Эмилия Викторовна едва успела к поезду. «Кукушка» чадила и пыхтела, всем своим видом показывая, что готова отправиться в путь.

Подобрав платье, Эмилия вошла в вагон и выбрала место у закрытого окна. Застучали колеса, и Сабунчинский вокзал медленно пополз назад. Проплыла горка — склады Фореров, потом пошли черногородские заводы: длинные шлейфы густого дыма, обволакивая небо, тянулись от нефтеперегонок Нобелей, Манташева, Гукасова, Лианозова.

Апрельское солнце припекало даже сквозь стекло. Вагон был почти пуст: рабочие уезжали на промысла чуть свет, а возвращались в сумерках.

Эмилия вынула из сумочки письмо Веры и стала перечитывать. Это был крик больного, вконец растерявшегося человека.

«Миля! Сестричка моя! После смерти мамы у меня только ты! Что мне делать? Как жить? Я не могу одна. Не переживу всего этого ужаса. Умоляю тебя, приезжай…»

Письмо напомнило ей Петроград в тревожные мартовские дни. Стрельба на улицах, смерть мамы, несчастное лицо Веры — все это было нелегко. Но, наверно, за эти годы она чему-то научилась.

Уже два года в Баку. Привыкла к самостоятельности. «Ты совсем другая», — сказала Вера, изумленно ее разглядывая.

Конечно, восемнадцать и двадцать — разница. В последнее время ее стали побаиваться даже коллеги. Спорить с ней было трудно. Образована, много читает, свободно говорит по-немецки и по-французски. И что не менее важно — самые упрямые, самые трудные дети слушаются ее беспрекословно.

Однако в жизни учительницы «русско-татарской школы Бенкендорфа» была особая область, тщательно скрываемая от посторонних глаз. Возникла «особая область» еще в Петрограде. На молодежных собраниях, где велся жаркий спор о марксизме и большевиках, обсуждались бесчисленные резолюции, судьбы пролетариата и крестьянства России. Тогда-то Эмилия и определила свой жизненный путь. Многие из ее товарищей все еще путали социал-демократов с социал-революционерами, раскачивались из стороны в сторону. А Эмилия уже выполняла свое первое настоящее задание.

Сколько волнений было связано с удивительным свиданием у Лебяжьей Канавки, где она, Эмилия Богданович, присев на скамеечку и мило улыбнувшись незнакомому мужчине в сером костюме, передала в томике Северянина важное сообщение о готовящихся жандармами арестах…

С этого момента началась ее жизнь профессиональной революционерки. Жизнь, полная постоянного риска. Ей доверили подпольную работу среди рабочей молодежи, распространение нелегальной литературы и газет. Она выработала в себе, развила выдержку и характер совсем не девичьи. Однажды ее едва успели предупредить. Шпики шли по ее следам. Пришлось срочно исчезнуть из Петрограда…

Она вспомнила и свой последний приезд в Петроград.

— Не могу я здесь, Верочка. Понимаешь, не могу!

— Но отчего, Миля? — изумилась сестра. — У нас свой дом, слава богу, не нуждаемся. Останься, иначе я умру с тоски. Ты какая-то странная. Что это: нервы, усталость, роман? Или просто каприз? — Вера начала сердиться. — Из столицы, из Петрограда рваться в грязный, замазученный Баку. Неужто это всерьез?

— Да, сестричка. Всерьез. К солнышку привыкла. К теплому морю. Не могу. Давит на меня эта серая громадина. — Она подтянула Веру к окну. С утра моросил холодный и нудный дождь. — Я умру от тоски по большому кавказскому солнцу. К тому же у меня дети. Не забывай, что я учительница.

Так ничего и не поняв, Вера сдалась. Она требовала только одного — писем. Частых и подробных. Эмилия сразу же написала. И вот ответ, полный отчаяния.

Эмилия жила в доме Экков. Приехала она с рекомендательным письмом знакомого, с которым отдыхала в Вёзе. По правде говоря, Эмма Федоровна была несколько удивлена тем, что письмо любимого племянника, датированное августом 1913 года, попало к ней так поздно и что Жанни смело направил к ним малознакомую девушку. Однако приняла она молоденькую учительницу весьма приветливо.

Глава семейства Экков Теофил Адельальбертович представлял в Баку две фирмы — Ревельский машиностроительный завод Фридриха Виганда и всемирно известную — «Зингер». Перед самой революцией его шурин — Евгений Федорович Зире, управляющий губернской казенной палатой в Баку, устроил ему еще одну должность — в страховом обществе «Русский Ллойд». Это позволяло Эккам жить безбедно. Хотя семья у них была немаленькая — три дочери и два сына.

Они занимали в Лютеранском переулке просторную четырехкомнатную квартиру. Эмилию поселили вместе со старшей дочерью — Ильзой. Позднее к ним перебралась и Ютта — вторая сестра.

Девушки быстро подружились, тем более, что Ильза работала в той же школе. Она преподавала немецкий язык, Эмилия — русский. Случалось, впрочем, что в младших классах она заменяла и историка, и ботаника. За два года Эмилия так сблизилась с Экками, что многие считали ее родственницей.

Когда из Ревеля пришло письмо, в котором тетка Лидия сообщала, что кузен Жанни контужен под Верденом, Эмилия имеете с Ильзой проплакала целую ночь Они были помолвлены — Жанни и Ильза.

Но еще ближе ей была Ютта. Своей бесшабашной веселостью она вносила даже некоторую сумятицу в чинный мир семьи Экков. Эмилия понимала девушку лучше, чем отец и мать. Она тоже была такой, пока не нашла свой путь в этом сложном и запутанном мире…

Поезд остановился у грязной платформы промыслового поселка. Кто-то вошел и осторожно сел рядом. Эмилия подняла глаза и насторожилась. Плотный молодой человек, одет по последней моде — черный котелок, клетчатый костюм и белая, до хруста накрахмаленная сорочка. Сидит на самом краю скамейки, напряженно выгнув спину. Узенькие, закрученные кверху усики словно приклеены. На лбу впадинка. Шрам?

Чувствуя, как обшаривает ее фигуру липкий взгляд соседа, Эмилия отвернулась. Незнакомец демонстративно пересел напротив и продолжал ее рассматривать. Она встала, взяла портфель с тетрадями.

— Пардон, сударыня! Мне кажется, я вас знаю. Извините, вы не из молодежного кружка?

Эмилия вскинула брови.

— Сударь, вы ведете себя возмутительно!

— Пардон! Я ничего плохого… Вы же учительствуете в школе господина Бенкендорфа?..

Эмилия не спешила с ответом. «Кто этот тип? Откуда он меня знает?» Столь же бесцеремонно она оглядела его. Память сработала мгновенно. Физиономия знакома. Мельтешил около школы. С двумя жандармскими офицерами.

— Что вам угодно, сударь?

Незнакомец ухмыльнулся, вытащил ил кармана жилета какую-то карточку.

— Я, госпожа учительница, если угодно, представляю исполком общественных организаций.

«Заурядный шпик», — подумала она.

— Я и в самом деле учительница, сударь. Но к вашему сведению не вхожу в категорию лиц, которыми интересуется ваш так называемый исполком. Если вы не оставите меня в покое, я вынуждена буду жаловаться господину Бенкендорфу.

— Напрасно, сударыня, волнуетесь. Я с вами заговорил а надежде, что наши убеждения могут оказаться родственными.

— Любопытно! Какие же у вас убеждения?

Ну, как вам объяснить? В народе нас кличут большевиками… Я, конечно, рискую, открываясь вам…

Игра была слишком грубой, это настораживало. Нужно быстрей от него отделаться. У нее и сумочке лежал пакет, адресованный Шаумяну.

— Ничем не рискуете. Хотя мои убеждения не имеют ничего общего с вашими. Поэтому прошу вас оставить меня в покое.

— Что ж. Очень жаль. — Шпик приподнял котелок. Больше до самых Сабунчей он не проронил ни слова. Но на станции, садясь в фаэтон, Эмилия видела, что и он нанял извозчика, в уличной сутолоке обогнав ее.

Эмилия не знала, что ее осчастливил своим вниманием бывший тайный агент бакинского полицмейстерства Валентин Буров. Человек опытный и проницательный. Однако осадок у нее остался.

К удивлению ребят, с восторгом ожидавших рассказа о няне Пушкина, урок прошел вяло.

— Давайте пока на этом остановимся, — сказала она. — И поговорим о нашей школе. Каждый, кто будет прилежно заниматься, закончит начальный класс и получит возможность учиться дальше. Вы должны помнить, что школа создана на деньги уважаемого хозяина фирмы Александра Михайловича Бенкендорфа. Он занятой человек и все-таки постоянно заботится о вас. О детях рабочих. Он хочет, чтобы вы все стали грамотными людьми.

Мальчик с последней парты поднял руку.

— Тебе что, Попов?

— Госпожа учительница, а откуда господин Бенкендорф берет деньги, чтобы учить нас? Мой папа говорит, что для этого нужно очень много денег. А в школе вон сколько народу…

Эмилия Викторовна вздрогнула.

— Садись, Попов. Дело в том, что господин Бенкендорф сам много учился и стал инженером. Потом работал, копил деньги на добрые дела, ну а теперь открыл эту школу… Ясно?

Мальчик кивнул, но как-то неуверенно. Эмилия покраснела.

— Вы должны учиться, дети, — продолжала она торопливо. — Неучи никому не нужны. Ваши отцы верят, что вы будете для них опорой. А теперь перейдем к правописанию согласных.

Кое-как дотянув до конца занятий, Эмилия Викторовна вернулась в город. Больше всего ей хотелось домой — помыться и отдохнуть. Нужно было, однако, срочно предупредить товарищей…

Солнце уже давно село, когда на апшеронской дороге появился всадник в черкеске и пышной овчинной папахе. Оставляя за собой облака пыли, он обгонял одну арбу за другой.

У первых домишек Бильгя всадник придержал лошадь и дальше поехал легкой рысцой. В некоторых домах еще светились окна. За оградами из бута бесновались на цепях огромные собаки. Человек в папахе не спеша ехал по узким улочкам мимо глухих темных окон. Наконец селение осталось позади. Лишь у самого моря смутно темнел двухэтажный особняк, обнесенный высоким каменным забором.

Всадник бесшумно приблизился к крючковатому старому карагачу и, приподнявшись в стременах, заглянул во двор. На открытую веранду выходило несколько окон, но светилось только крайнее.

Всадник прислушался. Никого. Только мерные всплески волн, да верещанье цикад. Не слезая с коня, он привязал его к дереву, перелез через забор. Осторожно ступая по траве, подошел к конюшне и заглянул в приоткрытую дверь. В стойле лениво жевали траву две породистые лошади. Слабо мерцал керосиновый фонарь. На войлочной подстилке, прижав к себе берданку, посапывал конюх.

Ночной гость мягко прикрыл дверь конюшни и задвинул засов. Оглядевшись, он по лестнице поднялся на веранду и приник к крайнему окну. Просторная комната, освещенная мягким розовым светом лампы, была увешена коврами. В углу на низкой тахте полулежал Муртузбек в небрежно запахнутом халате. Обхватив за плечи девушку, он тянул ее к себе, пытаясь добраться до губ. Защищаясь, девушка уперлась руками в волосатую грудь. Муртузбек плеснул в бокал вино и поднес к ее губам.

Человек в папахе еще раз оглядел комнату. Над тахтой висели ружье и кинжал, на низком столике, уставленном бутылками, лежал револьвер в кобуре.

Незнакомец оторвался от окна, вытащил маузер и резко толкнул дверь. Плачущая девушка вырвалась и, прикрывшись чадрой, уткнулась в угол.

Муртузбек попытался схватить револьвер, но не успел. Маузер уперся ему в лоб.

— Еще одно движение, Муртузбек…

Тон, которым это было сказано, подействовал сильнее, чем маузер.

Муртузбек опустил руки. Но глаза его смотрели внимательно и зорко. «Кто это? Как появился здесь? Где охрана?» — мысли скакали.

— Ч-то тебе здесь нужно? Ты кто?

Человек в папахе угрюмо покосился на девушку, натягивавшую на себя старенькое платьице.

— С возрастом люди умнеют. Ты же, как был — без чести и совести — так и остался. Мерзавец. Я пришел, чтобы сказать тебе: всему есть предел. Я буду судить тебя по законам наших отцов.

Кязымлы затрясся.

— Вот возьми… Здесь много. Еще могу. Девчонку тоже возьми. Нетронутая…

Муртузбек ждал: девушка закричит, бросится во двор. Враг обернется, он выбьет маузер. Прибегут слуги и тогда… Но эта перепуганная дура застыла в своем углу…

Он попытался выгадать время.

— Объясни, в чем дело? Может быть, ты спутал? Я почтенный гражданин республики. Мы можем договориться! Я озолочу тебя… Только оставь мне жизнь!

Незнакомец сказал тихо:

— А ты оставлял жизнь другим? Нет! Тогда получи свое, бек!

Звук выстрела разбудил далеких собак. Внизу заголосил проснувшийся конюх.

— Поправь одежду, — бросил он девушке резко и отвернулся. Крепко взял ее за руку и повел за собой. Она покорно шла, беззвучно всхлипывая.

Конюх бешено стучал в дверь. Грохнул выстрел. Вспыхнули факелы, закричали люди. Лязгнули цепи — кто-то, остервенело ругаясь, спускал собак.

Но они уже перелезли ограду. Он прыгнул в седло, рывком перебросил за спину девушку. Лошадь с места взяла галопом. Всадник гнал ее вдоль самой кромки воды — море сразу зализывало следы.

Девушка судорожно вцепилась в черкеску, губы ее беззвучно шевелились. Порыв ветра сорвал с нее чадру и унес в море. Девушка вскрикнула. Отъехав подальше, всадник придержал коня и обернулся. В тусклом свете луны смутно проступили скуластое лицо, высокий лоб, прищуренные глаза.

— Сколько тебе лет? — спросил он отрывисто.

— Шестнадцать, господин. Простите.

— Давно у Муртузбека?

— Нет, господин. Меня привезли сегодня. Отца арестовали. Муртузбек приехал к нам и сказал, что надо ехать с ним в тюрьму, чтобы освободить отца. Она зарыдала.

— Кто твои отец и за что его арестовали?

— О, господин, не сердитесь на меня. Из Нардарана мы. Мешади Алескер мой отец. Работает кладовщиком на промысле Муртузбека. На прошлой неделе обворовали склад, хозяин заявил в полицию. Отца посадили. И вот сегодня…

— И как же ты! — прервал он гневно.

— Аллах свидетель, господин, я не виновата. — Она плакала навзрыд. — Мне… стыдно вам рассказывать. Муртузбек привез меня на дачу и сказал, что дома он все выдумал, не хотел мать расстраивать. На рассвете отца должны расстрелять за воровство. Он мог бы его выкупить, но для этого нужны большие деньги. Муртузбек сказал, что даст деньги, если я… я…

Дальше можно было не слушать. Остальное он видел сам.

Он толкнул гнедого в галоп. Луна обливала серебром прибрежный песок и черную шевелящуюся громаду моря.

Худая заплаканная женщина открыла дверь ветхого, вросшего в землю домика. Увидев свою дочь с незнакомым мужчиной, она рванула с головы платок и горестно запричитала. Девушка бросилась к ногам матери, косы ее тяжело упали на песок.

— Ана[5], ай ана! Этого господина послал сам аллах. Он спас меня от бесчестия и позора…

Незнакомец спрыгнул с коня, поднял девушку и, глядя ей прямо в глаза, сказал мягко:

— Меня ты не видела, ясно? Ты прибежала сама. Прощай.

Он вскочил на коня.

— Да принесет тебе аллах счастье, добрый человек, — испуганно прошептала мать.