— Добрый день, Мешади Алескер. Здравствуйте, Хумар-баджи.

Девушка откинула уголок чадры и хотела что-то сказать. Однако Мешади Алескер, взглянув на офицерский мундир незнакомца, грубо дернул дочь за руку. Исламбек сделал вид, что ничего не заметил.

— Мне поручено поздравить вас с освобождением из тюрьмы и отвезти домой.

Напуганный событиями последних дней Мешади Алескер недоверчиво взглянул на офицера и еще крепче сжал руку дочери.

— Покорно благодарю. Не извольте утруждать себя. С помощью аллаха мы доберемся сами.

И он потащил дочь за собой. Исламбек пожал плечами. Все шло не так, как он думал. Обидно, но что делать? У Мешади есть все основания не доверять человеку в форме офицера.

— Постой, отец! — просила Хумар. — Да остановись же. Этот военный очень похож на господина, который спас меня.

— Ты что говоришь? Вчера совсем другое говорила, распутница!

— Это он, понимаешь, он! Голос его… Только вот одежда другая.

Мешади Алескер вздохнул.

— Ничего. Если он добрый человек, не осудит меня и дом наш найдет. И дорогим гостем будет. Да ниспошлет ему аллах здоровья и счастья. Идем, Хумар, а то твоя бедная мать ослепла от слез.

Алигулу вызвал Исламбека в прихожую.

— Вас спрашивает какой-то рабочий. Говорит, вы велели ему зайти.

— Так впусти его! Это Аслан.

— Да-да, господин прапорщик! Это действительно я, — в приоткрытую дверь просунулось улыбающееся лицо Аслана. — Я за вами, — шепнул он. — Через час мы должны быть на месте. Хочет поговорить один человек…

— Кто?

Аслан состроил уморительную гримасу.

— Ни знаим, господин прапорщик! Мине пириказали, я сделил.

Исламбек смеялся. Улыбнулся даже Алигулу.

— Да ты, брат, настоящий артист! Тебе в театр…

— Театр сейчас будет, и еще какой! Возьми с собой что-нибудь пугающее.

— Сейчас, — Исламбек забежал в комнату, взял наган и предупредил Ширвани, что может задержаться. — Все, я готов. — И уже в фаэтоне:

— Куда мы едем?

— На Зубаловский промысел. Там сейчас Азизбеков и Тер-Габриэлян. В два собрание по колдоговору.

Погода была чудесная. После темноты парадного на них обрушились целые лавины искрящегося солнечного света. Они блаженно жмурились. Исламбек улыбнулся.

— Хорошо-то как!

— Хорошо, — кивнул Аслан и поторопил кучера: — Езжай быстрее.

Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

— Форменная благодать. И чего людям не хватает? Всего вдоволь: земли, воды, солнца… Живи так, чтоб и тебе хорошо и другим. А получается наоборот. Одни шашлык едят, другие круглый год зелень. Недавно был я у сестры в Шемахе. Дочь проведал. Так они целый день работают у хозяина не разгибаясь. То поле, то бахча, то хлев… А у самих есть нечего. Мудрейшая штука, оказывается, справедливость. С какой стороны бедный не зайдет, все не так выходит…

Рабочие собрались в тени старых раскидистых деревьев. Многие сидели прямо на жесткой траве, едва покрывавшей бурую землю. Ритмично постукивала качалка, отсасывая нефть.

— Ну, что, товарищи… Можно начинать? — Открыл собрание Тер-Габриэлян. — Времени мало. Предлагаю следующую повестку. Первое — обсуждение конфликтов вокруг коллективного договора. Второе — выступление товарища Азизбекова. Если возражений нет, приступим. Товарищи! Положение по колдоговору остается прежним. Нефтепромышленники умышленно тянут с его подписанием. Их главные возражения — восьмичасовый рабочий день и повышение зарплаты. Спорным остается и вопрос о сверхурочных. И это сейчас, когда цена среднего набора продуктов в рабочих кооперативных лавках возросла на двести процентов, а на рынках и в продуктовых магазинах — на четыреста.

В результате возникли тяжелые конфликты между рабочими и администрацией, которые кончались пока не в пользу рабочих. На некоторых промыслах и заводах хозяева стали действовать хитрее. Они не спорят по принципиальным вопросам, идут на мелкие уступки, подбрасывая рабочим полуобглоданную косточку. И некоторые ее подбирают! Ясно, чего добиваются хозяева. Они хотят нас разделить, вызвать разногласия. Помните, у Насреддина? Целый веник, как ни бились сломать, никто не смог, а вот по одной веточке… весь сломали. Эту политику поощряют «посредники» из эсеров и меньшевиков, возражающие против любого нажима на буржуазию. Недавно на митинге рабочих «Бакинского нефтяного общества» было принято решение, которое я хочу вам прочесть: «…заявляем в категорической форме г. г. нефтепромышленникам, что по первому призыву нашей комиссии по выработке колдоговора мы все, как один человек, станем грудью на защиту как комиссии, так и своих экономических требований. Мы заявляем, что дальше так жить невозможно!»

К Тер-Габриэляну подскочил невысокий рабочий.

— А разве возможно? Салаев моя фамилия. У меня пять детей. Работаю с утра до ночи и никто не скажет, что лопаюсь с жиру. Дети болеют, вечно голодные… Старший донашивает то, что уж мне стыдно носить, а младшие еще после него носят. Хлеб едим только ячменный, да и то пополам со жмыхом, травой и еще аллах знает с чем. Да и такого хлеба по осьмушке на брата. А купить, так за фунт выкладывай два рубля! Живем на Каспии, а рыбы почти не видим. Самому ловить некогда, а купить не на что. Хорошо хоть щавель, орехи, селедка ржавая выручают. Да что я вам рассказываю! Сами живете не лучше. Можно ли так жить? На девятнадцать рублей в месяц! Еще и эту зарплату урезают. А в лавках самые настоящие пауки сидят. Из долгов не вылезаем. Предлагаю присоединиться к резолюции наших товарищей из «Бакинского общества» и добавить, что больше молчать мы не будем. Хватит! — Салаев повернулся к управляющему промыслом: — Пора бы понять, господа, что и мы люди! Такие же люди… А-а! — Он махнул рукой и пошел на место.

Поднялся управляющий промыслом.

— Все это трогательно и я, конечно, доложу хозяину об ужасном положении семьи Салаева. Постараемся помочь.

— Не нужно мне вашей помощи! — вскочил Салаев. — Лучше примите наши условия, чтобы не пришлось нам самим помогать себе.

— Сие от меня не зависит! А доложить — доложу. По поводу же всего остального могу сказать одно: русская промышленность пока отстает и с трудом выдерживает конкуренцию западных фирм. Поэтому любое сокращение рабочего дня приведет нас к катастрофе. Кроме того, все мы граждане великой России и должны прежде всего думать об интересах родины. Идет война, мы работаем на нужды обороны. Следовательно, вопрос о восьмичасовом рабочем дне затрагивает интересы всего населения. Что же касается повышения заработной платы, то при нынешнем экономическом положении это вряд ли возможно. Скорее наоборот, можно ждать даже некоторого снижения…

Собрание заволновалось. Люди кричали, свистели, но как-то неуверенно. Подобного поворота они не ожидали. И так живут впроголодь. Что же будет, если зарплату снизят, а цены на продукты растут каждый день?

Неожиданно шум стих. Поднялся русый парень, повернулся к управляющему и низко, в пояс поклонился.

— Спасибо, дорогой наш благодетель. Хорошо, что упредили. Как сказал тут Салаев: хватит! Попробуйте не прибавить зарплату до третьего июля, о снижении я не говорю. Все бросим работу. Центральный стачком поддержит. На штрейкбрехеров не рассчитывайте, ляжем, а на промысел не пустим. Так я говорю?

— Так, — поддержала толпа.

— Ну, а по договору у нас мнение единое. Принимаем резолюцию: биться до последнего за все пункты. Создать свою рабочую комиссию и укрепить профсоюз. Предлагаю, не откладывая в долгий ящик, избрать председателем профсоюза Али Салаева. Он толковый и настырный. Да и знает почем фунт лиха.

Тер-Габриэлян улыбнулся.

— Кто за это предложение, прошу поднять руки. Воздержавшихся нет? Единогласно. Переходим ко второму вопросу. Я думаю, нет надобности представлять вам товарища Мешади Азизбекова…

Аслан, толкнув плечом Исламбека, шепнул:

— Сейчас кое-кому будет жарко!

Азизбеков поднялся.

— Повторю предыдущего оратора, если скажу, что нефтепромышленники нарочно тянут с решением по колдоговору. Они выжидают, надеясь на махровую контрреволюцию. Выход один. Если предприниматели не желают умерить свои аппетиты, если они не в состоянии дать рабочему даже то, что он имел до войны, если, наконец, промышленность действительно не может работать под их руководством нормально, пусть уходят. Мы вынуждены сказать: — Вы, виновники этой разрухи, не можете с ней справиться. Что ж… Тогда долой грабителей-капиталистов, вся власть Советам рабочих и военных депутатов!

Азизбекову бурно аплодировали. Его знали по всей губернии. Рабочие любили, контрреволюция ненавидела, но побаивалась. Азизбеков продолжал:

— Борьба за коллективный договор все обостряется. Необходимо быть на чеку. Чего только не делают богатеи, чтоб разбить нашу дружбу. Их излюбленное средство — разжигание национальной вражды. Не секрет, что в Баку существуют две крупные националистические организации: мусульманский «Мусават» и армянский «Дашнакцутюн», которые всю свою политику строят на религии, на отсталости человеческого разума.

Он помолчал.

— Ну, что делить вам, трудовому люду — азербайджанцам, русским, армянам, в поте лица своего добывающим насущный хлеб? В перерыве Аршак садится рядом с Мамедом и Иваном, они складывают свои скудные завтраки и едят, не думая о национальности соседа. Вместе они делят нужду, голод и редкую радость. Но вот появляются националисты и начинают внушать… Пропаганда их примитивна до предела. Но усталый, раздавленный жизнью человек не всегда способен разглядеть капкан. Начинают выяснять национальные отношения… В результате оскорбление за оскорбление. Удар за удар. И течет невинная кровь. Мертвыми лежат Аршак, Мамед и Иван. Рядом. Убиваются их семьи. Опять-таки рядом. И хоронят их рядом в одной земле. А где провокаторы? Их — нет. Они сделали свое подлое дело и спрятались, чтобы пересчитывать барыши с потухших очагов.

Для чего это нужно националистам? Чтобы отвлечь внимание от социальных проблем, чтобы вы не подумали: я такой же человек, как хозяин. Почему же у него есть все, хотя он ничего не делает, а у меня, рабочего, нет ничего, хотя моими руками сделано все — золото, дома, корабли, одежда, нефть… На моем поте растут их животы, отвисают подбородки. Темнота — вот что им нужно! Вот какой барыш они получают от национальных распрей. Будьте бдительны! Не поддавайтесь на провокации. В единстве залог нашей победы!..

Обратно ехали вместе. Азизбеков расспрашивал Исламбека о семье, о школе прапорщиков, о службе в армии.

— Как же получилось, что вы — бек, из такой состоятельной семьи, идете к нам, большевикам? Это сознательный или импульсивный шаг? Подумайте, еще раз подумайте.

— Я давно все обдумал. Конфликт с семьей — дело не сегодняшнего дня. Накапливалось по мелочам, а вылилось в разрыв. Я пришел к вам только тогда, когда понял, что это — навсегда. Последний год многому меня научил.

— Я верю. Как вы считаете, Саак?

Тер-Габриэлян достал платок, вытер лицо.

— А если, дорогой Исламбек, вы встретитесь со своим отцом или братом по разную сторону баррикад. Что тогда?

— Вероятно будет бой.

Тер-Габриэлян задумчиво кивнул.

— Это, увы, не так просто…

— Да свой он человек, не выдержал Аслан. — Вместе воевали. Я был у него в эскадроне. Видел Карабаглы в деле.

Азизбекову и Тер-Габриэляну пылкость Аслана понравилась. Саак чуть склонился к Исламбеку.

— Легкой жизни не ждите.

— А я к легкой и не привык.

— Что ж. В последнее время зашевелились меньшевики, эсеры, националисты. Собирают оружие, создают боевые отряды. Приходится готовиться и нам. Пойдете в пролетарскую дружину? Уже было несколько случаев, когда на наших лекторов и пропагандистов совершали нападение. Вам придется организовать их охрану. Согласны? С правилами конспирации вас познакомит Аслан. В среду, к пяти вечера, будьте у меня, Аслан заедет за вами.

Было уже совсем темно, когда Исламбек вернулся домой.