Время, насыщенное ожиданием грозовых событий, бежало быстро. Волнения не стихали. Готовились к решающей схватке рабочие, готовились и враги.

Как-то, проснувшись раньше обычного, Исламбек увидел Ширвани у распахнутого окна. Окно выходило прямо к тагиевской тюрьме. Поэт был грустен.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, смотрю я на эти тюремные окна… За ними живые люди. О чем они думают, глядя сквозь решетку на клочок голубого неба? И кто думает о них?..

— Эту тюрьму ты видишь каждый день. Не понимаю, почему ты вспомнил об этих людях лишь сегодня? Наверно, есть неведомые силы, которые о них позаботятся.

— Зря иронизируешь, Исламбек. Я поэт, а не революционер. Но это вовсе не значит, что я пребываю в неведении. Недавно в Елизаветполе крупного помещика Адильхана Зиатханова назначили начальником уездной милиции. Не как помещика, упаси бог, а как демократа. Раньше его называли мюлькедаром, теперь он — демократ. Парадокс… Похоже, доктор Нариманов прав. — Ширвани остро глянул на собеседника. — Революцию должны делать сознательные люди. Да, кстати, я познакомился с твоим братом. Ты был прав: лучше бы я его не встречал. Носится со своей бандой по лесам и горам Ширвана, расстреливает крестьян. А внешне вы поразительно похожи. Извини меня, но…

— Можешь не объяснять.

Исламбек не мог слышать эти разговоры о брате. Он никогда не идеализировал Теймурбека, а теперь, когда брат стал откровенным бандитом… И все-таки этот разговор был ему неприятен.

— Хочу понять, как он может просто так убивать людей. Один брат — убийца, другой — весь в поисках справедливости… Ты мог бы застрелить человека?

— Конечно, — Исламбек оторвался от бильярда, вскинул кий. — Если это необходимо!

Ширвани вздрогнул.

— Ты бы мог убить? Серьезно?

— Вполне, Алигейдарбек. Я солдат и умею стрелять в людей. Только не в беззащитных. Не в пример братцу. Вот они — шутки природы. Почему бы тебе не написать трагическую поэму о братьях-близнецах, черт побери! И хватит! Больше я не хочу слышать о нем.

— Ты что? С тобой, как под взведенным курком живешь. Сумасшедший… Слушай, что я сделал. Собрал крестьян и отдал им землю. Объявил, что отныне вся земля бека Ширвани принадлежит им.

— Ого! Жест, достойный поэта Ширвани!

— Не жест. Мне всегда казалось, что земля должна принадлежать тому, кто ее обрабатывает. И мне приятно, что моя семья будет теперь окружена уважением свободных людей. Разве не этого хотят люди? — Он вдруг заговорил стихами:

— Время — судья… Почему время? И почему солнце светит тускло? Хорошо, конечно, что у тебя все серьезно, что ты не просто играешь красивыми словами. Но стихи надо довести. Чтоб они жгли, тревожили, звали людей на бон. И давай выпьем за это. Что-то в горле пересохло…

* * *

Воскресенье выдалось неожиданно теплым. Лишь у моря ощущалась прохлада. В бухте дремали баркасы, между причалами, похожими на редкие зубья поломанной гребенки, сновали рыбацкие лодки. Буксир подтягивал к пристани пароход, пришедший из Петровска. Большой южный город жил, казалось, обычной, размеренной жизнью.

Ширвани достал коробку «Дарданелл», с удовольствием затянулся. Исламбек раздраженно покосился на него.

— Бездельники! Ненавижу эти самодовольные сытые рожи. Люди голодают, а они, выставив животы, нагуливают аппетит для новой порции шашлыка.

Ширвани пожал плечами.

— Публика как публика. Та же, что год или два назад. Те же лица, те же манеры. Вот городской голова Лука Лаврентьевич Быч. Рядом бывший помощник полицмейстера Петр Тураков. Что изменилось после падения царя? Ничего. Оставь ты их в покое, перестань злиться. В любом обществе есть и порядочные люди, и подлецы. И, пожалуйста, не разглядывай так прохожих. Ты в форме офицера, меня многие знают. Ого, взгляни, Исламбек!

Со стороны губернаторского сада, где помещалось управление градоначальника, донесся дробный цокот копыт. По Набережной проскакал казачий разъезд, за ним — экипаж, в котором сидели генерал и штатский с острой бородкой.

— Кто такие? — полюбопытствовал Исламбек.

— Не знаешь? Генерал Иннокентий Петрович Соколовский — начальник гарнизона и градоначальник.

— А по какому случаю парадный выезд?

— Не знаю: на воскресную прогулку не похоже. Произошло, наверно, что-то чрезвычайное, раз их сопровождает казачий эскорт.

Кавалькада свернула на Михайловскую и исчезла. Публика, заинтересованная появлением представителей высшей власти, успокоилась. Приятели двинулись было к морю, как вдруг раздался испуганный женский крик:

— О, господи, украли!

Исламбек круто обернулся и заметил метнувшегося в сторону оборванца. Догнал он его быстро. Но мальчишка упрямо сжимал сумочку.

— Зачем воруешь?

Мальчик съежился и захныкал.

— Пустите, дядя!

— Э, нет. Не выйдет.

— У-у, шкура! — завопил мальчишка. — Обрадовался, да? Голодного пацана поймал? Ладно, тащи в милицию. Мне теперь все равно.

— Ого! — усмехнулся Исламбек. — А ты, видать, не трус. Не зря рыжий. Ну раз ты такой смелый, скажи, зачем украл сумочку?

Подросток угрюмо молчал, опустив грязную, давно не чесанную голову. Все произошло так быстро, что гуляющие ничего не заметили. Только Ширвани и пострадавшая дама спешили к ним. Увидев их и испугавшись уже всерьез, мальчишка завопил:

— Я не вор, господин офицер, не вор!

— А как это называется по-твоему? — спросил Исламбек.

— Отпусти мальчика, бессердечный, — вмешался Алигейдарбек. — Он же говорит, что не вор. Ну, бес попутал.

Дама поддержала Ширвани.

— Прошу вас, господин офицер, отпустите мальчика. Будем считать инцидент исчерпанным.

Исламбек взглянул на нее. Большие голубые глаза, длинные брови… Лицо показалось ему знакомым, хотя он был уверен, что никогда раньше ее не встречал.

— Пожалуйста, сударыня. Вот ваша сумка. Посмотрите, все ли на месте?

Дама открыла сумочку и тут же захлопнула, не сказав ни слова.

— А знаете, этот парень назвал меня «шкурой». Смело. А почему украл, не говорит. Ладно, пацан. Иди, да смотри мне! — Он шлепнул мальчика по ягодицам.

— Тетя, — мальчик вытер руками слезы, — извините меня. Я, правда, не вор. В первый раз. Дома сестренка с голоду помирает. Одни мы остались. Я не вор, дяденька.

Алигейдарбек полез в карман за деньгами.

— Возьми, мальчик. — Он протянул пятидесятирублевую купюру. — Этого вам на первое время хватит. Бери, бери, не стесняйся.

Лицо у мальчика стало таким несчастным, что дама вздрогнула и потянулась к нему. Он качнул головой и попятился.

— Чего вы? Не надо. Лучше я пойду. Куда мне с такими деньгами? Никто не поверит, что мои, скажут, украл. — Он устало мигнул рыжими щенячьими глазами.

— Как тебя зовут? — Исламбек пригладил огненные вихры.

— Гена.

— А родители где?

— Папку на фронте убили. А мамку казаки… Лошадью ее придавило. Она долго кашляла. Вот мы с Лизкой и остались вдвоем.

С лица Ширвани медленно сползла улыбка.

— Покажи, где живешь.

— Здесь недалеко, дядечка, в переулке. Сразу за гостиницей. В подвале…

— Ладно, пойдем, — сказал Исламбек.

— И я с тобой… Извините, сударыня, — обратился Алигейдарбек к даме. — Мы вам не представились. Ширвани. А это мой друг Исламбек Карабаглы.

— Очень приятно. Спасибо за помощь. Меня зовут Эмилия Викторовна. — Она изящно поклонилась. — Если не возражаете, я присоединюсь к вам.

— Ради бога! — засуетился Ширвани. — Пожалуйста. Мы будем рады. Веди, герой!

Генка уныло поплелся впереди. Двор за гостиницей оказался узким колодцем между двумя высокими домами; за окнами на веревках болталось застиранное белье, на куче мусора в подворотне дрались тощие кошки.

В дальнем углу дворика открылась узенькая лестница с выщербленными ступенями. Гена юркнул вниз, терпеливо ожидая осторожно спускавшихся гостей. Ширвани предложил Эмилии Викторовне руку. Нижняя ступенька уперлась в рассохшуюся дверь. Мальчик толкнул ее плечом. Из темного подвала дохнуло сыростью. Окон не было, тусклый свет пробивался в узкую щель над дверью. Вздувшийся потолок угрожающе навис над двумя колченогими табуретками и кривым столом. Кроватей не было. Их заменял ворох соломы, брошенной прямо на земляной пол. На соломе под изодранным одеялом лежала девочка. Ее большие, немигающие глаза испуганно смотрели на брата.

Ширвани неуклюже потоптался на месте, не зная, что с собой делать. Эмилия Викторовна опустилась на колени возле больной и взяла девочку за руку. Тоненькая, как иссохший стебелек рука пылала жаром. Гена присел рядом с сестренкой, погладил ее по голове.

— Ты чего, Лиза? Ты не бойся.

— Их нельзя здесь оставлять. Девочка тяжело больна, — тихо сказала Эмилия Викторовна. — Нужен врач. Немедленно.

— Что делать? — Исламбек выпрямился, тронул рукой мокрый потолок. — Как ты думаешь, Алигейдарбек, спасут их пятьдесят рублей?

— Да, да! Ты прав, дорогой. Это чудовищно. — Ширвани решительно обернулся. — Эй, Гена! Ну-ка, бегом за фаэтоном. Слышишь? Бегом!

Гена стремглав бросился к выходу. Он ни о чем не спросил, будто давно ждал этой волшебной фразы: «Беги за фаэтоном!». Он торопился, чтобы успеть, пока не исчезло чудо.

За два часа все было устроено. Гену и Лизу поселили в самой солнечной комнате просторной квартиры Ширвани. Поэт был растроган. Эмилия Викторовна, принимавшая горячее участие в переселении, решила подождать врача. Уложив в постель выкупанную Лизу и глядя в ее обескровленное личико, она никак не могла успокоиться.

— Господин Ширвани, ваша готовность помочь детям заслуживает восхищения. Их надо учить, чтобы они выросли грамотными, интеллигентными людьми…

Приехал врач. Тщательно осмотрев Лизу, он нашел, что основной недуг — истощение. Он не сказал, однако, ничего определенного, осторожно намекнув, что не следует терять надежды.

Как только за врачом закрылась дверь, Ширвани и Исламбек растерянно переглянулись. Питание и лекарство — понятно, с этим они управятся. Но кто будет ухаживать за девочкой? Эмилия Викторовна не колебалась.

— Если позволите, я возьму это на себя. — Предложение было встречено с таким энтузиазмом, что Эмилия смутилась. Чтобы скрыть смущение, она заговорила особым, шутливо-серьезным тоном строгой классной дамы. — Итак. Мы имеем кучу рецептов и два гроша надежды. Срочно нужно в аптеку и на базар. Этим я попрошу заняться вас, господин Ширвани. Гена вам поможет. А вы, Исламбек, пожалуйста, посидите возле девочки. Я пока постираю ее белье и предупрежу своих. Я живу недалеко. Да, у чужих. Но эти чужие мне ближе родных!

Алигейдарбек и Гена отправились на рынок. Исламбек устроился в кресле возле притихшей Лизы. Эмилия, взяв одежду девочки, ушла в кабинет, где стоял телефон. Девочка лежала неподвижно, не поймешь — спит или нет, веки опушены. Только ручонки, неправдоподобно тонкие, судорожно дергались на одеяле.

Много тяжелого довелось видеть Исламбеку, но разве сравнишь это с болезнью ребенка… В какой-то момент ему показалось, что девочка перестала дышать. Он вскочил, нагнулся к запекшимся, в трещинках губам. Нет, слава аллаху, ресницы дрогнули, на виске пульсирует жилка… Он сел в кресло и позволил себе расслабиться. За дверью послышались быстрые шаги. Исламбек прикрыл веки и в овальном зеркале над мраморным амуром увидел отражение Эмилии. Глаза ее сияли, из прически выбилась прядь. Она подошла к ребенку, поправила одеяло, постояла перед Исламбеком…

— Спите? — спросила шепотом.

Он не ответил, незаметно подсматривая в зеркало. А-а-а… Трогаешь погоны? Только сейчас заметила. Думай, милая, думай. Я ведь о тебе тоже ничего не знаю. Кто ты? Барышня с курсов, играющая в благотворительность? Или действительно душевный человек? Мало я видел добреньких девиц, брезгливо пробегающих мимо коек с умирающими солдатами. Откупались деньгами и подарками… Стоит холодная, настороженная, губы покусывает. Не будь этих несчастных детей, наверно, давно хлопнула бы дверью. Впрочем, к чему продолжать эту нелепую игру? Он открыл глаза.

— Эта форма — остаток былой роскоши.

— Ах! — вскрикнула Эмилия Викторовна. — Как вы меня напугали! Я думала — спите.

— Нет. Подглядывал за вами. — Он кивнул на зеркало. — А потом стало неловко. Вы уж извините. Дозвонились?

Эмилия села напротив — напряженная, недоверчивая.

— Да. С Юттой говорила, дочерью хозяйки. Мы с ней друзья. — Отвела взгляд в сторону, поиграла часиками на цепочке. — Знаете, она рассказала петроградские новости. Представляете, чернь бунтует! Сброд солдат и рабочих устроил демонстрацию. Казаки и юнкера открыли по ним огонь. Спасибо Керенскому. Временное правительство, наконец-то, заняло принципиальную позицию. Народ — это стихия. И управлять им надо… — она сжала руку в кулачок, — жестко!

Исламбек даже глаза протер: «Вот так штучка! Расстреляли голодных рабочих, а она… Какой же идиот! Раскис».

Он встал и застегнул китель.

— Вот что, барышня. Вы тут сами с поэтом разбирайтесь, а мне пора…

Исламбек не заметил, как лукаво сверкнули золотистые искорки в ее глазах.

— Нет, нет. Одна? В чужом доме? И потом… Мне надо с вами посоветоваться. У меня в Петрограде сестра. Я хотела… Я обещала скоро приехать. Но эти несчастные дети… Как вы думаете?

— Я вам не советчик, барышня. Очень сожалею. Если желаете, могу проводить.

Ширвани сразу ощутил напряжение. Исламбек и Эмилия сидели в разных углах, разделенные тяжелым молчанием.

— Эмилия Викторовна! Исламбек! Я спешил, — он засуетился над свертками с едой. — Устали ждать, наверно?

— Ты что? — Исламбек развел руками. — Сидим вот, переживаем за Временное правительство. Либеральничают там в Петрограде, оказывается! Вместо того, чтобы стрелять, давить. Народ — это же стихия…

Он вышел, хлопнув дверью.

Эмилия не выдержала и рассмеялась. Вечером она писала в Питер:

«Я надеялась скоро встретиться, успокоить тебя. Наверно, одной страшно? Потерпи немного. Сейчас выехать не могу, но верю, скоро мы будем вместе. Ты всегда говорила, что я решительнее, сильнее тебя. Наверно, ты права, Верочка. Я не потерялась в этом хаосе. И тебе не дам. Задерживают обстоятельства. И еще — встретила очень интересных людей. Не сердись! Что бы ни случилось — жизнь прекрасна. Через несколько дней напишу подробнее. Завтра рано на поезд, а уже полночь. Целую мою маленькую, старшенькую.