В апреле 1917 года Исламбек приехал в Баку. Он по-прежнему был в офицерской форме. Но лицо, обросшее бородой, стало суровым и жестким. Глаза смотрели недоверчиво. Он еще и сам не знал, что потянуло его в Баку, чего он искал, бесцельно блуждая по весеннему городу.

На центральных улицах, где раньше в роскошных экипажах разъезжала местная знать, теперь встречались колонны демонстрантов с полотнищами: «Долой войну», «Да здравствует свобода!» Азербайджанцы, армяне, русские шли вместе. Исламбек понимал, что это серьезно — такое единство он видел впервые.

Лозунги заставили его задуматься. Свобода… Но как ее будут добиваться? Бескровных революций не бывает. Он заметил казачьи разъезды. Всадники покуривали и вроде бы не замечали демонстрантов. Исламбек вспомнил ироническую сказку про моллу, спасавшего луну из колодца. Ему, прапорщику, многое казалось странным. Но он чувствовал, сколько скрытой энергии в колоннах демонстрантов, уверенности в правоте своего дела. Пожалуй, только сейчас он понял главное: революция закономерна. Народ не хочет воевать. Люди хотят хлеба, свободы… Кто может остановить эту волну, способную смести в своей справедливой ярости все, что окажется на ее пути?

У входа в гостиницу «Метрополь» Исламбек поднял с тротуара несколько разноцветных листовок. Одни ратовали за продолжение войны, другие проклинали ее зачинщиков. Он невесело усмехнулся.

Шло время. Пора было определяться, решать, какой же берег ему ближе. Но человеку, далекому от политики, трудно разобраться в этом водовороте страстей. Ясно одно — к старому он не вернется. Это он решил твердо. Новое? Если бы он мог определить, кто есть кто и какая у кого правда…

На Ольгинской, у магазина «Царство цветов» Исламбек обратил внимание на группу маузеристов. Вели они себя вызывающе. Впереди, заложив руки за спину и грубо расталкивая прохожих, шел толстяк. За ним, чуть отступя, плелся кларнетист, наигрывая заунывную армянскую мелодию. Его сопровождали разбойничий свист и выкрики всей компании.

Исламбек замедлил шаг, с интересом посматривая на эту странную процессию. Кто-то осторожно тронул его за локоть. Невысокий еврей в мягкой велюровой шляпе сказал грустно:

— Вы их видели, господин офицер? Так это маузеристы. Чего они только не выделывают. Я врач, привык оказывать людям помощь, а они… Вы еще увидите, чем это кончится.

Исламбек промолчал. Врач понимающе кивнул и, бормоча себе что-то под нос, побрел дальше.

И сразу же из-за угла Меркурьевской грохнули выстрелы. Человек обернулся и развел руками: ну, что я говорил?

Вечерело, когда прапорщик очутился у домов-близнецов на Телефонной. Эти два доходных дома, принадлежащих Ага Мусе Нагиеву, почему-то напомнили Исламбеку о родном брате. Нехорошо, но в последнее время он думал о нем только со злобой. Одновременно и ждал, и не желал этой встречи.

Мал особняком, притиснувшимся к одному из домов Нагиева, зажглись огни. Яркая реклама вписала в наступавшую темноту: «Кафе-шантан «Дикая кошка». Бывать в нем Исламбеку не доводилось. Но имя этой «кошечки» знали все. В кафе собирались офицеры, бездельничающие бекские отпрыски, картежники и кокетки. Здесь кутили, проматывали состояния, скандалили, стрелялись, торговали наркотиками и, между делом, занимались политикой.

Исламбек не любил подобные заведения, не пошел бы и сейчас. Тем более, что рядом был дом отца. Но в нем жил Теймурбек.

…Если бы у него спросили, когда началась эта вражда между ними, братьями-близнецами, он, наверно, ответил бы, что она существовала всегда. За что не любил его брат? За неумение врать, за прямоту и неуступчивость, за дикое упрямство. Из всего этого еще в детстве он научился извлекать выгоды, особенно, когда дело касалось подарков или наказаний. Подарки обычно получал Теймурбек, наказания доставались брату.

Исламбек сносил порку молча, сжав зубы, и это только распаляло отца. А Теймур с невинным видом корчил рожи. Потом они оставались вдвоем и начиналась драка. Силой их бог наделил одинаково, трусом Теймурбек не был. Но ему не хватало бойцовской ярости, энергии и напора. Поэтому он чаще оказывался битым. И тогда начиналось мщение: «нечаянные» доносы, насмешки, мелкие гадости. Отец его поддерживал, он быстро сумел стать любимцем.

Отец определил их в тифлисскую школу прапорщиков. Жизнь в чужом городе немного сблизила их, и вначале они держались вместе. Вскоре, Теймурбек обзавелся ватагой друзей и голубоглазой феей, а Исламбек подружился с неутомимым весельчаком Гиви Церетели. Они всюду бывали вместе — на плацу, стрельбищах, в увольнении. Они охотно делились друг с другом своим коротким прошлым и великими планами на будущее.

У отца Гиви был небольшой книжный магазин. Когда-то он мечтал писать, но жизнь не сложилась. Писателем он не стал, зато трудно было найти в Тифлисе лучшего знатока грузинской литературы. Посещения этой семьи превратились для Исламбека в праздник. В доме друга он встречал многих интересных писателей Грузии. Здесь впервые услышал он имя Александра Казбеги, прочел бессмертные строки Шота Руставели.

Как-то, после строевых занятий Гиви сообщили, что его ждет у проходной девушка. Вернулся он быстро, и таинственно подмигнул Исламбеку. Едва они остались вдвоем, он вытащил из кармана тонкие книжицы.

— Смотри, это Маркс! Это — Ленин. Дали на одну ночь! Слышал о таких?

— Нет!

В комнату, где они уединились, заскочил Теймурбек. Гиви поспешно сунул книжки под матрац.

— О чем шепчетесь, заговорщики?

Церетели не растерялся.

— О тебе и твоей пассии. Думаем, как отбить.

— А чего думать? Кто мне сейчас одолжит рублей десять, получит ее… скажем, на недельку! Идет?

Гиви широко улыбнулся:

— Ты можешь вырасти в большого мерзавца.

Теймурбек зло прищурил глаза, но реально оценив свои шансы, предпочел обратить все в шутку.

— В таком случае карьера моя обеспечена. Вы идете в столовую или остаетесь шептаться?

Он подозрительно переводил взгляд с одного на другого, но Гиви весело подхватил братьев под руки.

— Пошли, пошли! Я готов самолично съесть быка, только бы в нем не было мелких косточек.

Часа через два, во время занятий верховой ездой, Церетели вызвали к начальнику школы. Еще через час Исламбек, встревоженный долгим отсутствием Гиви, отпросился у поручика, который вел занятия, и поспешил к штабному флигелю. Подбежал он в тот момент, когда жандармы выводили Гиви. Глаза их встретились, и Церетели, презрительно усмехнувшись, отвернулся. Стало сухо во рту. Мелькнула мысль: он считает…

Через день, в приказе по школе Исламбек встретил две фамилии.

«По причине политической неблагонадежности и за распространение крамольной литературы среди учащихся школы курсанта Церетели Г. А. отчислить».

И второе:

«За примерное поведение, верность царю и отечеству курсанту Карабаглы Теймурбеку объявить благодарность с предоставлением недельного отпуска».

— Подлец! — Исламбек кинулся на поиски брата. Но тот, не предупредив, уже отбыл в свой «краткосрочный» отпуск.

Через несколько недель их досрочно произвели в прапорщики…

Решительно толкнув дверь, Исламбек вошел в дышащий винным перегаром зал. Табачный дым, запахи зелени и жареного мяса, жующие рты, хохот, крики, ругань, музыка, снующие взад и вперед официанты — все это с непривычки ошеломляло.

Все столы были заняты. Лишь в конце зала Исламбек обнаружил маленький столик, за которым сидел представительный мужчина во фраке. Потягивая из бокала вино, он с интересом рассматривал публику.

— Милости прошу, — он кивнул и мягко улыбнулся. — Позвольте предложить вам это вино. Только здесь вы найдете настоящее марочное. Буду польщен, если вы не откажетесь составить мне компанию, господин поручик…

— Прапорщик, — поправил его Исламбек.

— Извините, сударь. Слабо разбираюсь в регалиях.

Вдруг он нахмурился. Исламбек перехватил его взгляд и обернулся. В дверях стоял толстый пьяный маузерист — тот, которого он недавно видел на Ольгинской.

— Пожаловала сама власть, — иронически вздохнул сосед. — А власть — хрупкая вещь! Разве ее можно давать в грубые руки… Впрочем, сегодня власть не дают, а берут. Берут те, у кого есть оружие.

Маузерист небрежно облапил хихикавшую девицу в коротком платье и чмокнул в губы.

— Гиде ты была, дочь шайтана? Цели ден ищу, с ног сбился. Ну-ка пашли. Пашли, Стьёпка ждет… Такой прелист! — Шлепнув девицу по заду, он подтолкнул ее к выходу.

— М-да, такие вот дела, господин прапорщик, — прокомментировал сосед. — Знамение времени! Иногда, уверяю вас, час равен целой жизни…

— Вы о чем?

— Мне довелось побывать в Тебризе. Столкнулся с любопытным явлением. Проституция там носит, представьте себе, вполне откровенный, узаконенный характер и именуется «Сийгя». А знаете, что это такое? — губы собеседника тронула усмешка. — Понравилась вам бабенка, можете заключить с ней брак на час, на день, на неделю. Представьте себе, даже если обе стороны семейные… Согласен — мерзко, но там хотя бы закон придумали. А у нас вообще творится черт знает что… Женщины хотят сбросить чадру, юноши бунтуют против закона предков. Совсем стыд потеряли. Кое-кто называет это свободой… — Он заглянул в холодные, трезвые глаза Исламбека.

— Откуда такое берется? Европа?! Но мы — Восток. У, нас свои обычаи, нравы. Если теперь разврат и пошлость считают демократией, то мусульмане должны дать ей бой. Не так ли, господин поручик?

— Прапорщик.

— Ах, не все ли равно, — качнул головой сосед. Допил остаток вина, причмокнул толстыми губами и доверительно наклонился к Исламбеку: — Вы с фронта? Как там дела?

— Как говорится, бои местного значения, — невесело улыбнулся Исламбек.

— Я так и думал. И фронт — не фронт! Кто командует человеческими судьбами? — Он пожал плечами. — Его превосходительство дашнак! Истинные же мусульмане позволяют им по вечерам лапать публичных девок, а с утра кричать — «Да здравствует революция!» Разве это не девальвация принципов, сударь?

Слушая, Исламбек пытался вспомнить, откуда знаком ему этот человек. И еще — пора было заказывать, он поискал глазами официанта. Сосед угадал его намерения.

— Понимаете, я большой гурман — это видно по моей комплектации, и поэтому на столе полно еды. Пожалуйста, угощайтесь! Будьте моим гостем. — Не дожидаясь ответа, он сам налил ему вина. — Простите, если докучаю. Но ваше лицо, — он вытер синим платком вспотевший лоб, — удивительно знакомо мне. Скажите, вы мусульманин и, наверно, из состоятельной семьи, не так ли?

— Наверно.

— Тогда позвольте представиться: Алигейдарбек Ширвани. Удивительный у нас город. Выйдешь из дому и обязательно столкнешься с кем-нибудь из знакомых. Но вы, господин офицер, не подумайте, что я здесь завсегдатай. Просто добропорядочный, несколько, признаться, растерявшийся интеллигент. — Ширвани грустно усмехнулся. — Таких теперь немало.

Исламбек вдруг вспомнил. Это же поэт Ширвани! Господи, как он изменился! Поседел, обрюзг, а был таким щеголем.

Ширвани словно угадал его мысли.

— Я был поэтом, пока вдохновенье жило в моей душе. А теперь… пью. И, представьте, нахожу в вине утешенье. В прошлом году я гостил у приятеля в Париже. Если бы я знал, что наш монарх слетит с трона и начнется такая вакханалия, ни за что не вернулся бы в Баку, в этот кромешный ад!

— Ад, говорите? Почему?

— О, господин офицер, побольше приглядывайтесь и поймете. В «Дикой кошке» относительно спокойно: еда, вино, музыка и очаровательная Лизабет Дюпо… А где-то льется кровь, во имя сильных мира сего. И опять расплачивается простой люд. — Он на мгновенье умолк. — В этом хаосе я только наблюдатель. Вы ешьте, а то я, кажется, заговорил вас… Что делать! Когда люди хватаются за оружие, им не до поэзии. Вы, вероятно, думаете, что перед вами просто болтун и скептик. Так?

Исламбек не ответил.

— Предпочитаете отмалчиваться? Видно вас не коснулись беды безвластия или, как сейчас модно, двоевластия?

— Ошибаетесь, господин Ширвани.

— Ах и вам досталось? — глаза собеседника округлились. — В таком случае пейте, господин офицер! В этом, пожалуй, единственное спасенье. Великий жизнелюб Хайям оправдывает вино. А вы волевой, если умеете сохранять спокойствие. Мне легче, когда пью. Вино туманит, дарит чувство освобождения, хоть на несколько часов. Пейте, прапорщик!

— Зачем? И что делать через несколько часов? Тогда и огуречный рассол не поможет…

Густые брови Ширвани поползли вверх.

— Знаете, молодой человек, даже отлично оснащенный корабль, попав в шторм, может потерять управление. А тут? Не знаешь, какому богу молиться. Искусство, литература, культура — все выброшено за борт, к чертовой матери.

— Кем? — требовательно спросил Карабаглы.

— Временем. Брат убивает брата, отец — сына, женщин насилуют, мусульманин дерется с армянином, друг предает друга. Честь продается с молотка, как барахло на аукционе. Люди перестали быть людьми. Прав Хайям: «О, нерожденные! Когда б о наших муках вам довелось узнать, не шли бы вы сюда…». А вы спрашиваете, господин прапорщик, зачем пить? Затем, чтобы забыться, чтоб все это, — он махнул рукой в сторону зала, — виделось как сон, как бред. Вот вы — офицер! Чем вы собираетесь заниматься? Воевать?

— Нет.

— Понимаю! — Он снова приложился к бокалу. — Понимаю! Вы думаете, что бывший поэт спился? Увы, сын Асадбека Ширванского еще не рехнулся. Я просто не питаю иллюзий. Был царь, был порядок, а теперь что? Исчезло даже наше хваленое национальное гостеприимство. Вместо плова вас встречают пулями. Беки и ханы, вооружившись до зубов, защищают свое. Крестьяне грабят беков. Страшно и больно за судьбу моего народа…

Зал взорвался аплодисментами. На эстраде возникла тоненькая женщина, присела в легком реверансе и запела. Исламбек с минуту смотрел на нее, не понимая. Пела она по-французски.

— Мадемуазель Ли поет свое знаменитое «последнее танго», — пояснил поэт. — Как видите, все последнее. Вчера на пятачке у дома Селимбекова я видел этого маузериста. Он притащил оратора, который долго вопил о том, что революция сделана и народ не должен идти на поводу у большевиков, а обязан подчиниться демократической власти и отдать все силы на разгром врага. А в финале заявил, что необходимо последнее усилие и придет победа! Вот вы улыбаетесь, а каково было мне, когда во втором ораторе я узнал моллу Шафи Риза Сеида. Оказывается, и молла занимается политикой. — Ширвани покачал головой. — Собственно, чему удивляться?! Идет настоящая борьба за души людей… Да и большевики не спят. Слыхали о докторе Нариманове?.. Я с ним знаком. У него есть принципы, которые можно уважать. А относительно того, что он похищает чужих жен… Это, знаете ли, абсурд! Самая настоящая чушь. — Ширвани усмехнулся и, понизив голос, заключил: — Вот такие у нас дела в Баку! Я осторожен и еще на прошлой неделе вывез семью в селение. Там им будет спокойнее. Крестьяне у нас добрые, мирные. Как вы считаете?

Исламбек пожал плечами. Его тяготил этот долгий разговор.

— Не знаю. Но в одном, вы, господин Ширвани, безусловно, правы. Большевики чужих жен похищать не станут. Чаще это делают беки.

— Что?! Ах, да… Семья не без урода! Но и большевики нас, беков, называют бандитами. Какой же я бандит, если в жизни курицы не зарезал?

— Вы правы, семья не без урода… И все же, мне кажется, не надо вам больше пить. Возьмите себя в руки, господин поэт. Трезвый ум лучше отличает друзей от врагов. А это сейчас необходимо.

Ужин они закончили в молчании.

— Пожалуй, пора, — предложил Исламбек.

— Да, да. Я только хотел вам сказать, что как офицер и представитель нашего сословия, вы должны защитить нас… от посягательств бунтовщиков.

— И не подумаю, — неожиданно резко возразил Исламбек.

— О! Вы партийный? Социалист?

— Нет. Я бывший офицер царской армии. Беспартийный. И, если вам угодно, сударь, сын Мусабека Карабаглы, Исламбек.

— Боже мой! За один вечер столько неожиданностей. Простите, ради аллаха! Как же, как же, я знаю доброго и почтенного Мусабека.

Прапорщик нахмурился.

— Уже поздно. Куда запропастился наш официант?

— Не беспокойтесь, сударь… — Ширвани встал и вернулся причесанный, подтянутый, почти трезвый.

На улице было прохладно. Бодро помахивая дорогой тростью, поэт спокойно шагал рядом с Исламбеком. На углу он заметил фаэтон с дремавшим на козлах кучером. Ширвани пришла было мысль прокатиться по ночному городу. Извозчик ответил резко: — «Занято»! И почти в ту же минуту из дверей выпорхнула сопровождаемая каким-то франтом певица Лизабет Дюпо.

— Вы прелестны, мадмазель… Я умираю от любви…

Француженка громко рассмеялась.

— О, месье, нон, нон!

— Мадмазель, я не сделаю ничего плохого. Я благородный человек. Да, да!

Француженка быстро села в фаэтон, тронула зонтиком извозчика. Франт еще долго топтался у кромки тротуара, махая шляпой, восторженно закатывал глаза.

Алигейдарбек усмехнулся.

— Вы понимаете по-французски?

— Немного.

— Видали вертопраха? Таким живется легко. А рыжая бестия хороша! Сирена. Говорят, неприступна. Отказывается от самых соблазнительных предложений. Впрочем, не очень верится.

Они дошли до Большой Морской, миновали пассаж.

— Я только из глуши, — заговорил Исламбек. — Давно не был в Баку, многого не знаю. Вот вы, уважаемый Алигейдарбек, помянули о благородстве беков. Я был на войне и поверьте — только там, где смерть ходит рядом, люди раскрываются по-настоящему.

Ширвани, за весь вечер не услышавший от Исламбека и десятка фраз, взглянул на него с изумлением.

— Господин прапорщик, да вы настоящий оратор.

— Ничего подобного. Я никогда не умел говорить. Просто хочется… В общем, надо оставаться человеком. В любых условиях.

Ширвани ухватил пальцами пуговицу на френче Исламбека.

— Продолжайте! Я слушаю вас с интересом.

Они пересекли улицу. У броской афиши синематографа «Форум» Исламбек остановился.

— Читайте, господин поэт, читайте! Вот она — ваша безграничная любовь к царю-батюшке, богатству и благородству…

Ширвани прочел вслух:

«Позор дома Романовых». Фильм в четырех действиях.

1-я часть. «Гришка Распутин найден».

2-я часть. «Гришка и Александра»…

Ширвани замолчал и долго стоял у афиши, задумавшись.

— Господин Исламбек, — сказал он, наконец: — Вы меня удивляете. Вы что ж, хотите лишить меня последней надежды?

— Я? Надежды? Вы шутите… Мне всего двадцать лет…

— Двадцать? — Ширвани взглянул на него: высокий, плечистый… — Тем более не понимаю. Это смутное время либо делает молодых стариками, либо, как наждак, оттачивает их. Видимо в свои двадцать лет вы многое пережили.

— Может быть. Во всяком случае Распутин и распутинщина меня не удивляют. Война чему-то учит. — Голос Карабаглы дрогнул. — Я просил вас не пить. Конечно, это не мое дело. Но и я на распутье… Хочется, чтобы умный собеседник был трезв.

— Вы преувеличиваете, Исламбек. Все происходящее меня буквально раздавило. Я плохой советчик.

Заметив свободный фаэтон, он взял спутника под руку.

— Проедем по ночному городу. Легче будет думать. — Перед молоканским садиком Ширвани прервал молчание.

— Отец рассказывал, что на этом месте полвека назад был пруд, рос камыш. Представьте, здесь стреляли уток и ловили рыбу.

— Время… — Исламбек вздохнул. — Извините за любопытство, сколько вам лет?

— Уже под сорок.

— Любили?

— Кто его знает… Наверно. Я ведь женат, у меня двое сынишек.

— Тогда вы должны меня понять. Совсем недавно я собирался стреляться, не хватило воли.

— Самоубийство?! Ужасно. Неужто это серьезно?

— Не помню, кто сказал, но все равно очень мудро. Видеть невидимые, но подлинные грехи человеку мешают видимые, но мнимые добродетели.

— Прекрасно. Но вы не сказали о главном, Исламбек.

— Об этом тяжело говорить. Да и смахивает на дешевую мелодраму.

— В молчании сердце каменеет, Исламбек. Располагайте мною.

Фаэтон свернул у губернаторского сада и поднимался теперь к Николаевский — мимо домов Лалаева-старшего и Гукасова. Карабаглы взял предложенную папиросу, затянулся.

— Ладно. История началась года два назад. Было нас два брата. Мы — близнецы. И очень похожи, только у брата родинка на подбородке. Смешно… Отец нас постоянно путал, отличал меня по упрямству. Я упрям… Это скверно?

— Почему же? Дело в направленности.

— Вы знаете, наверно, что мой отец, при всей своей расточительности, был богат. Две сотни крестьян работали на него. Он проматывал в кутежах тысячи, ездил в Европу, в Стамбул, а нас, братьев, держал жестко. Когда мы окончили гимназию, началась война. По примеру Шамси Асадуллаева, отец определил нас в тифлисскую школу прапорщиков. Произвели нас через два месяца после начала войны с Турцией. Но направили нас, заметьте, не на фронт, а в бакинский гарнизон. Потом я узнал, что помог губернатор Алышевский. Наши первые погоны отец решил отметить пышно. Кутили несколько дней. А какие говорились тосты! О чести, бескорыстии, благородстве! Ораторы сменяли друг друга: Шамси, Мартынов, Докучаев, Алышевский… Представьте, в центре внимания был Теймурбек. Он умеет подать себя, выделиться. Честолюбие? Пожалуй. Но главное для него — выгода. И он превосходно вписывался в компанию тех, кто пировал за отцовским столом…

— Гм! Скажите пожалуйста… Стало быть, в восемнадцать лет вы уже умели делать выводы?

— Какое тут требовалось умение! Шла война, люди гибли, а у нас дома пировали, болтали об отечестве те, кто дальше Баладжар на фронт не ездил.

— Что ж, это принципиально.

— Словом, я ушел. Бродил по городу и думал о том, как бы попасть на фронт. Я считал, что офицер должен воевать за отечество не на словах, а на деле. Не помню, как очутился на Базарной, где торгует халвачи Кербалай…

— Знаю этого старого шутника.

— Лучше бы я там не появлялся… Девушка покупала халву для брата. Я случайно увидел ее лицо. В общем понимаете… Влюбился с первого взгляда. Она схватила братишку и убежала. Помог Кербалай Юсиф. Назвал имя девушки, рассказал о родителях. Ее отец Али Мирза служил счетоводом у нефтепромышленника Муртузбека Кязымлы. У них был домик в узком дворике на Старопочтовой. Люди бедные. Очень. Хотел я пойти к ним, но не решился, Вернулся домой и всю ночь не спал. Утром попросил отца послать сватов в дом Али Мирзы. Видели бы вы лицо отца, послушали бы, как «благородный» человек оскорблял родного сына. «Да как это ты посмел даже думать о невесте, у которой ни родства, ни капитала». Договорился до того, что я собираюсь запятнать его репутацию, что достойные люди при встрече будут от него отворачиваться. Я пытался объяснить, что полюбил эту девушку, и никаких капиталов мне не надо. Отец расхохотался, назвал меня мальчишкой и велел выбросить дурь из головы. Но я стоял на своем. Он стал кричать: «Разорить меня хочешь? Отдать богатство нищим?» Мне никакого наследства не нужно, говорю, пусть все достанется Теймурбеку. Тогда отец утих, сказал спокойно, что у истинного мусульманина не должно быть любви. Одна жена — не жена, а любовь — обуза. Привел в пример себя: вот у него две жены в Карабахе, третья — моя мать, здесь в городе. Без любви и без всех этих страданий, выдуманных поэтами, живется неплохо. Но я то знал, сколько слез проливала мать, когда он уезжал в Карабах. Вскоре появился Теймурбек и, уяснив в чем дело, стал издеваться… Я сдержался. Вечером ушел из дому и поселился в казарме, потом отправился к родителям девушки. Встретили меня очень тепло, выслушали. И поверили. И моя Багира поверила. Мы решили пожениться.

— Вы молодец, — воскликнул Алигейдарбек.

— Не спешите! Мой любезный брат выследил меня и донес отцу, что я бываю в доме Али Мирзы. Пользуясь своими связями, отец добился, чтоб меня сразу отправили на фронт.

— Это жестоко!

— Таковы нравы благородных беков. Все вроде бы делается ради «намуса», чести. Жизнь без любви, три или пять жен… Это они называют намусом. Потом я был тяжело ранен под Эрзинджаном. После госпиталя приехал в Баку. Хотел перед возвращением на фронт увидеться с ней. Не довелось.

— Разлюбила?

— Погибла.

Исламбек откинулся на спинку сидения и умолк. Ширвани взял его за руку.

— Несчастный случай?

Исламбек снова закурил.

— В «Дикой кошке» вы говорили о чести, достоинстве беков. Отец Багиры работал у Муртузбека Кязымлы счетоводом. Однажды Муртузбек увидел Багиру. Ему за пятьдесят, а ей было семнадцать. Старый развратник воспылал к девушке страстью и послал сватов. Им ответили, что девушка помолвлена и что жених на фронте. Муртузбек не отступил. Отправил Али Мирзу на неделю в Петровск, а в его дом подослал кочи[3] с нукерами[4]. Они похитили девушку и увезли ее на дачу Муртузбека в Бильгя. И там почтенный бек обесчестил ее… Она не вынесла позора, облила себя керосином и сожгла. Умирала долго, в страшных мучениях. Извините, больше не могу…

Ширвани застонал, закрыв лицо руками.

— Когда отец вернулся из Петровска, дочь похоронили. Али Мирза пошел к Муртузбеку и сказал, что заявит властям.

— Верно! Такое преступление должно быть наказано!

— Увы! В ту же ночь в его дом ворвались кочи, убили и Али Мирзу, и двенадцатилетнего мальчика Эльчина, ранили мать. Им было приказано вырезать всю семью. Грабить-то было нечего.

— Неужели… Муртузбек?! А полиция? Что полиция?

— Станет она искать, кто убил какого-то бедняка. Муртузбек богат, уладил все без скандала.

— И что же вы, Исламбек?

— Как положено, я вынес ему приговор. И не будет мне покоя, пока не приведу его в исполнение. Перед глазами камни на могиле. Груда камней…

— Так нельзя, Исламбек. Вы молоды, нетерпеливы и только погубите себя.

— Двум смертям не бывать.

На Кубинской фаэтон остановился у небольшого двухэтажного дома, чуть выше тагиевской тюрьмы.

Алигейдар и Исламбек сошли, извозчик уехал.

— Куда теперь? — спросил поэт.

— Не знаю. Поброжу…

Словно боясь, что Исламбек исчезнет, Ширвани схватил его за плечо.

— В доме шесть комнат, а живу я один. Зачем вам искать пристанища? Поверьте, с вами мне будет не так одиноко. Оставайтесь. Мы сможем поговорить спокойно.

Карабаглы поблагодарил.

Через несколько дней Исламбек отправился искать работу. Это было трудно. Конечно, Ширвани — человек обеспеченный. Но сколько можно сидеть на чужой шее?

Прогрохотала почти пустая конка. Редкие прохожие медленно прогуливались, подолгу задерживаясь у каждой афиши.

Приказы градоначальника, постановления городской думы, распоряжения властей, обращения, призывы, театральные афиши…

Театр Бр. Маиловых. Дирекция П. И. Амираго. Сегодня, 27 апреля, в субботу СОСТОИТСЯ ВЕЧЕРОМ при участии известных артистов: г-жъ Дези-Денье, Янковской, Борской, г. г. Амираго, Добрынина, Шульгина, Юрьевского, нашумевшая по всему миру.

ЦЫГАНЪ ПРЕМЬЕРЪ

Музыка необычайно красива. Сюжет на редкость интересный. Все предыдущий представления «Цыганъ премьеръ» прошли с колоссальным успехом.

Начало в 8 ч. 15 м. ч.

Цены обыкновенныя. Г. г. военнослужащимъ скидка. Раненым вход бесплатный.

Завтра: утром опера-феерия

АДСКАЯ ЛЮБОВЬ

Вечером гвоздь сезона — прелестная оперетта ПОЛЬСКАЯ КРОВЬ.

Он услышал стон и шум падения. На тротуаре лежала женщина. Исламбек кинулся к ней, попытался поднять. Подошли мужчина и дама. Извинившись перед спутницей, муж-чипа надел пенсне, наклонился, пощупал пульс.

— Типичные признаки истощения. Среди рабочих дистрофия приняла катастрофические размеры. В сегодняшней ситуации трудно чем-либо помочь. Едят ячменный хлеб с листьями и отрубями. Не больше осьмушки на брата. И в супе варят траву… Так! Надо бы отправить ее в больницу, но у нас все забито. Без меня могут не принять. Знаете что, молодой человек, подгоните фаэтон, я отвезу ее сам. Кажется, приходит в себя.

Исламбек помог усадить женщину в коляску, где ее уже ждала спутница врача. Она бережно обняла больную.

Глядя им вслед, какой-то господин в демисезонном пальто заметил, небрежно попыхивая сигарой:

— Боже! Сколько хлопот из-за одной нищенки. Чем меньше их останется, тем лучше для них. Больше хлеба. Ну, этот либерал Нариманов, понятно. Но вы, прапорщик, боевой офицер…

Кровь бросилась Исламбеку в лицо.

— Лучше уходите. Вы не человек.

— Но, но, мой дорогой! Поменьше волнений. Здесь город, а не линия фронта. Слава богу, у нас еще есть какой-то порядок.

Не владея собой, Исламбек двинулся на него.

— Полиция! Милиция! — завопил человек. И не очень веря в порядок, бросился вниз но Николаевской. — Бандит, — кричал он. — Пуля по тебе плачет. Большевистский выкормыш!

Пытаясь унять нервную дрожь, Исламбек прислонился к дереву. Было тихо. Легкие, как пух, облака медленно плыли по голубой реке неба. Трепещущие в солнечных лучах листья казались бархатистыми бабочками. По стволу сновали муравьи. Один из них еле взобрался на руку Исламбека и, бросив крупинку, заметался в поисках выхода. Карабаглы с улыбкой наблюдал за муравьем, потом дунул, зачем-то сорвал с дерева маленькую ветку и присел на скамью.

— Эге, господин прапорщик! Рад видеть вас здоровым я невредимым. А поседел-то как… И красив. Наверно от женщин прохода нет… — Перед скамейкой стоял Аслан, одетый в какие-то немыслимые лохмотья и сильно обросший. На плече — старый хурджин.

Исламбек вскочил. Они обнялись.

— Салам, Аслан. Я часто вспоминал тебя там, в лазарете. Ведь ты мне теперь брат.

Они сели и закурили. Исламбек спросил:

— Ты что это так чудно одет?

— Долго рассказывать, бек. Как-нибудь в другой раз. А где ты? Работаешь?

— Нет. Пока не нашел ничего подходящего.

— Тебя что, комиссовали вчистую?

— Да. Как и тебя!

Они посмеялись.

— Правильно сделал. Хватит, пролили кровушки неизвестно за что и за кого. И помирать нам сейчас нельзя. На земле еще ой сколько работы!

— Слушай, Аслан. Ты, случайно, не этот… как его… большевик?

— А это что, плохо? Да и как ты определил? А-а… По одежде, — он расхохотался.

— Да, нет! Ты все шутишь… Или не доверяешь? Я тут на митингах разного наслушался. Но ты больше к большевикам подходишь.

— Подожди, подожди. Кажется, я найду тебе дело! Ты же боевой парень. И самое главное, людей уважаешь. Мне рассказывали, как ты ребят защищал. Ладно! Поговорю с одним человеком. Думаю, вы друг другу понравитесь. Ну, будь здоров, бек! До встречи.

— А как же я найду тебя?

— Ты запиши мне свой адрес. Нужно будет, сам найду. Да… Вот что. Если ты меня встретишь и я к тебе не подойду, сделай вид, что мы не знакомы. Олду?

— Договорились. Я буду ждать.

— Может, завтра…

— Только не завтра. Завтра я должен вернуть один долг.

Аслан торопился и не обратил внимания, как странно прозвучала эта обычная фраза.